Два крыла для Ангела

Утро субботы Анжей встретил, сидя на крыше дома. Поскольку семья Навроцких занимала квартиру на последнем этаже, в их распоряжении оказался отдельный выход на чердак. Обстоятельный глава семейства позаботился о том, чтобы создать на оказавшейся в их распоряжении части крыши уютную зону отдыха. Работники строительной компании Сержа возвели небольшой деревянный павильон, установили поилки для птиц, и высадили живые изгороди самшита в большие глиняные горшки. Это место было особо любимым матерью Боженки и Анжея. Сам он появлялся здесь нечасто, однако находиться в квартире вместе с отчимом для Анжея стало невыносимым испытанием, поэтому он пробрался в павильон и, укутавшись в плед, забрался с ногами на деревянный шезлонг. С утра накрапывал мелкий дождь, небо оделось в свинцовые тучи, с севера дул прохладный ветер, застревая в густой зелени изгороди. Анжей зябко потянул плед на плечи. Мягкая шерсть всё ещё пахла любимыми духами его матери. Дождь шелестел по крыше, убаюкивая своей монотонностью. Пальцы Анжея машинально наигрывали на подлокотнике шезлонга вторящую звукам дождя мелодию. Умиротворение внутри него не было настоящим. Искусственно созданное, оно отдавало отголоском глубоко загнанной внутрь тоскливой безысходности. Он поступал неправильно, осознавал это, но принял то, что другого выхода для него не было. Да и какая теперь разница? Апатия поглотила его всего без остатка. Не для кого и не для чего было сохранять себя прежнего, думать о том, правильно или неправильно он поступает. Он больше не мечтал и не строил планов. От осознания тщетности его метаний, нелепых трепыханий в попытке обрести желаемое, родилось отвращение к самому себе. Он больше не надеялся на примирение с Сержем, не ждал, что услышит от Божены её «прощаю», и не лелеял мысли о том, что когда-нибудь обретёт свое счастье рядом с Наримом. Он потерял всё, ради чего стоило жить — дышал и двигался только по привычке. А ведь можно было всё прекратить, раз и навсегда… Мысль вырвала из глубокого погружения в себя. Веки поднялись, согнав с бледных щёк тень длинных ресниц. Он долго, с пугающей сосредоточенностью смотрел в сторону перил, ограждавших парапет крыши. Прекратить раз и навсегда… Руки раскрыли плед, вытянули наружу тело, облачённое в тёмно-серые джинсы, чёрный гольф с высоким воротом. Волосы падали до лопаток, спутанные, нечёсаные. Он поднялся, шагнув под дождь, и направился к краю крыши. У парапета застыл, подставив лицо холодным каплям и закрыл глаза. Один шаг — и всё закончится. Его пальцы опустились на перила ограждения, обхватывая холодный металл. Лишь один шаг… — Анжей, не надо. Напряжённый голос, который Навроцкий узнал бы из тысяч голосов, вырвал его из дурмана. Сильные руки обхватили со спины, уткнули лопатками в крепкую грудь, даря ощущение тепла и жизни. Галлюцинация была такой реальной, что сердце защемила боль, прорвавшись даже сквозь химический заслон «ничего не чувствования». Его развернули, обняли, прижав щекой к гулко стучавшему сердцу. Анжей не открывал глаз. Если он откроет их, его мираж исчезнет, он снова будет стоять на крыше, под осенним дождём — один. Пальцы коснулись его губ, ужалили удовольствием, вызвав дрожь. — Ещё, — прошептал жадно. Но дождался не пальцев — их заменили губы. Отметили лоб, оставили след на веках, и накрыли рот, вызвав у Навроцкого еле слышный жалобный стон. Анжей вжался в одуряюще пахнущее родным тело, напитываясь его силой и пробуждаясь, впустил язык между зубов. Его подняли на руки, вернули под крышу павильона, опустили на шезлонг, укутали в плед. Он заскулил, позволяя огладить ладоням свои рёбра, сосредотачиваясь на остром чувстве нахлынувшего наслаждения, ощущая пульсацию сразу двух сердец. Мягкое нажатие руки заставило раздвинуть ноги, принять на себя вес чужих бёдер с таким же плотным комом возбуждённой плоти в паху. — Давай же… Анжей вздрогнул, услышав