Similitudinem vel originale?

Музыка, плавно втекающая в уши, обволакивающая своим ритмом, заставляет парня на сцене двигаться плавно, с чувством тереться гладкой кожей на спине об холодный металл шеста, сверкающего в темноте красным цветом от неоновых ламп направленных на сцену. Резко податься вперёд, затем назад, прислониться всеми позвонками, затем выгнуться так сильно, будто кости не выдержат этого изгиба прекрасного тела, съехать ниже, в партер, извиваться в сладкой истоме, пуская мурашки по телам внемлющих греху зрителей, подняться с последними битами, улыбнуться краешками губ, бросив взгляд в зал, не сосредоточиваясь ни на ком конкретно, заставляя каждого думать, что он благосклонен именно к нему, и уйти, повиливая бёдрами, за кулисы. Тэхен резко опускается на стул в гримерке, прикрываясь тканью легкого шелкового пиджака, что скинул с себя в начале выступления, вздыхает тяжело, тянется к бокалу с чистой артезианской водой, являющейся обязательной частью райдера, берет салфетки для снятия макияжа, одной рукой стирая с себя не то, чтобы косметику, сколько липкость чужих голодных, грязных взглядов, отпивая из бокала живительную влагу. Закончив с макияжем, в собственной большой гримерной Тэхен чувствует себя свободно, когда достаёт маленькую серебристую коробочку, наполненную его дурманящим секретом. В коробке, помимо белого порошка мнимого удовольствия, находится маленькая ложечка, что отмеряет ровно столько, сколько нужно для удовольствия, не перебарщивая. Высыпает нужное количество на стол, создавая узкую дорожку, берет из той же коробочки маленькую трубку из белого золота, вдыхая через неё медленно, наслаждаясь каждой крупицей, щекочущей чувствительные капилляры в носу, подушечкой пальца собирая остатки порошка, втирает их в дёсны, ощущая знакомое покалывание, и с тихим вздохом откидывается на стуле, прикрывая глаза. Как же он устал, боже, Тэхен очень устал. Эти жалящие взгляды, раздевающие итак нагое тело, обнажающие до костей, до внутренностей, выворачивающие наизнанку, как кусок мяса, что приготовит известный шеф-повар на ужин в каком-нибудь дорогущем, пафосном ресторане. Ему хочется тепла, ему хочется плеча, что будет опорой для него, собственным наслаждением и грехом. Да, грехом, потому что Тэхен совсем не невинный мальчик, в нём свои грехи, хоть и не плотские, но моральные, уродующие его совершенное полотно тела, будто ещё один Дориан Грей, что бесчеловечно тратил свою красоту на ненужное, портя творение искусного художника, пачкая уродливыми кляксами, изъедающими нутро. Его уродство — надуманное им же, ничем не подкреплённое. Тэхен любит расщеплять себя изнутри, гнобить и унижать самого себя, но не давая делать это другим. Он четко уверен, что испорчен, точно знает, что мало кому нужна его душа, спрятанная умелыми руками в портрет, достойный висеть в Лувре, убранный от загребущих рук простых смертных. Его размышления, дурманом мечущиеся в голове, прерывает стук в тихих три удара об деревянную поверхность, а затем тихий скрип открывшейся двери. Он раскрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на вошедшем, коим является Намджун — владелец сего заведения, а также прямой работодатель Тэхена. Именно он позвал парня, которого увидел на кастинге танцевального шоу, который упал, схватившись за больное колено, на сцене, к себе на работу. Понимание того, что танцор с такой травмой не сможет выступать на большой сцене, и возродило в нем желание получить гибкого, стройного, ангельски красивого парня к себе в клуб, окружив заботой и согласившись на все условия неприкосновенности. Ким — танцор, никак не дешевая продажная шлюха. Намджун подходит, облокачиваясь бедром на