Два крыла для Ангела

— Нар… Его мягко трясли за плечо чьи-то пальцы, оставляли на коже отпечатки прикосновений, от которых по телу разливалась волнующая теплота. — Нарр, проснись. Тариз шевельнулся, выныривая из глубокого сна, едва сознание донесло понимание того, кто произносит его имя. Анжей. Только Навроцкому было позволено перекроить его имя на свой лад, вкладывая в коротенькое сокращение грассирование «р», что с детства будило в нём, глубоко внутри, будоражащие ощущения. Раскрыть глаза с первой попытки почему-то не удалось. Пудовые веки никак не желали подниматься. Тело налилось тяжестью, что-то давило на его грудь у сердца, заставляя прилагать усилия в попытках вдохнуть полной грудью. Мир то возникал в щелях глаз под прыгающими веками, то вновь схлопывался в темноту. Ладонь Анжея легла на его щёку, успокаивая. Он, потянувшись, перехватил запястье, обвитое кожаным браслетом, украшенным вставкой из прохладного металла. Браслет он подарил Анжею на шестнадцатилетие, и сделал его собственными руками. Вырезал основу из старого отцовского ремня, долго гонял по магазинчикам, отыскивая вставку — обязательно совушку, обязательно с хохолком, и подходящие заклепки. Заклепки нашёл быстро, а вот совушку… Нужной нигде не обнаружил и, отрыв у отца в кладовке набор для чеканки, раскатал под прессом тонкую пластинку меди и долгие пять дней выбивал рисунок, выводил завитушки и чёрточки и впаивал крохотные синие кристаллы на место совиных глаз. Подарку Анжей обрадовался, как ребёнок. Расчувствовавшись, обнял и тут же надел на запястье, попросив застегнуть заклепки самому. Нарим, раздув грудь голубем, принялся застёгивать ещё туго входившие в пазы застежки, касаясь нежной кожи на внутренней стороне его запястья. В голове мелькнула и погасла мысль, что он окольцовывает Анжея, как птицу, метит, обозначив своим, и мысль вызвала чувство правильности происходящего. По-иному и быть не могло. И браслет Анжей носил, не снимая, заведя привычку задумчиво поглаживать совушку кончиками пальцев в минуты, когда уходил в себя. Глаза раскрыть вышло лишь до половины, показав плавающую в дымке комнату. Нарим не сразу понял, где находится, мозг работал через силу, но лицо Навроцкого отыскал сразу. Анжей склонился над ним, улыбаясь так, как умел улыбаться только он, одновременно сочетая в изгибе губ печаль и радость. Чтобы понять, что чувствует, следовало поднять взгляд выше и встретить безбрежную синь «в зеркалах души». — Ты знаешь, что они у тебя в крапинку? — как-то сказал Тариз Анжею, лежа рядом с ним на пляже у реки, глядя на плескавшегося в воде Тимофея. — Кто? — не понял Анжей, забрасывая в воду мяч: Сафронов словил его в прыжке, в воздухе и плюхнулся обратно в воду, подняв тучу брызг. Навроцкий смахнул с лица попавшие туда капли. — Глаза. У самого зрачка — фиолетовые точки в протуберанцах. Анжей, опираясь на локти, покосился на него, иронично задрав бровь. — И как ты их там рассмотрел, человек-рентген? — Я твои глаза узнаю из тысячи, — Тариз, задумавшись, смотрел в лицо Анжея. — В родном не обмануться, — и добавил, почувствовав себя неловко от того, что выдал, переводя всё в шутку. — Просто таких пучеглазок больше нет. Анжей с деланным гневом ударил его коленкой в коленку и, пряча улыбку, поднявшись, направился к реке, к звавшему его Тиму. Так когда же он понял, что любит его? В тот момент, когда посчитал все крапинки на дне завораживающей синевы? Или ещё в песочнице, когда небесное создание с оранжевым ведерком крушило возведённые им стены песчаной крепости, подбираясь к его сердцу? — Я