Similitudinem vel originale?

По танцевальному классу разносятся громкие биты. Речитатив отбивается во всем теле, что попадает в ритм каждым движением. Это что-то сродни отдыху, хоть музыка и агрессивная, жёсткая. Танец рваный, мужественный, сильный, каждый выдох стекает ручьём по коже, намачивая и так влажную от пота футболку. Чонгук все не может прийти в себя, уходит в нижний брейк, лишь бы из головы все вылетело: образ, что запечатался на подкорке. Ему нельзя, и каждый раз хочется себя задушить, что даёт волю своей слабости перед ним, тем одним, к которому тянет до безумия сильно, сжимая все внутренности в тиски, потому что хочется взять своё, но своё не своё, а Чонгук привык так: «все твоё — мое, все мое — тоже мое», потому в разы тяжелее. Об этой его части никто не знает. То, что он с детства глушит все переживания, тоску, обиды в танцах — секрет, ключ от которого он ещё никому не одалживал. Слишком личное. Он никогда не танцевал классику. Все начиналось с легкого флексинга, после перешедшего в крамп. Он отдаёт себя до конца, лишь бы тело двигалось так резко под бит, чтобы вышибало все мысли из головы. Что ему делать с тем, что творится в груди — непонятно, любит ли он Чимина — непонятно, но если бы любил, разве думал бы о ком-то другом? А если не любит, то почему так рад видеть его по утрам, прижимающегося к нему? Он так, черт возьми, запутался. И выхода пока нет. В тот момент, когда наступает секунда перед тем, как трек переключится на другой, тишину зала разрывает громкая мелодия входящего вызова. Чонгук нехотя поднимается, ведь так хорошо было лежать на прохладном полу, приходя в себя, и, подходя к кожаному дивану, на который бросил свои вещи, хватает трезвонящий телефон и подносит к глазам, чтобы рассмотреть, кто же ему названивает в ночное время. Как ни странно, это Хосок, от чего-то решивший удостоить брата пьяной просьбой: — Чонгуки, заберииии братика. — Ты где? — Спрашивает Чонгук, тем временем собирая вещи в сумку. Если Хосок бухает, значит, он ему нужен. Пьяным он бывает крайне редко и то по важным случаям, выпить любит, а надраться в зюзю — не в его характере. — В клууууубе, — брат кричит в трубку, пытаясь перекричать громкую музыку, — приходи и забери братца, несчастного из-за невзаимноооой любви. — Ты придурок что ли, недавно женился, какая невзаимная любовь? — Чонгук уже успел закрыть танцкласс и спуститься в машину, заводя мотор, выезжая из подземной парковки, — в каком ты именно клубе? — Покуда Хоби диктует адрес, еле выговаривая буквы, Чонгук уже едет к нему. Это же любимый клуб брата, в который они все вместе ходили ни раз, растрачивая деньги, и тот, где Чонгук познакомился с Чимином. Хорошее было время. — Ох, а вот и он, кладу трубку, ждуууууу тебя, Чонгуки, — и сбрасывает вызов. Ну не придурок ли? Вот Чонгук считает, что очень даже да.

Giggs — Lock Doh

Чонгук заходит в клуб без проблем, его вся охрана здесь знает, так что будь он каким-то левым парнем, хрен бы его пустили в огромной футболке и рваных джинсах. В уши сразу врезается знакомая мелодия, а в глаза бросается пьяная толпа, потирающаяся друг об друга. Разноцветные огни подсветки обнимают их со всех сторон, прыгая цветом от одного к другому. Чонгук обходит ее, пробираясь к бару, где заприметил развалившегося на стуле брата, откинувшегося на барную стойку локтями и вглядывающегося в толпу восхищенными глазами. Он подходит к нему, становясь спиной к танцующим и прося себе холодной воды со льдом и лимоном у бармена, ловя на себе его странный взгляд, ведь Чон Чонгук и вода в этом клубе встречались только после похмелья. — За рулем, — посылает он уставшую улыбку работнику, разворачиваясь к брату, — так кого ты там увидел? — Свою любовь, — голос у Хосока какой-то взбудораженный, как-то даже странно слышать от него о каких-то там чувствах, о которых Чонгук никогда даже не задумывался, ему так интересно, кого же он там себе заприметил. — Хорошенькая? — Богоподобный, — отвечает Хоби, не отрываясь. — Парень? Я помню только одного парня, на которого ты пускал слюни на мальчишнике, и он явно здесь не работает, — Чонгук на самом деле совершенно не хочет, чтобы брат согласился с его словами, потому что, ну знаете, твое — мое, мое — тоже мое. — А он и не работает, сам посмотри, — и лучше бы Чонгук не смотрел, лучше бы оставил свои глаза и себя в танцевальном классе и заказал бы Хосоку такси, лучше бы, л у ч ш е. Потому что когда он резко разворачивается, прослеживая за взглядом брата, он видит то самое греховное, что лучше бы не видел никогда, потому что тянет так сильно, что из этого водоворота душевной притягательности ему не выплыть.

