Два крыла для Ангела

Тимофей, появившись в доме, перехватил Нарима с Анжеем у выхода. Искандер не был достаточно быстр, и поднял Сафронова с постели не сразу. Пока тот лихорадочно одевался, слушая пересказ турка слов Николая, события неумолимо разворачивались, и поспел он уже к их развязке. Увидев Тариза с Анжеем на руках, Тимофей, не задавая вопросов, стянул с себя куртку и укутал в неё Навроцкого. — Здесь он не останется, — взвинчено выцедил Нарим на ходу. Сафронов, соглашаясь, кивнул, открывая им дверь. До гостевого дома добрались почти бегом. Нарим тяжело дышал, адреналин постепенно растворялся в крови, и вес Анжея оттягивал руки. Его трясло, полученное накануне сотрясение напомнило о себе приступом тошноты, но его ношу у него сейчас не вырвал бы никто. Гостевой дом встретил их пустыми коридорами. Поднявшись по лестнице, Нарим толкнул дверь своей комнаты. Подойдя к кровати, он без жалости сбросил Анжея на постель. Натянув на голые ноги халат, Навроцкий тут же попытался свернуться в «куколку», но Тариз развернул его обратно, оседлал бёдра, и с силой стиснул запястья рук, скрестив их над его головой. — Зачем ты это сделал?! — проорал он ему в лицо, дав прорваться наружу клокотавшему внутри гневу. Анжей, крутясь под ним, зарычал. Бледные щёки залило красными пятнами. Какое он имеет право требовать от него отчёт?! — Я ничего тебе пояснять не должен! — Нет, должен, мать твою! — Моя мать мертва! — Анжей завизжал, поднимая голову. — Не смей её упоминать! — Прости, — Тариз пожалел о своём ругательстве, — вырвалось. Он, отняв одну руку, потянулся к его щеке, но Анжей предупреждающе оскалился. — Отвали! — Не могу… — Нарим покачал головой. — Что ты со мной делаешь? С нами… — Нет никакого «нас»! Есть ты и Тим, и есть я, на хрен никому не нужный… — Анжей задёргался под ним, приплясывая бёдрами. — Отпусти! Не мешай жить так, как я того хочу! Тариз рывком опустил его руки на грудь, налёг сверху: — И как ты хочешь жить, а? — спросил с горькой злостью. — Став подстилкой Виктора? Думаешь, Серж простит себе, что ты ради него под Рамзина лёг? А ты сам себе противен не станешь?! — Я уже — грязнее некуда, — напомнил он с истерическим смешком. — Ян ничего чистого не оставил! Вот он, — Анжей мотнул головой в сторону молчавшего Сафронова, застрявшего у двери, — чистый! Себя тебе первый подарил, забрал то, что было моим! А сам об ином мечтал, обо мне, как оказалось, и лгал, боясь признаться! Счёл за лучшее отобрать чужое, только б я никому не достался! Тимофей, закрыв глаза, отвернулся. Крыть было нечем. Нарим на Сафронова не смотрел. — А ты не поступил так же? — спросил тихо. — Не струсил признать, что любишь меня? Кому ты подарил поцелуй, предназначавшийся мне? Навроцкий, смешавшись, подавился вздохом: — Откуда… — Сам сложил дважды два, да и ты подтвердил. Уже не помнишь? Тебе так важно получить нечто первое? Тогда вспомни, что ты первым поцеловал меня. Анжей, прекратив извиваться, замер. Оба дышали с надрывом, сливаясь каждым выступом, выемкой. Слаженно, как паззл. Стук двери за покинувшим спальню Тимофеем вынудил их разорвать смычку тел. Нарим выронил имя Лиса, вызвав у Анжея жгучий приступ ревности. Он, столкнув его с себя, забрался в подушки, прикрылся поджатыми коленками: — Убирайся! Тариз растерянно моргнул: — Послушай меня… — Беги за ним, — оборвал он, давя плач, — мне никто из вас не нужен! Хорошо и самому! Ненавижу вас обоих за то, что вы в моей жизни появились! Забыть хочу раз и навсегда! Нарим, не спуская с него потемневших глаз, поднялся с постели и направился к выходу. Колотясь в подступавшей истерике, Анжей смотрел ему в спину. Аккуратно прикрытая дверь отделила его от Тариза, и он остался в темноте, разбавленной мерцающим светом луны, падавшим сквозь окна. Осознание того, что он выпалил сгоряча, медленно просачивалось в мозг. Он заявил, что ненавидит день, который подарил ему