люблю тебя, — попытался вытолкнуть он сквозь сомкнутые губы, потянувшись к Анжею, гладившему его щеку. Но тело продолжало бастовать, отказываясь подчиняться его желаниям. Губы так и не разомкнулись, слова остались внутри, бессильно колотясь о стенки горла, а Анжей, вдруг поднявшись с колен, отступил назад. — Гляди, что у меня есть, — произнёс он с радостным нетерпением, и Тариз ахнул, увидев развернувшиеся за спиной друга крылья. Белоснежные, протянувшиеся едва не на всю комнату от стенки до стенки. Навроцкий раскинул руки и Нарима обдало волной прохладного воздуха. — Я нашёл, что искал, — сказал Анжей, любуясь крыльями. — И мне пора вернуться домой. Здесь я больше не нужен. Поняв, что сейчас произойдёт, Нарим закричал «нет!» — отчаянно, горько, и дёрнулся к нему в попытке удержать, но не успел — пальцы ухватили пустоту. Перья, отливавшие серебром, промели пол, и сильные крылья отправили Анжея в провал потолка, открывавшего вид на усыпанное звёздами ночное небо. Тариза выбросило из сна с хриплым стоном, прорвавшим тишину. Задыхаясь, он попытался сесть и обнаружил спавшего на его плече Тимофея. Именно он давил на грудь у бешено колотящегося сердца, сжав в кулаке футболку Тариза. Упав обратно на подушку, Турок провёл дрожащей рукой по лбу. Кожу укрывала испарина пота, его мелко потряхивало. Перед внутренним взором всё ещё стояла картина — Анжей взмывал в воздух и растворялся в чернильной темноте. — Плохой сон? Он встрепенулся, услышав тихий голос Тима. Лиса он всё-таки разбудил. Сафронов сел рядом, скрестив ноги на манер восточного божка. Карие глаза внимательно смотрели на Тариза. Нарим качнул головой, подтверждая: — Очень. — Расскажешь? — Не стоит, — уклонился он, потянув сбившуюся футболку вниз, пряча внушительный синяк на рёбрах. — Как я здесь очутился? Спальню, отведённую ему в гостевом доме Рамзина, уже «опознал». Вот только как оказался в ней — не помнил. Последнее, что сохранила его память, было то, что Клара сбривала ему волосы вокруг сочившейся кровью раны на голове. Дальше зиял провал. — Охрана принесла. Клара тебя укольчиком вырубила. Твоя маман разрешила быть твоей сиделкой на ночь, — он смущенно улыбнулся, — только я и не заметил, как уснул. Нарим рассеяно слушал журчание его голоса, вспоминая сон. Что он означал? Анжей уйдёт от них? Страх укрыл удушающей пеленой, вновь вызвав усиленное сердцебиение. Как вышло, что он не нашёл слов удержать его? Почему не сказал, что любит до безумия и позволил уйти в небеса? Тошнота поднялась к горлу и тут же отхлынула, ухнув вместе с желудком в пустоту. Тариз резко сел и Тимофей проницательно сунул ему оставленный у кровати пластиковый таз. — У тебя сотрясение. Можешь блевать, я потом всё уберу. Нарим качнул головой. Тошнота отступила, а вот страх остался. — Ты видел Анжея? — Навроцкие ночуют в хозяйском доме. — Анжей стоял на крыльце. Тимофей нехотя подтвердил: — Да. Нарим помнил лицо Анжея — испуганное, с глазами, полными тревоги. Губы Навроцкого дрожали — в страхе за него. Но — не сел рядом, держа за руку, как Тимофей, пока штопали его дурную голову. — Нар, — Лис обеспокоенно следил за замершим Таризом, — не зависай. Он, отмерев, успокоил: — Я в порядке. Задумался просто. — О чём? — ответ «только бы отстал» напряжения, застывшего внутри, не снял. Тимофей чувствовал себя натянутой до предела струной. Тронь — задребезжит и лопнет. Тариз отвечать не стал, в смятении рассыпанных мыслей вопроса рыжика просто не услышал. Турок сполз с постели и потянул себя в сторону ванной комнаты. Дверь закрылась, отгородив его