Mike Will Made-it ft. Rihanna — Nothing is promised.

Там он. В самом центре танцующей толпы, отдается музыке, плавно покачивая бедрами, очерчивая тонкими ладонями контуры своей фигуры. Он в красном пижамном костюме на голое тело, Чонгук видит это. Его кожа блестит, словно от масла, хоть костюм не обтягивает тело, но шелк повторяет каждый изгиб, дразня. Он танцует один, лишь для себя одного, словно музыка — это отдельная стихия лишь для него. Вода, огонь, воздух и земля — ничего не значат, когда он танцует: глаза прикрыты, а губы раскрыты, медленно двигаются, рассказывая свою личную историю только для их обладателя. К нему пытаются подойти со всех сторон, но он уходит от прикосновений, словно призрак, никому не дотянуться, руки найдут лишь воздух, когда-то обнимающий его за плечи. Чонгук давится водой, которую стал выпивать большими глотками, даже не заметив этого. Он громко кашляет, привлекая к себе внимание окружающих. Так случилось, что Тэхен как раз танцевал последние секунды около бара, постоянно отдаляясь от центра: неугомонные руки все хотели его поймать. Он широко открывает глаза, в которых виднеется узнавание, и подходит ближе, к шоку Хосока. Тот думает, что он заметил его залипания, но, на самом деле, конечно же, нет. Он подходит к кашляющему Чонгуку, похлопывая его по спине. — Чонгук, ты в порядке? — спрашивает он, заставляя Чона старшего открыть рот в удивлении. — Я, — Чонгук заходится кашлем снова, — в порядке. — Нужно быть аккуратнее, — Тэхен все еще рядом, а у Чонгука сердце бешено бьется скорее всего не из-за того, что он только что чуть не захлебнулся. — Чонгук, вы знакомы? — Хосок поправляет полы модного пиджака, подходя ближе, мигом будто протрезвев, — Я — Чон Хосок, брат этого мальца, — Тэхен смотрит на Хосока, насмешливо подняв бровь, потому что если Чонгук — малец, то Хосок — моллюск. Чонгук его больше даже просто физически, а по возрасту — тем более. — У этого мальца кое-что явно больше, брат, — Чонгук, уже откашлявшись, выпрямляется, смотря исподлобья на брата, который его здесь пытается унизить. Так не пойдет, — да, мы знакомы, я сделал Тэхена главной моделью моего следующего показа. -В смысле? Почему я об этом не знал? — А почему должен был, — Чонгук встаёт, уступая место Тэхёну, и смотрит на брата с прищуром, — ты вроде никогда моим бизнесом не интересовался. — Всегда бывает первый раз, вот теперь заинтересовался, — Хоби сладко улыбается, пытаясь протиснуться между братом и Тэхеном, но тот стоит столбом, — эй, подвинься! — Я смотрю, ты уже протрезвел? — Хосок кивает довольно, — тогда, Тэхен, тебя подвезти? — Ааа, а, да. Да, конечно, — вообще-то Тэхен не так давно пришёл и остался бы на подольше, но за неимением других возможностей пообщаться с Чонгуком — он только за. Да и его брат странно блестит глазами, смотря на него. Он его, кажется, видел в клубе, где он танцует, а это нехорошо. Почти каждый, кто видел его там, позже при случайной встрече пытается затащить его к себе в машину, поэтому да — он едет домой. Маленькая шалость — побыть с тем, кто не даёт покоя душе, но большего, конечно, не ждёт, да и сам не пойдёт. Помните? «Занято» красным неоном в голове. — Тогда поехали, Хоби, вызови себе такси. Тэхен, иди вперёд, я тебя сейчас догоню, — Тэхен кивает, а Чонгук разворачивается к брату, который сверлит его гневным взглядом, — что? — Какого черта, Гук? У тебя есть Чимин, ты что творишь? Я же сказал тебе ясно — он мне нравится. — Причём здесь Чимин? Ты пока на него пялился не заметил, как его пытались раздеть прямо на танцполе? Или тебе штаны мозг пережали? — На самом деле, Чонгук это видел. Пока Тэхен, танцуя, отдалялся от одних, один парень успел схватить его за воротник пиджака, приспустив его и оголив плечо. Он от того и захлебнулся, что ахуел от таких манёвров. — Почему ты не берёшь меня с вами? — Брат все не унимается, хочет познакомиться поближе, но Чонгук не хочет. В с е м о е. — Потому что тебе надо выпустить пар, а дома ждёт жена. Если ты «влюблён», — показывает он несуществующие кавычки, — то точно видишь, что он достоин большего. — А ты теперь каждую шлюху будешь