собственный, севший до хрипа голос, и раскрылся навстречу, чувствуя, как поползла по венам дурманящая истома. Рванув застежку ремня, свою и его, сжал ладонь на затвердевшем члене своего наваждения, торопливо провёл подушечкой большого пальца по влажной головке, и поднял руку к лицу. Выдумать вкус. Запомнить навсегда. Потому что в реальности с ним этого никогда не случится. Пальцы легли на губы, и он, встрепенувшись, широко открыл глаза, ощутив не просто жар собственной кожи, а терпкий, живой вкус чужого возбуждения. Нарим, получив тычок в грудь, едва не слетел с шезлонга. Анжей резко сел, судорожно натягивая на голый живот плед. — Ты — настоящий! — его голос звенел от страха. — Да уж определённо не игрушечный, — Тариз перетёк на корточки, не спеша спрятать торчащий колом член. А глаза Навроцкого смотрели именно туда, сами тянулись к его плоти, чей вкус он всё ещё ощущал на губах. Он отполз назад, нервно выпалив: — Прикройся. Тариз, смешавшись, покраснел, потянув молнию. — Прости… Я думал, тебе понравилось. — Ты так уверен, что знаешь, что мне нравится? — взвинченно оборвал он, досадуя на самого себя. Как можно было принять Тариза за мираж? Не фантом же принёс его на шезлонг?! Он определенно сходит с ума! — Как ты попал сюда? — спросил, нагребая чёлку на глаза, только бы тот не видел его расширенных зрачков, делавших его взгляд бездонно-чёрным. — Лена впустила? Нарим помотал головой. — Я прошёл по карнизу. Навроцкий, похолодев, метнул взгляд за его спину. Павильон был огражден от остальной части крыши высоким забором. Пробраться на ограждённую часть можно было, пройдя несколько метров по карнизу. Карниз был не шире двадцати сантиметров, ограничиваясь слева совершенно гладкой стеной, а справа — обрываясь в пустоту провала четырнадцати этажей. — Ты… — он задохнулся запоздалой паникой, — … с ума сошёл? Ты хоть понимаешь, что запросто мог сорваться?! Нарим расплылся в широкой ухмылке: — Боишься за меня? — Я боюсь за себя! — в сердцах взвился Навроцкий. — Мало мне всего того, во что я успел вляпаться, теперь ещё за твою дурную башку, разбитую об асфальт, к ответу бы призвали! — Значит, всё-таки я тебя волную, — Турок довольно хмыкнул. — Плакал бы на моих похоронах? — Идиот, — он со стоном закрыл лицо ладонями. В голове всплыло то, что он целовал Тариза, держал в руках его член. За свою храбрость стало невообразимо стыдно, тело вновь окатило не вовремя вернувшимся возбуждением. — Зачем ты вообще пришёл? — глухо спросил, опуская руки. — А как иначе с тобой поговорить? — Нарим посерьёзнел. — Ты не ходишь в школу уже два дня. — Хожу… — вырвалось прежде, чем успел сомкнуть зубы. Навроцкий отвернулся. — Неважно… Я не хочу говорить. Признаваться в том, что последние два дня приходил в школу, только чтобы отсидеться в котельной, не станет. — Но поговорить-то надо, Анж. — О чём? — О том, что происходит с нами… — «Нас» больше нет, Нар, — сосущая пустота в душе вернулась. Ему нужно было избавится от неё, и теперь он знал, как. Нашёл свой способ. — Мне надо идти, — он поднялся. Нарим удержал его, ухватив за запястье. — Скажи, когда ты лгал мне, Анжей? — Я тебя не понимаю, — он дернулся, пытаясь освободиться, однако Тариз был сильнее. — Пусти. — Не раньше, чем услышу ответ. Навроцкий вздохнул: Турок не отпустит, был упрямым. Что ж, он ответит, и уйдёт. — Чего ты хочешь? — Что я значу для тебя? Я и Тимофей? Его губы прорябило гримасой. Вопрос Нарим выстроил неправильно. Не следовало ставить два имени вместе. — А что Тимофей значит для тебя? — Я люблю его, — спокойно сказал Тариз. В груди Навроцкого разрослась боль. Вот так просто — «я люблю его» и остатки его надежд осыпались ранящими осколками. — Ясно, — он провёл ладонью по лбу, виски словно сдавило тисками. — Ты не ответил на мой вопрос, — Турок смотрел, не отрываясь. — Я ответил на твой вопрос, а вот ты на мой — нет. Навроцкого хотелось поцеловать, вновь прижаться