Similitudinem vel originale?

Фрустрация поселяется в Тэхене незаметно для него самого. Он уходит с головой в учебу, заучивая не интересующие его термины, которые преподаватели впихивают в своих студентов тоннами. Например, зачем слово «диффамация», если есть такое же «дезинформация»? Хотя, окей, он прекрасно понимает, что в случае со вторым придется писать еще и уточнения, но все же, в его состоянии сейчас только и делать, что учить терминологию. Он пассивен в университете, способен только принимать информацию, но не способен ее выдавать, он способен писать, но не рассказывать. То же самое происходит и в его повседневной жизни — скука смертная, приправленная самопоеданием.   Он слишком много думает, слишком много анализирует, предполагая, как бы все сложилось, если бы мужчина его мечты не был бы занят другим. Насколько сильно он смог бы его обнимать, насколько нежно он смог бы на него смотреть, насколько хорошо было бы засыпать с ним в одной постели, после… Но никакого после нет, потому что нет и до.   Прошел месяц, как Тэхен ушел из компании Чонгука, оставив его в том рабочем кабинете одного с измерительной лентой в руках. И он не жалеет, если только совсем немного (читайте «много»), но себе даже в этом не признается. Для него это был сладкий сон, где он смог провести со своей мечтой несколько часов. Несколько часов тишины, которые ценнее золота, ценнее миллиарда разговоров с другими людьми, от того и дурно.   У Тэхена закончился отпуск в клубе, а это значит, что пора возвращаться в тьму, окутанную дурманом.   Чонгук его не искал, а Тэхен не искал утешения.   ***   — Ты же понимаешь, что ты мне нужен, малыш? — Чонгук сидит на диване, а на его коленях сидит Чимин, прижимающийся к его груди лицом. Многое произошло за последний месяц, но главное то, что Чонгук своего ангела не потерял. Оставил рядом. Так спокойнее.   — Я понимаю, но и ты пойми. Мы возвращаемся к этому разговору, потому что ты не хочешь говорить, кто для тебя тот парень, Тэхен? Я же видел, что он садился в твою машину, — Чимин все еще хочет узнать, что же тогда поспособствовало тому, что Чонгук был в полнейшей прострации две недели назад. Они помирились, обговорив все проблемы, и Чонгук сослался на то, что он был очень занят проблемами в компании. Но тот парень до сих пор не выходил из головы.   И головы Чонгука тоже.   — Он просто был главной моделью показа, точнее, должен был ею стать, — не сказать, что этот разговор был ему приятен, он всеми силами пытался забыть то, что произошло, — но в итоге отказался, потому что ему не подошли условия. Только и всего. Я встречал его, потому что сам предложил эту работу.   — А я тебе что, не главная модель? — Надулся Чимин. Он, вообще-то, тоже красавчик!   — Главная модель моей жизни.   Чонгуку вспоминать весь тот бедлам, что творился в его голове еще недавно — невыносимо. Он каждый день думает о том, что от него будто что-то оторвали, что-то важное, что-то, что должно было быть его. Но, возможно, все к лучшему, ведь сделать больно Чимину — не хотелось.   Чонгук хочет одного, но делает другое — замкнутый круг, который не разорвать.   *** После каждого выступления Тэхен заходит в душевую кабину, обтирая себя гелем для душа до красных следов, пытается стереть всю скверну, что на него оседает мнимо из-за чужих глаз, невыносимо больно вгрызающихся в тело. Он чувствует себя грязным, испачканным.   Он устал. И, если честно, потерялся. Его никто не держит, не заставляет танцевать. Намджун при первой же просьбе отпустит его, не будет настаивать, но почему же он не может уйти? Деньги? Он заработал столько, что пару лет может безбедно существовать, а позже — просто существовать, не умерев с голоду.   Но что же его держит, что?   Не длинные ноги, обвивающие пилон, не руки, находящие свое место на прохладном металле, не масляные взгляды толстосумов. Нет.   Его держат там танцы. Невозможность выступать на большой сцене, невозможность выступать перед публикой галантной, искушенной искусством, а не чертями порочными. То чувство, когда смотрят на искусство, что создано собственным телом и плавными движениями. Он не знает, как еще может получить это, где взять.   Нет, Тэхен не избалован вниманием, но, когда ты делал что-то на протяжении многих лет, когда ты был рожден, чтобы на тебя смотрели, когда вся твоя суть — отдавать себя музыке, ты не можешь лишить себя этого.  Ты — часть сцены, и этого не изменить, топором не вырубить, остаётся лишь на носу зарубить. Потому и трёт мочалкой до кровоподтеков, потому и ждёт смиренно, будто жизнь подкинет что-то лучше. А она не подкинет, нужно брать судьбу за узду и делать. Но Тэхен смиренно ждёт, не думая о большем. Это его ошибка, и он это знает.  — Может плюнуть на все? — шепотом самому себе. Вода плещет, заглушает звук собственного голоса, но даёт прорезаться чему-то, что давно скреблось в его душе.