увозить, раз она заслуживает лучшего? — Бросает тот, не задумываясь. Чонгук дергает его на себя, шипя в лицо, стараясь не сорваться на собственного брата. — А ты в каждую шлюху влюблен? Не твои слова, что тот не ложится ни под кого, а? — Чонгук дергает его к себе ещё раз, отталкивая от себя. Противно. — Чонгук… — но Чонгук не слушает, он разворачивается, уходя в сторону выхода. Хосок ещё пожалеет о своих словах, он точно это знает. А Чонгук не понимает, что на него нашло. Да они никогда с братом не сталкивались лбами, никогда не проявляли агрессию друг к другу. Хосок пьян, хоть и хотел показаться трезвым. А больше всего в грудь ударило грязное «шлюха», сорвавшееся с охмелевших губ. Тэхен ждёт его у выхода, оперевшись о темную стену клуба спиной. Он смотрит себе под ноги, лениво водя носком лоферов по асфальту. Чонгук смотрит на него, а внутри разливается тепло, которое он глушит единственным правильным на данный момент Чимин. Тэхен его замечает не сразу, потому как Чонгук молча стоял и смотрел, впитывал в себя весь этот мягкий образ, окутанный красным шелком — исключение, которое он может себе позволить, но, когда замечает, глядит как-то странно, на самом деле тоже засматриваясь. Минута молчания никогда не была так горяча, но момент разрывает Чонгук, предлагая тому сесть в автомобиль, припаркованный у клуба. Все снова повторяется: вот они едут молча, не разговаривая друг с другом, единственное, о чем спрашивает Чонгук, так это адрес. После ужина в ресторане Тэхен отказался от услуги Чона-водителя, уверив, что прекрасно доберётся на такси. Когда машина подъезжает к элитной высотке и останавливается, тишина в салоне становится слишком громкой, оба буквально слышат ее. Слышат, как сильно она хочет быть нарушенной. Тэхен неловко ерзает в кресле, поворачиваясь к Чонгуку, посылая ему усталую улыбку уголками губ: — Спасибо, что подвёз. До скорой встречи, — и тянется к ручке, чтобы выйти. — Эм, Тэхен? Подожди, — Чонгук не контролирует себя и не контролирует свои руки. Дело в том, что он не хочет сейчас с ним прощаться. Он себя не понимает от слова «совсем», но ему это и не нужно, — сколько? — Что? — Тэхен смотрит на него, расширив итак большие глаза. Он сейчас спрашивает о чем? Сколько он стоит? — Сколько стоит просто провести с тобой время? Я понимаю, что ты не ш… Не легкодоступный, просто сейчас я хотел бы прогуляться с тобой, — когда Чонгук произносит последние слова, он понимает, насколько он идиот. Идиотизм заразен? Кажется, он подхватил его от Хосока. Твою мать. — Ты сейчас серьезно? Я — стриптизер, но не эскорт. И точно не шлюха, как ты подметил, — на самом деле, Тэхена кольнуло где-то глубоко внутри, он привык к таким вопросам, но разве то, что они уже ужинали, не дало понять, что он не берет за это деньги? Это какой-то пиздец, честно говоря. Он дергает на себя ручку, резко выходя из машины, и думает, что больше никогда в неё не сядет, — пошёл к чёрту, Чон Чонгук. Чонгук вылетает из машины следом, перехватывая Тэхена за запястье, не давая ему уйти. Насколько же тупо это звучало. Это даже не оскорбление, это просто дико тупо. Т у п о. Ким пытается отодрать его ладонь от своей, но не получается. Это бесит его ещё сильнее, его только что унизили, а он даже не может дать отпор. Нужно идти в клуб с Намджуном в следующий раз. Он его сам и подвезёт, и до дома проведёт, и спать уложит. И не скажет что-то такое, что начнёт его разрывать его изнутри. — Отпусти! — Блять, извини, извини меня, Тэхен, я ляпнул тупость, — Чонгук не выпускает его руку из хватки, но и большее сделать не может: ни обнять, ни утешить. Не его, — я кретин, серьезно, я не должен был такое спрашивать. Ты ведь моя модель, мы ужинали, я никогда о таком не думал, это просто вырвалось. — О да, действительно, просто так же вырывается, что ты считаешь меня гребаной шлюхой! Ты поэтому меня подвёз, надеялся на «чай»? — Шипит Тэхен, а внутри разваливается. Даже самому произносить это слово мерзко, будто его обваляли в куче дерьма в перемешку с грязью, — отпусти, говорю! — Не пущу, — окей, он это сделает. Окей, он хочет это сделать с первой встречи, но