встречу с Сафроновым и Таризом, что желает забыть… Он слетел с кровати раньше, чем вся едкая горечь его слов осела на совести, окончательно оформившись в раскаяние. До выхода добрался бегом, не замечая собственной наготы, и, рванув на себя дверь, вывалился в коридор — в руки подхватившего его Нарима. Тот никуда не ушёл, стоял, повернувшись лицом к двери, закусив губы. Ждал. Облегчение, окатившее Навроцкого, вырвалось наружу вместе со стоном. — Я солгал… — прошептал, прилипнув к нему, вцепившись в плечи. — Знаю, — Турок прижался губами к его макушке, — я тебе не поверил. — Не уходи! Тариз усмехнулся, обнимая отчаянно любимого им человека. — Ты выставил меня из собственной спальни. Куда я денусь? — поддел он и продолжил уже совершенно серьёзно. — Меня от тебя не оторвать, Анжей. Намертво прирос. Помнишь, что я пообещал тебе когда-то? — он поднял его лицо за подбородок, погладил большим пальцем щёку. — Я перекрою всё плохое собой. Ты будешь думать только обо мне, пахнуть только мной, чувствовать в себе только меня, потому что лишь так правильно. Нарим шагнул вместе с ним обратно в комнату, прижался губами к его рту. Целовал, сминая губы до боли, не лаская — утверждая своё право на него, заставив кровь вскипеть и перехватить дыханье сердечным боем на пределе. До кровати добрались, не расплетая рук, забывая дышать, поглощённые осязанием друг друга, пляской языков — смешивая новое сочетание с ароматом выстраданного счастья. Поцелуй разорвали уже лежа в постели, вцепившись друг в друга. — Я никому тебя не отдам, — поклялся Нар, — и больше не отпущу. Никогда, слышишь? Анжей не отвечал, переполненный эмоциями. Провёл пальцами по корочкам на разбитых губах Турка, отмечая синяки на руках, сбитые костяшки. Нарим, отвлекая его от изучения своих «боевых наград», порывисто прижал к себе, выдохнув в шею: — Не думай об этом. — Они ответят. Каждый из них. — В своё время. — Говорить об ублюдках — блюстителях морали, Тариз сейчас не желал. — Забудь. Оторвавшись от него, он стянул рубашку с плеч, сбросил ботинки, носки, стянул джинсы вместе с бельём. Навроцкий, запоздало вспомнив о стыдливости, потянул одеяло на ноги, но сам прикипел глазами к его члену: длинному, до пупка, с открытой покрасневшей головкой. Ствол упруго покачивался под движениями Турка, словно диковинный маятник. Сбросив одежду, он обнажил новую коллекцию синяков. — Забудь, — хрипло повторил Тариз, увидев, как меняется выражение его лица, горько вытягивая складки в уголках рта. — Заживёт, как на собаке. Сейчас здесь только ты и я, — он навис над ним, упирая ладони по бокам от его головы. — Как же я тебя хочу, если бы ты только знал, — простонал с придыханием. — Даже признаться себе боялся, насколько. Щёки Анжея залило румянцем. Обнажённым Нарима он видел впервые, а уж такие речи между собой они и шутя никогда не вели. Тариз лёг рядом, нетерпеливо погладил его бедро, касаться Анжея хотелось так, что сводило зубы. — Смотри только на меня, — попросил полушепотом. Он не послушал, отводя взгляд. — Нар… у меня там всё… — Знаю, я буду осторожен. — Нет, не то, — он поджал губы. — Другое… Всё мёртвое. Тариз скользнул рукой по его животу. Анжей сжался, но пустил его дальше — к инертной плоти. Нарим нахмурился. — Мы ещё даже не начали. — Виктор пробовал… — Анжей попытался отстраниться, но Тариз привлёк его к себе, обратно. — Я тебе не Рамзин, — резко вскинулся, вспыхивая ревностью, — и больше мы его вспоминать не будем! — Перевернув его на спину, он раздвинул его ноги коленками и навис над ним в темноте. — Только мой, — прошептал, проведя носом по кромке уха. — Умру за тебя, если понадобится. Анжей содрогнулся, короткий приступ паники пустил сердце в галоп. — Не говори так. Без тебя — я не выживу. Тариз улыбнулся не без самодовольства. Другого ответа и не ждал, сполз вниз, вырисовывая губами замысловатые линии вокруг сосков, пупка, осторожно