к губам и не отпускать. Анжей освободил руку. Тариз совершил вторую ошибку. Желаниям нужно было следовать, но он не стал, и Навроцкий сделал шаг назад. Отвернувшись, сжал кулаки — тонкий, напряжённый как струна. — Вы оба для меня ничего не значите, — произнёс ровным, лишенным эмоций тоном. Его лица Турок не увидит — глядя в глаза Нарима, он не смог бы солгать. — Будь добр, спустись по лестнице, — попросил, не оглядываясь, — Лена тебя выпустит. Моей семье достаточно своих бед, чтобы отвечать ещё и за твою глупую смерть. — Анжей… — Оставьте меня в покое, — тоска всё-таки прорвалась в голос, но тут же исчезла. Следовало уйти, пока он себя контролировал. Ему удалось добраться до двери, ведущей с крыши на этаж. Не оборачиваясь, кусая губы и молясь, чтобы он его остановил. Нарим совершил третью ошибку — не остановил. Анжей ступил на металлическую лесенку. Помедлил, прислушиваясь — шаги позади не звучали. От волнения его затошнило. Тариз за ним не шёл. Он вдруг понял почему, и, распахнув глаза, рванул обратно на крышу. Выбравшись наружу, Анжей побежал к павильону. Павильон был пуст. Вскинув голову, Навроцкий ахнул, увидев макушку Турка, мелькнувшую за краем парапета. Упрямец не пожелал воспользоваться его приглашением — отправился в обратный путь по смертоносному карнизу. Ноги сами понесли его к стене. У перегородки стояла этажерка с цветами, он взлетел по ней, по горшкам, шепча как заведённый: — Дурак, дурак ненормальный… Распластавшись животом на парапете, Навроцкий впился взглядом в Тариза, медленно передвигавшегося по карнизу, и зажал рукой рот, чтобы не закричать. Крикнет — и вспугнёт Нарима, став причиной гибели того, кто был ему дороже собственной никчемной жизни. Анжей, не дыша, следил за Турком. Ветер трепал крашенные красные пряди, напряжённые пальцы цеплялись за кромку ограждения. — Только не упади, — он, частя, зашептал заученные с детства слова молитвы: Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix… Защити его, Святая Мария. Мне больше не надо, только бы Нарим дошёл… — и облегченно выдохнул, увидев, как Турок спрыгивает на крышу с другой стороны. — Спасибо, — он уткнулся лбом в серую пыль, и сполз обратно за мгновенье до того, как Тариз оглянулся в сторону покинутого им павильона. Анжей вернулся в квартиру в полном истощении сил. Стянув кроссы, направился в свою комнату, но голос Навроцкого-старшего остановил его у самой двери. Оборачиваться на отчима не стал, просто застыл в ожидании продолжения. Серж велел ему зайти в гостиную. Меньше всего Анжею хотелось сейчас говорить с Навроцким-старшим, только выбора у него всё равно не было. Повернувшись, он вошёл в гостиную вслед за главой семьи и увидел сидевших на диване Лену с Яном. Анжей вопросительно поднял брови — Квятковская на его безмолвный вопрос пожала плечами, показав, что причину «сборов» не знает. Серж опустился в свое любимое кресло у окна, Анжей занял место как можно дальше от остальных, на пуфе у входа. Некоторое время все молчали. Лена с озабоченностью рассматривала осунувшееся лицо Анжея. Тот горбил спину, словно хотел стать меньше, незаметнее. — Божену проконсультировал профессор Кадышев — отечественное светило детской хирургии, — заговорил Серж, — по его словам, дальнейшее лечение Божены у нас в стране необходимого результата не даст. Лена ожила первой, задав вопрос: — Что он советует? — Профессор связался с клиникой в Германии, со своим коллегой. Тот советует перевести Божену в клинику в Дюссельдорфе. Ей предстоит пройти ещё несколько операций. Лечение будет дорогим. — Серж сделал паузу, глядя на пасынка. Потрясённый мальчишка смотрел на него широко распахнутыми глазами. — Я продаю часть акций в компании и передаю временное управление партнерам. Делами Божены и компании заниматься одновременно я не смогу. Квятковская нахмурилась: — У Анжея выпускной класс. Сорвать его сейчас за границу… — Анж останется здесь, — перебил