от Тима. Того, как Сафронов упал спиной на подушки, закрывая лицо ладонями, Нарим не увидел. Ванная встретила его прохладой кафельных стен и запахом дезинфектора. Открутив воду в сверкавшем розовым перламутром умывальнике, Тариз оперся на него руками, рассматривая глядевшее на него из Зазеркалья незнакомое лицо. Хмурое, с налитой синяком скулой и запавшими в тени глазами. Во рту стоял привкус металла. Задрав губу, Нарим обозрел взявшийся корявым «шрамом» прокус на кончике языка. Как «тяпнул» самого себя зубами в пылу драки, не помнил. Справа, чуть выше виска, зиял провалом в отрастающих черно-красных языках волос выбритый участок кожи с аккуратной заплаткой лейкопластыря. Тариз, морщась, содрал футболку, тело ныло болью в местах, где он ловил собой удары ног. Наибольшее их количество пришлось на спину. Отбросив мятую одежку, долго рассматривал себя в зеркале, осторожно крутя торсом, поднимая локти. Его туловище напоминало нелепую детскую разукрашку, начатую и брошенную. Рядом с жёлтыми пятнами старых синяков расцвели новые — зловеще синюшные. Под спортивками обнаружились синяки на голенях и бёдрах. Натянув штаны обратно, он сунул ладони под струю, плеснул водой в лицо и смёл пятерней брызги с волос. В голове прояснилось только отчасти. Мысли продолжали метаться в судорожной попытке осмыслить, что он делает не так, если всё им построенное рушится, едва обретя основу. Пришло время признать, что вся его убежденность в том, что достаточно лишь любить, чтобы обрести своё счастье, попахивала наивностью. Одной любви было явно мало, чтобы удержать рядом с собой Анжея и Тимофея, дать им веру в то, что они имеют шанс на общее будущее. Похоже, в него верил только сам Тариз. Тимофею с Анжеем требовалось нечто большее, чем простое «люблю». И если он не поймёт в ближайшее время, что же делает неправильно, он потеряет их обоих. В дверь робко поскреблись. Сафронов попросил его впустить. Он распахнул дверь — Тим стоял у порога, заминая губы под зубы. — Нар… я волнуюсь за тебя. Я знаю, нельзя нарушать личного пространства, и всё такое… Нарим, прервав его лепет, подтянул к себе за руку. — Нарушай, — велел он, вороша дыханием рыжие пряди на лбу Лиса, — сколько влезет. Тимофей, прижатый к голой груди Турка, прерывисто выдохнул. Щёки стремительно покраснели, окативший от макушки до пяток жар пустил дрожь в ноги. — Нарим, я знаю, что я как с боку припёка… — Помолчи, — заткнул он, — сперва послушай, — Тариз рывком подсадил его на умывальник и впечатался животом в пах между широко разведённых коленок. — Ты считаешь себя лишним. Ты, осёл эдакий, решил, что не нужен. Вбил себе в голову, что-то ли мне с Анжеем мешаешь, то ли я тебе с ним же… — Нар… — Я не закончил, — поднажал Турок. — Всё непросто, всё совсем непросто, потому что и ты, и я втрескались в Анжея по самые уши. И приняли то, что судьба, любящая подшутить, кроме любви к Навроцкому, наградила нас ещё одним чувством. К тому, кто по идее должен был стать соперником. Тимофей всхлипнул, опуская голову. Тариз поднял его лицо вверх за подбородок — сейчас ему было нужно смотреть в глаза Сафронова, а не на его сверкавшую бликами золота макушку. — Я это принял. Я осознаю, что чувствую к вам обоим, Лис. Знаю, в чём разница между вами, и в чём вы для меня абсолютно равны. Я за вас умереть готов, если потребуется. Но я не могу решить за вас, нужно ли нам быть вместе. Сафронов молчал, не отводя взгляда. Осознавал и анализировал сказанное. — Я не лишний? — выдохнул тихо. — Нет, — уверенно ответил Тариз. Мгновенье Тимофей ещё держался, прежде