туалетный столик, смотрит на знакомую коробочку, вздыхая, переключая внимание на расслабленного Тэхена, что смотрит на него осознанным взглядом. Тэхен — грешен, но дурманом не убит. — Тэхен, тебя заказали, — Джун вздыхает, засунув руки в карманы классических чёрных брюк, ловя на себе непонимающий взгляд вспыхнувших гневом глаз. — Я не продаюсь, если ты не забыл, Хен, — Тэхен напрягается, они ни раз обсуждали эту тему, где он раз за разом давал четко осознать — его работа заключается исключительно в танцах. — Я знаю, заказан танец. Я не забываю уговоров, Тэхени, — голос его мягкий, словно обращается к младшему брату, хоть в груди и зарождаются тёплые чувства отнюдь не из-за братской любви, — Большая корпорация устраивает мальчишник своему работнику, вроде как сыну генерального директора. Странно, конечно, что они хотят танец парня, но сам знаешь, какие о тебе ходят слухи: три минуты греховности, — он посмеивается немного, смотря на расслабившегося Кима, который явно осознал, что заказывают его не как дешёвую проститутку, а как лучшего ночного танцора, — Все по стандарту — три минуты танца, бешеные деньги и все. — Хорошо, дату и время скинешь позже? — интонация бархатного голоса Тэхена — нечто среднее между утверждением и вопросом. Сейчас ему хочется в душ и в объятия шелковых простыней, даже на ванную, наполненную душистой пеной, у него нет желания. Всего три минуты на сцене под голодными взглядами высасывают из него энергию хуже, чем его суточные тренировки в далеком прошлом, когда единственной целью было — самосовершенствование в навыках. — Мероприятие через два часа, Тэхен. — Что? Почему так поздно сообщаешь, Намджун, у меня совершенно нет на это сил, — Тэхен негодует страшно, его выбешивает, что такой вопрос не был решён заранее, заставляя уставшее тело, скорее душу, плестись черт знает куда для удовлетворения, опять же, вонючих грязных толстосумов, — Этот богатенький сынок может катиться к черту, я никуда не поеду. — Сто тысяч долларов, — да, ему самому не нравится это, что позвонили ему только сейчас, пять минут назад, упрашивая привезти лучшего танцора Кореи на чей-то мальчишник, но и отказаться не смог, потому как всю нужную сумму уже перечислили на счёт, — Они уже перечислили деньги. — Сколько? — Тэхен в шоке распахивает и так большие для корейца глаза, непонимающе уставившись на начальника, — Ты серьезно? — Да, я сам в шоке, но это твой заработок за два месяца. И мой тоже. Благодаря тебе, конечно же. Они отправили двести тысяч, как обычно, половина твоя. Если хочешь, возьмёшь отпуск на месяц — два, за три минуты на этом мероприятии мы с тобой получим то, что получаем за больший срок, так что? — Отпуск? — Тэхен перекатывает шесть букв на языке, оставаясь довольным звучанием, хмурит брови, но кивает, — Да, я соглашусь, мне он необходим. Хорошо, Джуни, но мне нужно время на сборы и выбор репертуара. — Я зайду за тобой через час и лично буду там с тобой, чтобы все контролировать, идёт? — Намджун улыбается мягко, светя появившимися ямочками на покрытых двухдневной щетиной щеках, протягивая руку. — Идёт, — рука в руке, а Намджуна бьет током от мягкой прохладной кожи, что в его горячей руке ощущается слишком желанно, — Но тебе надо побриться. — Идёт, — он смеётся громко, мягко потирая тыльную сторону ладони большим пальцем, и отпускает ее, уходя и закрывая за собой дверь. Желание слишком сильное для него, серьезно. Тэхен отчаянно вздыхает, громко хлопая себя ладонями по щекам, смотрит в зеркало, улавливая красивое отражение, что для него всего лишь маска, обреченно выдавливая из себя шепотом: — Эти три минуты — ничего страшного за собой не принесут. Но как же он, черт возьми, ошибается.