Навроцкий-старший. — В Германию летим лишь я и Божена. Ян, я рассчитываю на твою помощь. Побудешь за старшего в доме. Последишь за порядком. Моравский, встрепенувшись, выпал из лихорадочных размышлений на тему того, чем ему грозит такой поворот событий. Воспряв, он взглянул на родственника с огнём собачьей преданности в глазах. Похоже, выбрасывать его на улицу не собирались. — Конечно, Серж, ты можешь на меня положиться, — с готовностью подтвердил он. — Я выдам тебе необходимую доверенность, а тебя, Лена, попрошу остаться и помочь Яну. Анжей не должен запустить учебу. Надеюсь, лечение не займёт более полугода, и мы вернёмся с хорошими новостями. — Я не буду видеть сестру? Тихий отчаянный шёпот Анжея прервал его речь. Серж переключился с Лены на пасынка. Новость Навроцкого разом снесла остатки плотины, что удерживала Анжея от нервного срыва. — Кто ещё меня не бросил? — со смешком вопросил он у пространства. — Есть желающие заявить миру, что я никому не нужен? — Анжей… — мягко позвала Лена. Он вскочил на ноги, с силой впивая ногти в кулаки. — Возьми меня с собой, — попросил он у Сержа звенящим от стремительно надвигавшейся истерики голосом, — хочешь, корми меня раз в день, я всё равно много не ем, только возьми с собой. Не оставляй меня здесь, не забирай у меня Божену! — Это не обсуждается, — сухо отказал мужчина. — Ты достаточно взрослый, чтобы прожить без моей опеки полгода. Я буду заниматься только Боженой… — А я, значит, побоку?! — заорал он. — Ты… — Серж задохнулся яростным вздохом. — Эгоистичный ребёнок, сравниваешь себя с Боженой? Квятковская поднялась с дивана. — Пожалуйста, успокойтесь оба. Анж, ты не останешься один, с тобой буду я … — Лучше бы я сдох маленьким… — слезы брызнули на его щёки, отчаянно горькие. — Я надеюсь, что у Боженки всё будет хорошо… А на меня … Можете все обо мне забыть! — Анжей… — Лена всплеснула руками. Он, развернувшись, выбежал из гостиной. Хлопнула дверь, щёлкнул замок. Домработница двинулась было за ним, но Серж её остановил. — Пусть поистерит в одиночестве, — рассерженно велел он. — Мне надоели его выходки. Ему следует встать взрослым. — Он просто боится остаться один. И боится за сестру. — Если бы он думал о ней больше, то она бы не лежала сейчас… Глава семьи, скрипнув зубами, умолк. Мнение Квятковской на этот счёт он уже знал. — Я принял решение. Если оно тебя не устраивает, я дам тебе расчёт и премиальные. Ты можешь не брать на себя лишних обязанностей. Осуждать не стану. Ян с интересом перевёл взгляд на Квятковскую. Такой вариант его бы устроил в полной мере. Остаться одному с Анжеем… Моравский изо всех сил надеялся, что Лена согласиться и уйдёт. Глаза девушки перекочевали на блондина. С этой крысой она Анжея не оставит. — Мне не нужен расчёт, — разочаровала она Яна. Навроцкий-старший удовлетворенно кивнул. — Значит, все вопросы решены. Самолёт заказан на среду. Необходимые бумаги я оформлю до вторника. Твоё жалование, Лена, я повышу вдвое. — Не нужно, — отказалась она, разглаживая ладонями фартук, — сейчас для тебя будет важна каждая копейка. Брови Сержа удивлённо стрельнули вверх. Когда они перешли на «ты» — не помнил, однако поправлять её не стал. Квятковская пошла на выход. Моравский проводил её пристальным взглядом. Фамильярное «ты» отметил, как и Навроцкий, и скрипнул зубами. Наглая сучка, забыла своё место. Ничего, он ей его напомнит. Теперь в доме главным будет он. Выйдя в коридор, Лена направилась к комнате Анжея. Девушка тихо поскреблась в дверь. — Открой мне, детка. Лежавший на постели свернувшись в клубок, Анжей не пошевелился. Тёмные ресницы, чуть вздрогнув, разошлись, явив расфокусированный взгляд с большими, разросшимися во всю радужку зрачками. На покрывале, рядом с поцарапанной ладонью рассыпалось его успокоение — два десятка белых пуговок-таблеток. Его нового призрачного счастья. Анжей закрыл глаза. Не дождавшись ответа, Лена ушла.