это какая-то мука — хотеть, но не иметь возможности сделать. Поэтому, когда он обнимает его, сжимая руками, чтобы не дергался, не только сердце Тэхена падает в груди, у Чонгука пульс ускоряется в сто раз сильнее. Ведь он н е д о л ж е н этого делать. Ни за что, но делает, лишь бы простил. И откуда вся эта нежность к человеку, которого он видел от силы четыре раза — не ясно. Он этого больше не сделает, но ведь сейчас это необходимость? Так ведь? — Что ты творишь? — Тэхен в себя прийти не может, у него сейчас будто крыша едет, невозможно остановить. — Чтобы успокоился и простил. — Зачем тебе? Я же гребанная шлюха, — он пытается не слышать этот умопомрачительный запах, которым пропитан весь Чонгук. И это же не парфюм, это что-то своё. Грех. Страшный грех хотеть то, что тебе не принадлежит. Тэхен точно король порока, этого теперь не изменить. — Ты не шлюха, услышь меня. Я вырвал тебя из работы, предложил другую, но ведь ты зарабатываешь на жизнь сам, разве нет? Иначе стал бы ты танцевать в клубе? — Тэхен ему не отвечает, — я подумал, что для тебя это могло бы быть помощью, не потому, что я считаю, что ты продаёшься, — и делает самую большую ошибку, кажется, в своей жизни: наклоняет голову и целует Тэхена в блондинистую макушку, но лучше бы просто умер здесь идиотом, чем коснулся губами мягких прядей. Успокоил? Себя лишь угробил. — Я, — Тэхен дрожит, но, черт возьми, это оправданно, все сейчас так неправильно. Невозможно неправильно, — я понял, хорошо. Отпусти, я прощаю, — Чонгук сжимает его ещё сильнее, не контролируя себя, хочет будто след в себе оставить, ведь это один единственный раз, когда он позволил себе эту слабость, — прощаю, Чонгук! Только отпусти. Отпусти, пожалуйста. И Чонгук отпускает: нехотя расцепляет руки, скрещённые у Тэхена на талии, отходит на шаг, темными глазами смотря словно в душу. Он буквально выжат весь, виной укутан. — Не делай так больше никогда, — Тэхен теперь сам себя руками обнимает, помнит ещё тепло чужих рук, без которых стало невозможно пусто. Одиноко. — Не буду, — Чонгук обещает не ему, он пытается убедить самого себя, — ты правда простил меня? — Да, — Тэхен поднимает глаза с пола, вглядываясь в космос чужих, и шепчет тихо, чтобы только он услышал, — я знаю, что ты не один. Это неправильно. Мне было бы больно, если бы мой любимый сделал подобное, Чонгук. Цени то, что у тебя есть, хорошо? — Чонгук безвольно кивает, чувствуя, как внутри что-то горит, кипит пламя, обжигает, он знает, что Тэхен прав, — никогда больше не делай. До встречи, — и уходит, отдаляется. Чонгук смотрит ему в след, видит, как он будто уменьшился, обнимая себя за плечи, медленно заходя в подъезд. Он видит и знает, что обвалилось что-то не только в нем. Игры судьбы жестоки. Он чувствует, что все должно было бы быть иначе, но есть, как есть. Он имеет то, что многие хотели бы себе. У него есть богатство, замечательная семья, любимое дело, свой человек, провожающий по утрам на работу, целующий при встрече поздно вечером, который делит с ним не только постель, но и жизнь. У него есть все, но чувство, будто что-то он упускает, что-то, что его ломает на части не первый день, а все со встречи, той самой, когда сидел он в кресле у сцены, а у пилона увидел божество, которое пару минут назад сжимал в своих руках, чувствуя себя правильно, как бы внутри не скрежетало, как бы нутро не тянулось, а голова выдавала, что не то он делает, не с тем. У Чонгука на душе погано так, как не было никогда. И он знает, что это не закончится, чувствует, будто всю жизнь проживет, зная, каким идиотом был. Его простили? Да. Но он так виноват. Нужно думать прежде, чем говорить, нужно взвешивать каждое слово. Черт, да он полный кретин! Когда-то давно, в детстве, отец говорил ему одну фразу, которая навсегда осталась в его памяти: «Если ты когда-нибудь почувствуешь, что встретил своего человека, никогда не отпускай. Возьми его за руку и проведи через всю жизнь. Ты встретишь его один раз: те, кто до, и те, кто после, будут всего лишь подобием, но не оригиналом.» Чонгук боится думать, что тот самый оригинал он разбил, приняв за подделку.