Similitudinem vel originale?

— Он уже прибыл? — нога на ногу, в руке большой стакан с толстым дном и гранями, на дне которого плещется от покачиваний янтарного цвета жидкость — виски можно пить всегда, в любую погоду, в любой ситуации, как считают шотландцы, — не понимаю, почему Хосок так хочет себе на мальчишник пацаненка на шесте, раз дырки его интересуют лишь женские, но раз хочет, то, надеюсь, этот парень не опоздает. — Чонгук, его менеджер сказал, что они будут вовремя, не стоит беспокоиться, — Юнги, друг детства Чонгука сидит в кресле напротив, делая глубокую затяжку сигариллы, обязательно с вишневым ароматизатором, косит свои лисьи глаза в экран смартфона, быстро прокручивая ленту, — сам не знаю, что нужно Хосоку и зачем это, но это его мальчишник, может он решил вкусить запретный плод, ха? — Я не против красивого мальчика на шесте, ты же знаешь, Юн, — Чонгук смотрит на друга, ясно прослеживая эмоции на его лице, что на секунду скривилось, будто получил под дых, — но трогать не могу, ты тоже это знаешь. Угораздило же. — Да, Чимин ревнивый, так что не надейся на приватный танец, — контроль эмоций — это то, чему научился Юнги еще в детстве, когда богатенькие родители изменяли друг другу на глазах у маленького сына, не испытывая угрызений совести, но ради каждого из них ему приходилось учиться молчанию и смирению, чтобы не сдать отца матери, а мать отцу, дабы сохранить полную семью. Да, он понимал это уже в шесть лет, это знание и протащил до сегодняшнего момента, когда контролировать свои эмоции — необходимо. — Есть такое, — Чонгук знает, отчего у друга лицо такое каменное, почему тот так спокоен, точнее играет спокойствие, но для него, на деле, это особого значения не имеет. Он был первый, он получил свое, а чужая симпатия к своему же парню — его никак не волнует. Свое не отдаст, Юнги не посмеет. Они всегда были такими: настоящими друзьями, которые друг за друга горой, ни одна девушка и парень не стояли перед ними, ведь правило «кто первый, тот и берет» всегда было актуальным, важным. Чимин — парень Чонгука на данный момент, привлек обоих, только вот сам питал чувства к Чону, ответные причем. Чонгук холил и лелеял, заботился, насколько умел, вдавливал в постель так, что искры из глаз, Чонгук почти любил. Почти, потому что не знал, то ли чувство он испытывает, то ли чувство у него в груди полыхает, когда Чимин перед ним в его же рубашке по утру готовил кофе, то ли чувство, когда прыгал в его руки, когда тот встречал его из университета. Юнги же был позже, вторым. Он никогда не пытался отбить, завоевать, но симпатию испытывал, желание тоже. С другом они все обсудили еще на первой неделе отношений с Чимином, поставив все точки над «и»: симпатия есть, чувств глубоких нет, потому старший лишь мотнул головой, пожелав счастья, а со своими эмоциями пообещал справиться самостоятельно, ведь не велика его увлеченность, что на самом деле было правдой. — Господин Чон, господин Мин, — в приватную комнату тихо вошла работница заведения, неловко переминаясь с ноги на ногу, — Приехал танцор, которого вы заказывали. Мальчишник начнется через полчаса, а ему нужна гримерка. Куда мне его проводить? — У вас есть гримерные комнаты? — Юнги также расслаблено сидит в кресле, насмешливо поглядывая на симпатичную девушку, что сразу же стушевалась. — Да, но они платные не для работников заведения. — Мы все оплатим, пусть идет. — Конечно, сию минуту, — и ушла, также тихо, как и вошла. — Как думаешь, этот парень стоит таких денег, какие мы за него заплатили? — Чонгук действительно интересуется этим. На его памяти еще ни одному стриптизеру, танцору, певцу или артисту, что выступали для них на мероприятиях, не платили столь большую сумму, потому он хочет уже увидеть этого парня, чей танец на три минуты стоит двести тысяч долларов. — Стоит. Ты не слышал о нем? V — лучший в этой индустрии. Что больше всего всех цепляет в нем, так это то, что он ни с кем не спит. Выступает три минуты, уходит со сцены, никогда не собирает деньги, что на нее кидают, никогда не принимает ухаживаний, посылает всех толстосумов. То есть он не ведет себя, как обычный стриптизер, это цепляет, знаешь, хочется испробовать, — Юнги много думал об этом, он даже однажды сходил в клуб, чтобы увидеть его, но получилось так, что пришел он после его