Similitudinem vel originale?

Из вечного: Утро. Надоедливый будильник, трезвонящий так, будто похоронный марш для будущего дня, совершенно точно просится быть разбитым о ближайшую стену. Лёгкий душ, быстрый завтрак, тетради в льняную сумку-шоппер, конверсы со стоптанным задником. Душный вагон в метро, люди, толпящиеся, жмутся так, будто хотят залезть тебе под кожу, дышат зловонным дыханием в лицо, заставляя морщиться, задерживать поступление кислорода через нос, дышать, открыв рот, погибая от внутренней паранойи, что микробы так скорее всего проникнут в организм быстрее. Тронул поручень — три раза руки с мылом, а пока антисептик, антисептик. Тереть ладони, пока не покраснеют, не появится ощущение, что ты чист от людской грязи. На нужной станции постараться выскочить, не трогая никого, благо толпа постепенно рассеялась. Бежать до ворот университета, затем перепрыгивая через ступеньки по лестницам, ведь до пары осталась минута. Сесть на последнюю парту крайнего у окна ряда, сложить руки, пристроив на них голову, и думать. Думать. Думать. Думать. Если можно так сказать, у него все отлично: своя квартира, не в центре, зато ухоженная и опрятная, у него есть деньги на безбедную жизнь, учеба в престижном университете на факультете журналистики, работа, которая приносит более менее какое-то удовольствие, лучший друг, который никогда не предаст, скорее захлебнётся в собственной крови, чем воткнёт нож в спину, родители далеко в Тэгу, но звонящие каждые выходные, чтобы узнать, как дела у их любимого сына. У него есть практически все, о чем может мечтать среднестатистический парень его возраста, да что тут говорить, практически любой человек. Но есть то, что оставило чёрное пятно в его жизни, превратив старую мечту в клуб с шестом на сцене и его полуголое тело на нем. Когда-то он мечтал стать великим танцором, который покорит не только сцену, но и людские сердца, передавая все свои чувства им, отдаваясь по полной. Но случилось то, о чем он вспоминает с такой болью, что каждая мысль об этом отдаётся в колено, то место, которое разрушило его мечты, разрушившись самостоятельно. Возможно, не та травма, он был бы сейчас на большой сцене, светил бы своей необычной улыбкой из экранов плазм, висящих во всех заведениях этого города, но, видимо, не судьба. Зато судьба привела его в клуб, где каждые выходные у него три минуты, названные минутами греховности, что сарафанным радио от одного толстосума к другому передавалось со слюнями в уголке рта. Сейчас Ким Тэхен — обычный студент факультета журналистики, не высыпающийся из-за ранних пар, бегающий по лестницам и коридорам в промежутках между, ведь почему-то учебная часть решила, что назначать аудитории для занятий на разных этажах и крыльях здания — лучшая идея для того, чтобы и так постоянно устающим студентам было куда потратить энергию и силы. Пара по визуальным средствам экрана была одной из самых скучных, ведь теория там такая нудная, будто в будущей профессии Тэхену очень сильно понадобится знать, что мизанкадр придумал Эйзенштейн, и что в России есть много городов, где улицы названы в его честь. Тэхена, в случае с ним, больше привлекла информация, что режиссёр долго скитался, пытаясь понять свою ориентацию, говоря, что в интеллектуальном плане он испытывает некую бисексуальность, а что там дальше, Тэхену уже не интересно. Надо же быть жутко глупым, чтобы не знать, что такое план, кадр и ракурс, даже не будучи профессиональным журналистом. Солнечный луч, пробиваясь сквозь не очень качественное стекло окна, падал на светлую макушку, нагревая и без того дымящуюся от мыслей голову. Тэхен любит рефлексировать ровно на столько же, насколько он любит самого себя, но первое, возможно, чуть больше. Преподаватель вещает про то, что мизансцену можно сравнить с хореографией, а Тэхен хочет, чтобы его уши свернулись в трубочку и вообще не слышать ни одного слова, связанного как-то с танцами. Его взгляд падает на улицу, где со второго этажа хорошо видно то, что происходит снаружи. Вроде ничего нового, деревья те же, что и были до этого, лавочка у входа в студенческий парк — пустует, что не мудрено, пропустишь занятия — пеняй на себя и на свою задницу, что вылетит из универа, как пробка из-под дешевого шампанского. Пустая улица, где серо все, кроме как, может, листьев на деревьях: дома серые, асфальт серый, случайные пешеходы тоже серые, силуэтами в асфальт втоптанные. Взгляд цепляется за припаркованный около ворот автомобиль, явно дорогой, Тэхен может даже марку назвать: Mercedes-Benz S-Class coupe. А что, он хорошие тачки любит, знает и хорошо в них себя ощущает, только водить не хочет, ибо имеет желание, чтобы его возили, будь то личный водитель или личный мужик. Все подойдёт. Машина настолько же чёрная, насколько волосы парня, что об нее самую облокотился, в защитной, скорее недовольной, но очень горячей позе. Парень хорош собой, Тэхен даже приподнялся, умостив голову на согнутых в локтях руках, подперев подбородок сплетенными между собой пальцами. Стоит, разглядывая вход в университет, а от него аура бьет настоящей, жесткой маскулинностью, прямо так и представляется идол, бог войны, Арес в нынешней ипостаси, сильный, видно, своевольный, своенравный, если судить по вздернутому волевому подбородку и нахмуренным бровям. Иногда Тэхен совсем не хочет иметь стопроцентное зрение, потому как это самое иногда преподносит ему вот такие приятные-неприятные сюрпризы. Приятные, потому что на красивых мужчин смотреть — одно удовольствие, а неприятные, потому что прямо сейчас к этому незнакомцу подбежал парень, запрыгнув тому на руки, а руки сильные, черт возьми, венами усеянные, крепкие явно, пальцы длинные, полностью и хорошо обхватывают того за задницу. Тэхен смотрит ещё немного, пока в его мыслях формируется четкая табличка, светящаяся огненно-красными буквами «занято», буравя что-то внутри, непонятное что-то, будто забрали то, что ему принадлежит, но не то, что не принадлежит, он этого парня даже не знает, а если и узнает, не каждый захочет иметь дело с таким, как он, полным греха белой кокаиновой дорожки, ведущей к блестящему серебристому шесту. И лучше бы глаза быстрее убрал, ведь прямо в эту секунду, чёрные, властные, такие, как он хотел, глаза собственного греха пересекаются с его, вспышкой пробивая грудь своей вероломной стрелой, выбивая почву из-под ног. Но взгляд возвращается на парня в его руках, а у Тэхена теперь не в голове, а в груди горит это самое «занято» огненно-красными буквами.