чем маска напряжения на лице треснула, явив облегчение, что тут же сменилось радостью. Сафронов обвил шею Тариза, стиснув с такой силой, что тот охнул, повалившись вперёд, прижимая его к зеркалу лопатками. Рама зеркала закачалась. — Осторожнее… — Нарим подхватил её под край, — разобьём — семь лет счастья не видать. — Моего счастья никто не отнимет, — Тимофей в избытке чувств рассмеялся, уткнувшись в его плечо. И, тут же отстранившись, нервно облизнул губы. — Дашь мне пять минут? Пояснять для чего, было не надо — на дне медовых озер Сафронова расцвело такое буйство, что впору было под холодный душ вставать. Нарим вздохнул, мысленно пробежавшись по покрывавшим его боевым отметинам. Будет больно. Да только как отказать, когда сам заявил, что умереть готов ради него и Анжея? — Ты, если… не хочешь… — спохватился Тим, покрываясь румянцем. Предлагался, как… Хвала богам, не успел обидеть себя поганым сравнением — Нарим притянул обратно и, обхватив за затылок пятерней, поцеловал, да так, что натянуло сладостным напряжением каждый нерв. — К чёрту твои пять минут… — прохрипел Тариз, оторвавшись от него, чтобы упереться лбом в лоб, и смял в ладонях уютно устроившийся на его руках задок. Тимофей обвил его бёдра ногами, приклеился всей поверхностью, млея от ласки ползавших по спине ладоней Тариза. Сегодня он будет с Наримом, точно зная, чьи губы метят его, утверждая право называть своим. — Отнеси меня, — простонал он, укрывая лицо на плече Турка, — сам не дойду… Ноги не удержат. Нарим, добравшийся до розовых отметин сосков под задранной майкой Тимофея, поднял голову с шалыми глазами, и, перехватив рыжика под округлости ягодиц, переместил их в спальню. *** Ночи бывают удивительно долгими, с непрошеной бессонницей и мельтешением мыслей. О тщетности своего бытия, сожалениях о том, что так и не сбылось, и бесполезным советом в конце верить в лучшее и попытаться всё изменить. Бесполезного, поскольку прошлое неизменно, как и последствия принятых в нём неправильных решений. Клара Матусевич, баюкая щёку на бокале с янтарным вином, сидела, протянув ноги к огню камина в гостиной хозяйского дома Рамзина. Одиночество, окружавшее её по ночам, давало отличную возможность развить в себе философа-трезвенника. Сегодня женщина решила изменить своим привычкам, для разнообразия став философом в подпитии, и, захватив на кухне бутылочку «Мерло», засела в кресле. Особый день требовал особых мер, чтобы его пережить. Через пару часов станет легче. Рассвет трансформирует печальную дату в ничем не примечательный следующий день, и она вновь сможет дышать в полную грудь, закрыв двери в ту часть прошлого, что выкрасило этот день в цвета крови. Жорж ушёл от неё час назад, так и не упросив пойти лечь спать. В этот день они никогда не говорили друг с другом о том, что случилось два десятилетия назад, установив молчаливое табу на воспоминания. Легче не становилось, но так они не растравливали старые раны. — «Как тиха эта ночь… Всё сидел бы без дум, да дышал полной грудью, да слушал. И боишься, чтоб говор какой, или шум этот чудный покой не нарушил. Но покоя душе моей нет… Его прочь гонит дума печальная…», — Матусевич запнулась, забыв окончание стихотворения, и вздрогнула, услышав его продолжение из других уст. — «Мне иная припомнилась ночь — роковая, прощальная». Женщина вывернулась в кресле, чтобы увидеть стоявшего на пороге комнаты Навроцкого-младшего. Клара усмехнулась: — Знаешь Апухтина? Он, поколебавшись, присел на подлокотник стоявшего у стены дивана. — Немного. Матусевич, проверяя его, продолжила