выступления, когда в зале витала такая возбужденная аура, что ему стало некомфортно от избытка тестостерона, в каждом углу только и говорили о парне с дьявольски красивой внешностью, что сделала его королем греха под покровом ночи, — Говорят, что он безумно красив. — Да не уж-то? — усмехается Чонгук, — не думаю, что есть кто-то, кто будет красивее Чимина в моих глазах. — Кстати, об этом. Ты рассказал отцу о своей ориентации? — А что я должен был ему рассказать, что предпочитаю упругие тела мальчиков разъебанным бабьим дыркам? Да, я сказал ему. — Серьезно? — Да, так и сказал, — смех младшего отдается от стен, так громко он засмеялся, — ты бы видел лицо старика, аж покраснел весь. — А что по итогу? — Сказал, что главное сделать себе наследника, а кого я тащу себе в койку — не важно. Я люблю этого старика, ты знаешь, — Чонгук любил своего отца очень сильно, это правда. Тот воспитывал его достойно, уделял много внимания, ровно, как и Хосоку. Их мать умерла из-за болезни, что без разбора забирает жизни людей, но, в отличие от многих сценариев для голливудских фильмов, его отец не отличался жадностью и беспринципностью по отношению к сыновьям. Он отдавал им всего себя, наплевав на личную жизнь, лишь только скорбя по женщине, которую любил без памяти. Это и есть причина, почему Чонгук не знает, любит ли он Чимина. Он не думает, что умрет, если потеряет его, он не думает, что не сможет найти кого-то другого. Не так же чувствуется любовь, явно не так, — А ты что? — Ничего, моим похуй, отписали компанию, да и делов, развлекаются, как обычно. Стук в дверь прервал разговор парней, что уже ушли в темы, посвященные бизнесу. На пороге возник Хосок, у которого улыбка до ушей, счастливый такой, словно не женится на идиотке, которой нужна лишь его фамилия. — Айо, пацаны, — Хосок приземляется задницей на колени брата, потянув руки к его щекам, чтобы потискать, как в детстве, на что получил фырканье и зад, встретившийся с ковровым покрытием, — фу, какой ты отвратительно не милый. — За милость в нашей семье отвечаешь ты, хен, — Чонгук смотрит на брата немного недоуменно, он реально не понимает, почему тот светится, как накаленная лампочка, — что с твоим лицом? У меня ощущение, что не ты женишься на идиотке Соен. — Мы наконец все уладили, — Хосок садится на стол, стоящий между Юнги и Чонгуком, вытягивая ноги, — через два месяца мы разведемся: она получит мою фамилию и свободу от предков, а я получу акции компании ее отца, и з а е б и с ь, — по буквам чеканит он, — все остаются в выгоде. — А почему я слышу о таком впервые? Я думал, что ты в нее по уши, — у Чонгука сейчас выражение лица, будто его предали, этакий обиженка, — какого хуя? — Это было частью плана, бро, не бесись, ну. Ну что, ребят, пошли отрываться. У меня сегодня последний холостой. — Патрон, чтоб у тебя член не встал, — Чонгук такой Чонгук. — День, — Хосок улыбается ярко, понимая, почему его брат так бесится. Они всегда были с ним честны друг перед другом, рассказывали от и до, а он скрыл от него такой важный факт: что свадьба — липа, телка — на похуй, интересуют его лишь акции. Это было оправданным утаиванием информации, потому как родители Соен, думая, что проверяют Хосока на верность, наставили ему прослушку просто везде, детективов наняли, в общем, следили, как могли, но сейчас его волновало другое: он хочет увидеть парня, чей образ не давал ему заснуть уже несколько месяцев. *** Сцена в темно-бордовом бархате освещена красным неоном, в зале приглушен свет и тихо играет какая-то попсовая песня, а по уютным мягким диванам и креслам расселась вся золотая молодежь этого города: все эти молодые мужчины уже имеют вес в этом пропахшем свеженапечатанными купюрами обществе. Алкоголь рекой, сигареты, наркотики — кому что, кто как собирается украсить свое времяпрепровождение здесь не имеет значения, главное — расслабиться настолько, чтобы на утро почувствовать себя отдохнувшим, еле разлепить тяжелые веки, но почувствовать в теле желанную легкость. Правда Чонгук недоумевает, как можно почувствовать легкость после отходняков из-за спидов, но кому какое дело. Он ждет, поглядывая на сцену каждую минуту, будто есть там, на пустующем месте, что-то интересное. В кармане вибрирует телефон, и он тянется к нему, чтобы открыть написанное Чимином новое сообщение.