поглаживая бёдра. Приучая к себе, к своим рукам, к ощущениям. Только так, аккуратно, не пугая напором, будил в нём ответное желание, не оставляя без внимания ни единой части тела. Его губы целовали с мягкой настойчивостью, не пропуская ни пяди кожи, и отвердевший член Анжея — стал для него наградой. Значит, всё делал правильно. Вернувшись вниз, к тому, что тщательно обходил поцелуями, он обхватил длинными пальцами на удивление крупный для тонкого-звонкого Навроцкого член. Кончик его языка пробежал от основания до полуоткрытой головки, смахнул прозрачную слезу с уретры, и раскатал по нёбу солоновато-мускусный вкус. Анжей выгнулся в спине, ухватив его за плечо, а он, не спуская с него глаз, вобрал его глубоко в рот, с удовлетворением чувствуя, как плоть Навроцкого становиться твёрже и горячее. Он ласкал его нёбом, глоткой, задерживая дыхание, чтобы унять рефлекс, требовавший убрать дискомфорт, пьянея от тихих стонов. Откинувшись на подушки, Анжей прерывисто дышал, закрыв глаза, не замечая, что сжимает в кулаке его короткие пряди, пытаясь инстинктивно задавать темп. Нарим не возражал. Шумно дышал носом, покорно следуя головой за его рукой, ласкал языком ствол, «жёлудь». Зализывал, заласкивал — прося прощение за всё, что с ним сотворил, привязывая к себе заново, обещая отдать всего себя ему и требуя столько же в ответ. Раскрывая ему все грани удовольствия, он поглаживал подушечкой указательного пальца чувствительную промежность, но сжавшегося колечка ануса не касался. Сперва подождёт, когда тот проявит полное доверие и своего достиг, когда Анжей, отбросив стыд и скованность, расслабившись, прекратил судорожно сжимать мышцы бёдер и ягодиц. От паха до самой шеи Нарима и дальше в мозг прокатилась волна жара, вернувшись обратно табуном мурашек с предвкушением поджидающей лёгкости, но подойти слишком близко к логическому завершению, он ни себе, ни ему — не позволил. Впереди их ждала долгая ночь, и пометить собой он намеревался Анжея основательно и всеми доступными ему средствами. Так, чтобы и думать синеглазый забыл о том, что может отдать себя другому. А когда ночь волшебства закончится, Нарим отправится к Айнуру и поблагодарит старика за науку мудрую. Смелость — не только города берёт, а и любовь обрести помогает. Анжей напрягся, когда податливая глубина глотки Нарима исчезла и с беспокойством открыл глаза, почувствовав, как тот укладывает его ступню себе на плечо и вторгается в него уже языком. Успел лишь ахнуть, закусив тыл ладони. Стыд смешался в равных долях с жарким томлением от одного осознания того, что он делает ради его удовольствия. Тариз, не отвлекаясь, соединил пальцы Анжея на его члене. Подвигал кулаком вверх-вниз, показав, чем советует заняться и сменил язык осторожным проникновением пальца. Все ощущения схлынули вниз, связываясь в узёл. Но когда пальцы сменило давление члена, Анжея ледяным бичом вдоль позвоночника стегнул страх. Почувствовав, как участилось его дыхание, Нарим зашептал, отвлекая его на свой голос. — Посмотри на меня, Энжелло. Кохам че, бардже*. Я люблю тебя, всегда любил и всегда буду любить. Обещание, обёрнутое в бархатную нежность, растворило муть страха, сменяясь расслабленностью, что тут же переросла в смесь волнения и смятения. Анжей порывисто обхватил его ладонями за шею и, притянув к себе, выдохнул куда-то в шею: — Никогда не бросай меня, обещай. Что бы ни случилось, что бы мы не натворили, как бы я сам тебя не гнал — не бросай, не отворачивайся. — Не брошу. Нарим мягко освободился, укладывая его обратно, прошёлся ладонью по взмокшей груди, ловя быстрый стук сердца и подался бёдрами вперёд. Толчок, натяжение сопротивлявшихся мышц и острая боль — Анжей, откинувшись на подушки, выдал короткий болезненный всхлип сквозь зубы. — Потерпи, родной.  