не по порядку: — «То сарказмом звучали, иронией злой, то, как будто ища мне мучения нового, замолкали искусно порой, чтоб не дать объясненья готового. В этот миг я бы руки с мольбою простер: «О, скажи мне хоть слово участья, брось, как прежде, хоть ласковый взор, мне иного не надобно счастья!» Анжей, подхватив, продолжил: — «Но обида сковала язык, головой я бессильно поник. Всё, что гордостью было, в душе подымалося; всё, что нежностью было, беспомощно сжалося, а твой голос звучал торжеством и насмешкой, терзал ядовитою над моим помертвелым лицом, да над жизнью моею … — он сделал паузу, чтобы без эмоций закончить, — разбитою… Матусевич поджала губы, пожалев о том, что решила проверить парня. Не стоило подначивать его продолжить стих, что заканчивался так созвучно происходящему в его душе. — Прости, — покаянно произнесла она, умнея «задним числом». Он перевёл затуманенный взгляд на женщину. — За что? Вы ни в чём передо мной не виноваты, — и сменил тему. — Я искал вас, Жорж сказал, что лучше сейчас вам не мешать, но у меня мало времени. — Мало на что? — Клара нахмурилась, отмечая профессиональным взглядом застегнутые не в те петли пуговицы рубашки, нечёсаный волос парнишки и упорное нежелание смотреть на собеседника. — Ты хорошо себя чувствуешь? Оба её вопроса он оставил без ответа. — Вы ведь останетесь? — спросил он. — Присмотрите за ним? Матусевич отставила бокал на столик. — Ты говоришь о Нариме? — Да, о… — он замолчал, уставившись на притянувший к себе огонь в камине — алые с оранжевым языки плясали над живописно выставленными горкой и уже прогоревшими поленьями, — Нариме. — С ним всё будет в порядке, его знатно отделали, но он — парень крепкий, обошлось без серьёзных повреждений. Больше хлопот доставила мама Нарима, а не он сам. Пришлось дать ей сердечное и тоже уложить в постель. — У Нара чудесная мама, — он глубоко вдохнул, чувствуя, что силы заканчиваются. Усталость давила на плечи, подпитываемая изнутри не отпускавшей тоской. — Моя мама тоже была чудесной. И доброй. Матусевич состроила напряженную улыбку. — Верю. — Думаете, она бы… — Анжей поднёс руку ко рту, зажал между ногтями большого и указательного пальца краешек нижней губы, сжал до острой боли и, тут же выпустив, договорил на одном дыханье, — приняла бы меня таким? Или я разочаровал бы её? Клара смешалась. То, что грызло мальчишку, было глубоко личным, выплеснувшееся из него под влиянием крайнего волнения, штормившего его нутро. Вот только имела ли она право «расписываться» за незнакомую ей мёртвую женщину? — У меня нет детей, Анжей, — вырвалось наружу прежде, чем она, поддавшись никому не нужному морализму, начала спор сама с собой, — так уж вышло. Но я уверена в том, что твоя мама гордилась бы тем, что вырастила такого сына. И — нет, она бы не разочаровалась в тебе. Гордилась бы и любила. Он, опустив голову, мелко затрясся, давя подступившие слишком близко слезы. — Я… скучаю по ней. — Я тоже скучаю по маме, — быстро подхватила она, следя за тем, как он пытается справиться с эмоциями, жалея, что позволила перетечь разговору в это русло, и вместе с тем понимая, что, может, и надо, чтобы прорвало парня хорошими слезами. Уж слишком он хотел быть сильным, забыв, что слабость позволительна всем, а слезы даются в излечение. — И по Марку. Сегодня день, когда он погиб, — она сама не знала, зачем рассказала ему об этом, почему вдруг совершила «при про кво», но почувствовала удивившее её облегчение. Анжей, слушая её, провёл тылом ладони по виску. — Мне жаль вашего брата. — Мне тоже… — она мотнула головой, как