От кого: Малыш Не заигрывайся там, я уже ревную. Кому: Малыш Мне интересен только ты и то, как хорошо ты будешь подо мной стонать сегодня. От кого: Малыш Не смущай меня, мне завтра на пары, так что я ложусь спать Кому: Малыш Тогда я встречу тебя завтра после учебы, сладких снов, малыш От кого: Малыш Целую

Телефон отправляется в карман, а в Чонгуке возрождается то чувство, которое он часто в себе давит в последнее время: тот ли он человек? Тот ли человек Чимин, и хочет ли быть с ним Чонгук? Он знает, что Пак — самый красивый из всех, самый милый и нежный мальчик, страстный в постели, но почему-то он никак не может дотянутся до струн души Чонгука, никак не может забраться так глубоко, чтобы схватить его сердце в тиски, заставив задыхаться от чувств. Чонгук мечтает об этом. Насколько бы стальным не был его характер, он безумно хочет почувствовать то чувство, кое описывают его женатые и влюбленные друзья — полное растворение в другом человеке. Поток его мыслей нарушает ведущий, который объявляет празднование открытым, а также говорит подготовиться к чарующим «трем минутам греховности», представляя открывающего танцора, как V.

Needed Me — Rihanna

Бархатный занавес открывается, а свет на сцене становится настолько тусклым, что разглядеть очертания кого бы то ни было не представляется возможным. С первыми битами становится светлее, и весь зал восторженно ахает. Чонгук еще не видел такого. Он не видел, чтобы от парня даже натуралы хватались за ширинки на своих штанах, потому что то, что он видит на сцене — это грех. Грех такому человеку существовать. Его зрачки расширяются с каждым плавным движением блондина на сцене все сильнее. Он оглядывается на друзей, но на их лицах то же самое. Полное, растерзанное восхищение, он отчетливо слышит даже сквозь громкую музыку, как шумно дышат Юнги и Хосок, видит, как Хосок вцепился пальцами в мягкую обивку кресла, а Юнги поправляет часы на запястье — верный знак, что нервничает, но глаз со сцены не убирает. Чон оборачивается обратно, впиваясь взглядом в стройное тело на шесте и не понимает: этот V даже не обнажен. Его тело обтягивает черный латексный костюм, а босые ступни настолько эстетичны, что одевать на них обувь — сущее преступление. V поворачивается полубоком, отчего Чонгуку совсем плохо. Изгиб его тела великолепен. Чон видел много тел, но такое, что полностью соответствовало бы его идеалу — нет. Быть если точнее, идеала-то и не было до этого времени, но сейчас, видимо, появился: высокий, парень точно высокий, может совсем чуть ниже самого Гука, с длинными стройными ногами, которым позавидует любая манекенщица, с задницей, что так красиво обтянута латексом, ребрами, что видны даже через ткань. Ему плохо, очень-очень плохо, а по сгустившемуся аромату возбуждения в помещении можно было понять, что не только ему. Парень садится на шпагат, прогибаясь в спине, но в зал как не смотрел, так и не смотрит, приоткрывая рот, словно от наслаждения, а Чонгуку плохо, дико, безумно, очевидно плохо, а джинсовая ткань на нем топорщится слишком явно, чтобы скинуть это все на духоту. Все три минуты в помещении стояла полная тишина, грохочущая музыка — единственный звук. Мужчины на пределе все до одного, а этот демон на сцене прекращает танцевать, держится за шест, дыша часто и глубоко, пытаясь восстановить дыхание. Он поворачивается к залу лицом, делая плавный шаг, чтобы согнуться в полупоклоне, потому как во время таких выступлений — это была обязательная часть, но спотыкается глазами о два горящих обсидиана, так ярко светящихся в темноте. Образ этого человека Тэхену явно знаком, но он не может стоять на сцене слишком долго, разглядывая красивое лицо перед собой. Он кланяется, разворачиваясь и уходя с кошачьей грацией за занавес, а в зале, наконец, все выдыхают. Тэхен из головы выкинуть не может эти глаза, но сейчас не время. Он подумает об этом позже.