Погрузив себя до половины, Тариз навис над ним на локтях, отвлекая поцелуями. Дождавшись его разрешающего кивка, потянулся назад и вновь толкнулся вперёд — бережно, но неотвратимо. Больше Анжея он от себя не отпустит. И душу продаст, чтобы тот был с ним счастлив. Ногти Навроцкого впились в его предплечья, натяжение в уздечке едва не рвало её, но Нарим знал, что не покинет тесную глубину, даже если его «достоинство» задымится. Они двигались навстречу друг другу, в едином стремлении стать одним целым раз и навсегда, для себя и всего мира. Анжей задевал живот Тариза костяшками кулака, в котором гулял его член, стонал в рот, ловя ответную руладу Турка. Тот резко вдыхал и выдыхал, вбиваясь в него короткими плавными точками, стараясь сдержать неумолимо подкатывавший оргазм, продлить сводящий с ума момент долгожданного обладания, но первая серьёзная близость была коротка. Слишком сильной была жажда друг друга и аллегро поступательно-наступательного ритма сменилось замиранием на высокой ноте общего вскрика. Тариз опал на Анжея, зарываясь губами в его разметавшиеся по простыням волосы. Их пальцы переплелись, оба дрожали, переживая отдачу «la petite mort»*. В голове Нарима, собравшего себя в одно целое куда быстрее Анжея, мелькнула мысль о том, что он должен сделать ещё кое-что, чтобы всё окончательно стало на свои места. Со всеми предосторожностями он выскользнул наружу. Анжей вытянулся на спине, скрывая синеву глаз за трепетом ресниц. Его исцелованные губы приобрели цвет спелой вишни, на щеках заиграл румянец. Он выглядел так, будто и не было в его жизни перенесённых им трагедий. Снова живой и в ладах с собственным разумом. Он нагнулся, чтобы поцеловать плечо с трогательным созвездием из трёх точек-родинок. Сев на краю кровати, Нарим выдвинул ящик прикроватной тумбочки. Анжей вяло шевельнулся, ощутив, что его запястье освобождают от платка. Запоздало поняв, что сейчас предстанет его глазам, он перевернулся на бок, дёргая руку к себе. Тариз не дал ему вырваться, уцепившись хмурым взглядом за глубокие царапины, укрывавшие его запястье. Анжей с колотящимся в горле сердцем следил за лицом Турка. Тот осторожно провёл пальцем по свежим коркам борозд, оставленных его ногтями. — Этого ты тоже больше делать не будешь, — твёрдо заявил он и защёлкнул замок браслета с совушкой. *** Стук в дверь вырвал взбешённого Рамзина из-под душа, где хозяин дома сбрасывал напряжение, наяривая свой стояк, матеря на все лады «молодых да зелёных, которые сами не знают, что им нужно». Собственно, визитера бы он и не услышал, если бы дело не шло к логическому концу, но своевольный «нижний мозг» заканчивать процесс не собирался и «поднимал паруса», стоило только Рамзину представить в сознании лежащего на постели голого Навроцкого с бесстыже разведёнными ногами и с глубоко засунутыми в сочащийся смазкой анус пальцами. Воображение и непривычно долгое воздержание сыграли с ним в подлянку, и делу не помогали ни верные пять подружек, ни контрастный душ из чередования обжигающе горячих и вымораживающих зубы струй воды. Настойчивый стук он услышал, в очередной раз меняя режим на панели душевой кабинки, и разъярённым медведем выбрался из душа, прижимая к паху с торчащим членом банное полотенце. — Убью, кто бы ты ни был, — пообещал, клацая замком. Распахнув дверь, хозяин дома мстительно сощурился, готовый врезать визитёру, но насыщенная ночь приготовила ему новый сюрприз. Перед ним стоял Тимофей. Виктор даже хрюкнул в избытке чувств. — Ни за что! — вытолкнул он сквозь зубы. — На сегодня план общения со взбалмошными подростками я перевыполнил. Топай спать, огнеголовый. Морду мне завтра придёшь бить, сразу после вашего воинственного петушка краснопёрого. Запишу тебя под номером два. Незваный гость судорожно вдохнул, сжимая пальцы в кулаки: — Я не драться пришёл. — Да ну? — «изумился» Рамзин. — Намерен лекцию о моем моральном падении толкнуть? Извини, опоздал лет так на тридцать. Пал я давно. На четырнадцатый