китайский болванчик, — жаль, что он не нашёл сил жить дальше. Не подумал о том, кого оставляет. Знаешь, — женщина на секунду зажмурилась, прежде, чем решилась выдать, — я сержусь на него гораздо больше, чем жалею. Жорж бы не простил меня, услышь он, что я думаю, только от себя не убежать. Я сержусь на Марка, который, уйдя, забрал с собой от каждого из нас по куску того доброго, что мы имели. Выхолостил душу Вика, загнал под его каблук Жоржа, а меня… — она сделала паузу, — …отучил улыбаться. До сих пор толком не помню, как это делается. — А если он не мог по-другому? — Мог! — резко выпалила женщина, заставив его вздрогнуть. — Должен был хотя бы попробовать… — Ему было ради кого жить дальше. А он позволил сломавшим его скотам искалечить не только его самого, но и нас. Матусевич нагнулась за бокалом. Уцепилась в холодное стекло — пить при подростке было стыдно, в горло не лезло, и женщина жалобно глянула в его сторону. — Иди, милый. Ложись спать, мне одной побыть надо. Он послушно поднялся и направился к двери, но у порога его вновь окликнули. Анжей развернулся, глядя на тёмный женский силуэт на фоне трепетавших теней, отбрасываемых пламенем. — У тебя тоже есть, для кого жить, — сказала Клара. — Не забывай, что ты меняешь их жизни так же, как и они твою. Не отказывай им в праве быть рядом. Перекрой ими всё то плохое, что случилось с тобой. Анжей, не ответив, вышел из гостиной, оставив её в требуемом одиночестве. В коридоре Анжей прислонился к стене. В сознании прокручивало последние слова Матусевич. Взрослые ведь всегда правы… Или правы почти всегда. Он потянулся к своему запястью, сжал руку вокруг браслета с совушкой. Пальцы коснулись медяшки, скользнули по чеканным линиям. Браслет он отыскал в сумке, собранной для него Сержем. Навроцкий-старший знал, что пасынок носил его почти не снимая, и бросил безделицу к вещам. Отрыв браслет на дне сумки, Анжей долго сидел на полу, сжимая нехитрое украшение, подаренное Наримом. Почувствовал ли Тариз, как забилось сердце Анжея, когда обвивал его руку полоской кожи? Вряд ли, а вот как забила в нём фонтаном радость, затопив ощущением полного счастья, Навроцкий-младший помнил. И ведь не нравились ему на самом деле совы, просто брякнул как-то в компании Нарима, что хотел бы иметь украшение с совушкой, и чтобы обязательно с синими камушками глаз и хохолком. Если уж кого и выбрать в свой тотем, то лучше таких же «пучеглазых», как он, пернатых. А про себя загадал, как девчонка на ромашке, если раздобудет Нарим для него совушку, значит, точно его, Анжея, полюбит. Вдалеке коридора хлопнула дверь, и он отлип от стены. У лестницы возник Навроцкий-старший в пальто, неся на плечах эполеты из снега. Заметив Анжея, мужчина остановился. — У меня отличная новость. Пойдём, расскажу. Анжей послушно направился за отчимом на второй этаж. — Что за новость? — спросил он, когда оба они оказались в его спальне. Навроцкий-старший открыл было рот, но, услышав звонок своего мобильного, прервался. Достав телефон, Серж увидел уже седьмой вызов от своего секретаря — Марии. Предыдущие шесть не принял, игнорировал и этот вызов, отключив приём звонков. Перезвонит позже сам, сейчас ему было не до дел компании, что отлично существовала и без него. — Билетов на прямой рейс в Германию на сегодня нет, — сообщил он, — однако есть на Варшаву. Я забронировал два места. Вылет в одиннадцатом часу утра. — Уже завтра? — Да. Уже завтра ты увидишься с Боженой. Амаль сказала, что она начала понемногу говорить, — улыбка у Сержа вышла несколько нервной, — она спрашивает