день рождения. Но согласия у меня не спрашивали. — Я не за этим… Сафронов замолчал — взгляд паренька устремился к его паху. Рамзин скосил глаза вслед за ним. Из собранного в хватке полотенца выглядывал его неугомонный гад. Член Рамзина интересовался, кого нелёгкая принесла на ночь глядя. При мысли, куда смотрит подросток, у Рамзина побагровели даже уши. Не от стыда, от него избавился давным-давно, а от возбуждения. — Чего уставился? — буркнул со злостью. — Или взрослый хрен не видел? Можешь глянуть, — он отбросил полотенце, представ во всей красе. — Твоему дружку отчего-то не понравилось. Тимофей поднял голову, одарив его странным, расплывчатым выражением янтарных глаз. — По этому поводу и пришёл, — он шагнул через порог, заставив обомлевшего мужчину отступить назад и закрыл дверь. — Я на замену. — Чего?! — Вик оторопел, когда пальцы мальчишки легли на его стояк, прошлись до мошонки и тут же убрались восвояси. — Анжей не сможет, слишком любит Нарима. А я смогу. Рамзин сощурился, разглядывая отрешённое лицо парня. Сафронов стоял, опустив плечи, глядя куда-то в бок, видя то, чего, Виктор был уверен, проследи он за его взглядом, всё равно не узреет. Он поднял его лицо вверх костяшкой пальца за подбородок, заставив стряхнуть с ресниц оцепенение и посмотреть на себя. — А, по-твоему, мне без разницы, от кого… оплату принимать? — спросил, сощурившись. — А разве нет? Виктор задумался, изучающе скользя по нему взглядом. Оценивая. Парень был не в его вкусе: тощий маленький цыплёнок с морковной головой, но храбрость оценил. Как и верность. — Знаешь, что Он тебя не простит? За себя не боюсь, Анжею до меня дела нет, сколько бы я не плясал возле него, как цирковой медведь с бубнами. Но узнает, что ты лёг под меня — и не простит за то, что заставишь чувствовать себя виноватым. На секунду в медовой глади мелькнуло сомнение, однако тут же исчезло. Сафронов, перехватив его за запястье, опустил руку мужчины вниз. — Потому ты ему ничего не скажешь, — с твёрдостью произнёс он. — И Анжей никогда об этом не узнает. Виктор усмехнулся: — Никогда не говори «никогда», малыш. Так за что платить будешь? — Помоги вытащить Сержа из тюрьмы. По губам Рамзина расплылась ухмылка — хищная, острая, как нож. Он, шагнув к храбрецу, притянул его к себе, вжимая член в тощий живот и склонился к уху. — Я ведь драть тебя буду не по-детски, Тимофей, — промурлыкал, обдавая его щёку дыханием с изрядной долей алкогольных паров. — Не жалея. Не мальчик уже, от нежностей давно отучен. Сафронов вцепился в его плечи ногтями, коленки вдруг предательски подкосило. — Трахали уже, выдержу, — хотелось, чтобы речь выглядела забористой, но голос подвёл, сойдя на дискант. — Даже та-ак? — Рамзина хмыкнул. — Успел-таки Наримушка во всех дуплах дятлом отдолбить. Молодца парень. Да только я не пацан семнадцатилетний, со мной всё по-взрослому будет. И, в отличие от твоего дружка, сбежать тебе я не дам. Тимофей закрыл глаза, подчиняясь жестким губам, жадно захватившим мочку его уха. Цепкие пальцы жадно смяли его ягодицы, оставляя синяки. Сам пришёл, не побежит. — Трахай, как хочешь. Хоть на мальтийский крест порви. Я этого хочу. Звякнула молния джинсов, Рамзин приспустил их вниз, облапав попку с орешек, худенькую, но крепенькую. И отстранился, щурясь, когда до отяжелевшего от возбуждения мозга дошли слова «агнца на заклание». — Наказать себя хочешь? Так платить по долгам пришёл или в экзекуции нуждаешься? Ты уж определись, малец. Сафронов встретил его насмешливый взгляд, не мигая. — А тебе не плевать? Виктор, подумав, согласился, что «плевать». От таких предложений грех отказываться. Что принимать — ещё больший грех, думать не стал. кохам чи бардже * (польс.) наиболее близкое по построению к «люблю тебя сильно». Грамматически не совсем верно, но Нарим старался. la petite mort (фр.) — иносказательно об оргазме, дословно «маленькая смерть».