о тебе и обо мне. — А о маме? Навроцкий-старший поджал губы. — Божена не знает о гибели матери. Анжей потрясённо моргнул. — Она ничего не помнит об аварии, — пояснил глава семейства, — и всему будет учиться заново. Ходить, говорить. Придёт время, и я расскажу ей о том, что произошло. Но не сейчас. Сумеешь поддержать меня в этом? Он заторможено кивнул. — Вот и хорошо, — Серж с преувеличенной бодростью хлопнул в ладоши. — Нужно собирать вещи. Я попрошу Айнура закинуть нас в аэропорт и забрать машину. Ложись и постарайся заснуть. Я разбужу тебя в семь. Потрепав его волосы, Навроцкий-старший ушёл в свою комнату. Анжей опустился на кровать, ощутив, как предательски дрожат колени. Просидев в неподвижности несколько минут, он поднялся и потянулся к лежавшей на постели куртке. Одевшись и обмотав шею шарфом, Навроцкий-младший выскользнул за дверь. У выхода из дома прохаживался незнакомый ему охранник, он опасался, что ему не позволят выйти, но парень лишь покосился на него, пока он открывал замок. Ночной воздух окутал тело холодом. Слабый морозец куснул за щеки. Анжей запахнул полы куртки, сунув руки под мышки. С утра шёл редкий снег, непривычный для этой поры года, слишком ранний, но природа не спрашивала у человечества позволения вести себя так, как ей того хочется. Сунув нос в шарф, Анжей ступил с крыльца на белое полотно. Гостевой дом притянул его взгляд маячками горевшего света в нескольких окнах второго этажа. Если спальни там размещались как и в хозяйском доме Рамзина, это наверняка были окна комнат Нарима и Тимофея. Стянув шарф под горлом, Анжей двинулся к гостевому дому, пройдя мимо стоявших на площадке нескольких автомобилей. Где-то за высоким забором залаял пес, ему дружно отозвались ещё несколько собак — и почти сразу смолкли. В высоте тонко стонали провода электроопор под порывами резкого ветра, где-то хлопала незакрытая створка окна. Поднявшись на крыльцо дома, он неуверенно дёрнул ручку двери, та оказалось незапертой. Отряхнув ботинки, он вошёл внутрь. В прихожей горел слабый свет настенной лампы, по правую сторону шла широкая деревянная лестница, по левую располагался ряд комнат, откуда доносились мужские голоса. Анжей направился на шум и уже на подходе узнал обоих говоривших — Ника, и того, кого Матусевич при нём как-то назвал странным прозвищем «Граф». Мужчины говорили на повышенных тонах. — …если он узнает… оторвёт мне голову… — напряжённо бубнил голос Ника, — и так едва колокольцы не оборвал, когда я датчик сбил. — Ты сам эту кашу заварил, отступать уже некуда, — Граф слова чеканил, словно гвозди забивал, — план был твой, я тебя поддержу, но пока замкни язык за зубами на ключ. — Без мальчишки ловушка не сработает, а Вик рисковать им не позволит. Как и Жорж. — Что-нибудь придумаем. Не хочет же он до конца своих дней за спину смотреть в ожидании, когда эта мразь вновь объявится. Подозрение о том, что речь шла о нём, заставило Анжея замереть, задержав дыхание, но на свою беду он задел рукавом стоявшую на подставке у стены статуэтку какого-то африканского божка. Статуэтку успел подхватить, не дав упасть, однако голоса смолкли. Раздались печатные шаги. На пороге возник Ник. — Анжей? — блондин, узнав Навроцкого, оглянулся себе за спину. — Что ты тут делаешь? — Я ищу Нарима с Тимом. Со своего места Графа он не видел, тот подошёл сам — высокий, плечистый мужчина с красивым лицом и глубоким шрамом на щеке. — Они на втором этаже, — ответил Граф вместо Ника, — в правой части. Провести? — Я сам найду. Анжей, развернувшись, направился к лестнице. Ник с Графом переглянулись. Уже ухватившись за перила, Анжей услышал, как Павел ядовито спросил Шевцова о том, знает ли тот о назначении замка на входной двери. Второй этаж встретил Анжея уютной полутьмой. Лишь в самом конце коридора горел одинокий «рыбий глаз». Он, оглядевшись, обнаружил, что на этаже расположены четыре комнаты, по две с каждой стороны от пролета. Вспомнив об указанном Евграфовым направлении, Анжей свернул направо. Остановившись у комнаты, ближней к лестнице, он уже намеревался постучать, когда увидел, что вторая дверь приоткрыта и сквозь щель льётся слабый свет. Опустив руку, он направился к двери и, толкнув её от себя, переступил порог. Лежавшие на постели его не видели. Были слишком заняты друг другом. Тимофей, уткнувшись лицом в подушки, судорожно цеплялся за запястья рук нависшего над ним Нарима: Тариз мерно вбивался бедрами в откляченный зад рыжика. Сафронов протяжно стонал, топя звуки в подушку. Рука Тариза нырнула под впалый живот Сафронова, обхватила член, стоявший твердой «стрелкой», и принялась надрачивать его, заголяя багровую головку до уздечки. Обнажённые тела блестели от пота, повесив в комнате густую смесь запаха секса с ароматом свечей, горевших на тумбочке у постели. Тимофей, вдруг протяжно вскрикнув, выгнул спину и излился в его ладонь. Нарим, не выходя из него, уложил обмякшее тело рыжика на постель и догнал себя до разрядки несколькими толчками, лаская губами шею слабо трепыхавшегося под ним Лиса. — Люблю тебя, — простонал в избытке чувств в блестевшую от пота спину друга Тариз. Тимофей, не отрывая лица от простыней, завёл руку за плечо, чтобы вскользнуть пальцами в его волосы. Дверь отправилась в обратный путь, заскользив вслед за пошатнувшимся Анжеем. Он успел ухватиться за косяк, удержатся на ногах и не хлопнуть дверью — прикрыть — отсекая себя от увиденного и оказавшись за пределами комнаты, сложился в коленках, упав на ковровую дорожку. Мир вокруг пошёл волнами, откинув его спиной на стену, заставив рвануть с шеи шарф, оттянуть ворот свитера, потому что весь воздух вдруг одним махом выбило из лёгких. Ледяная рука перехватила горло, сжала играючи, и он, завалившись на бок, вырвал желчью на паркет. Рот обожгло горечью, выбивая чувствительность из рецепторов, но боль отрезвила, возвращая возможность дышать. Пусть и не в полную силу, но достаточно, чтобы наскрести сил встать на коленки, сорвать с руки браслет с совушкой, положить перед дверью и, шатаясь, подняться на ноги, держась за стену. Первый шаг был самым трудным, воздух приобрёл плотность, толкая его обратно к двери в комнату, к тем, к кому шёл сказать, что нужны ему, но второй дался легче, не разрывая на части, как и третий… Он не помнил, как добрался до выхода из дома, в мозгу осело только то, как соскальзывали непослушные пальцы с замка и как вывалился на улицу, не слыша за спиной встревоженного голоса Ника. Мороз вернул зыбкое чувство реальности, набросившись мириадами укусов ледяных ос на мокрое от хлынувших на щёки слез лицо, открытые шею и руки. Он брёл, не разбирая дороги, сотрясаясь от беззвучных рыданий, вцепившись в запястье, которое ещё недавно грел браслет. Ноги вступили на площадку с автомобилями перед гостевым домом, и подошвы ботинок заскользили, наступив на оледеневшее пятно машинного масла. Тело запоздало попыталось сгруппироваться, уйти от стремительно приближавшихся плит покрытия и бампера ближайшей машины, но не успело. Голова Анжея с глухим стуком ударилась о приваренную стойку запаски тупорылого «Ленд Ровер Дефендер», и сознание милосердно вышибло вон.