I hate feeling like this I’m so tired of trying to fight this. * Comatose — Skillet

Может к черту все? Может быть стоит подумать о себе? Не о нереализованных мечтах, а о себе? О своей жизни? Вдох. — Черт возьми, как же я жалок, — оперевшись одной рукой о кафель, Тэхен стоит под душем, разрывая душу. Тонкая ладонь прикрывает глаза, что не могут сдержать слез. Почему все так? Почему он сам себя до этого довёл? — Я так больше не могу. Не могу.

Tell me that you will listen Your touch is what I'm missing And the more I hide I realize I'm slowly losing you. *

Выключая воду, у Тэхена в голове лишь одно: закончить все, что происходит с ним. Если не сейчас, то он никогда больше на это не решится, будет искать предлоги и оправдания, останется в грехе, останется в этом чертовом порочном месте, раздавая себя на поедание каждому, кто захочет оторвать кусок от сладкой жертвы. Но больше нельзя, нет. И первым делом — выкинуть то, что напоминает ему обо всем. Обнаженный, он даже не думает о своей наготе, подбегая к гардеробной. На пол сметаются все латексные и другие костюмы, несколько пар туфель на огромной шпильке (хоть он и не танцевал на постоянной основе в стрипах, и это не обошло его стороной), пудры разных марок для пилона — все долой. Руки тянутся к коробке, отставленной на верхнюю полку — его первый костюм — белый шёлк, блузка и штаны с прорезями по длине. Но не может. Хоть что-то он оставит себе, как напоминание о том, как мальчик, танцующий классику нашёл себя в грязном клубе у шеста. Потому коробка отодвигается обратно, ещё дальше, чем была. Накинув халат, он выносит все в чёрных мусорных мешках в подъезд, к мусоропроводу, еле как заталкивая, избавляясь. Дальше по списку — Намджун. Мог ли Тэхен назвать его другом? От части да. Он всегда помогал ему, никогда не обижал в счете, охранял его неприкосновенность, не склонял к интиму с клиентами, хотя другие танцовщики и танцовщицы этим промышляли с его легкой подачи, а скорее — с позволения, по собственному желанию. Он должен сказать ему все сейчас, потому что руки уже начинают подрагивать от страха перед тем, что ждёт его в будущем. Единственное, что он знает точно — Чонгук его не ждёт.

I'll never wake up without an overdose of you.*

Но думать об этом он себе запрещает. Его ждёт что-то неизведанное, но он постарается. По обычаю, набирая ванную, заливая ее маслами, которые стоят на туалетном столике, на глаза попадается серебристая коробочка. Во многом именно она сыграла с ним злую шутку, позволяя забывать обо всем после каждого выступления, приходить в себя после грязи, собранной взглядами, мечтать, позволяя телу расслабиться. Он никогда не перебарщивал, зная, к чему может привести глобальное употребление, но все же… позволял себе. Длительный приём кокаина приводит к психологической зависимости, которая почти у него сформировалась, ещё совсем чуть-чуть бы, и… И если сейчас от этого не отказаться, то последствия настигнут его в любом случае. В их клубе работает девушка, которую завсегдатаи именуют Николь, — заядлая кокаинщица. Помимо того, что она худеет на глазах, с ее психикой творится страшное: однажды Намджун своими руками снял ее со сцены, когда во время выступления ей показалось, что на полу — змеиное гнездо, и они хотят забраться по металлической трубе к ней; так и зависла на шесте, крича и взбираясь все выше. Тэхен видел это лишь по видеозаписи с камер слежения, но это было действительно пугающе. Ее не уволили лишь потому, что она — мама прекрасной девочки Суджин. Отец ребёнка бросил ее беременную, потому, имея диплом хореографического училища, она не знала куда податься, кроме стриптиз-клуба, где зарабатывались большие деньги, по сравнению с теми, что она могла получить за выступления в труппе никудышного театра. Она выживала за счёт этого, а кокаин — успокоительное. Так считают многие, кто имел или имеет с ним дело. Коробочка так привычна в руке, так красиво переливается на свету, там столько «счастья»… Но Тэхен отказывается от всего и сразу, назад смотреть не будет, поэтому все содержимое высыпает в канализацию, с замирающим сердцем смотря, как вода растворяет порошок. Серебро летит в мусорное ведро. Ванная, как всегда, расслабляет его. И так каждый раз — душ, кровоподтеки, а потом душистая пена. Телефон в руке, словно чужой, сейчас закончится страница летописи Тэхена. Самая темная, самая мрачная и порочная. — Намджун, — Тэхен не здоровается, каждое слово ему даётся сложно, сквозь комок в горле, — ты занят? — Привет, Тэхен. Нет, говори. Что-то случилось? — Я хотел сказать, что… — горло сдавливает тисками, вдохнуть тяжело, как и говорить, — я хочу уйти, — он сказал это. Сказал! — Ты… что? — Намджун звучит взволнованно, в динамике слышится, как он уходит в более тихое место, — ты уверен? — Я больше так не могу, прости меня, — Тэхен отдаёт все силы, чтобы не расплакаться, но все равно шмыгает носом, — я хочу стать кем-то настоящим. Я больше не могу терпеть всех этих людей, которые хотят…- Он глубоко вздыхает, — хотят меня. — Ладно. Ладно, хорошо, Тэхен, — слышится щелканье зажигалки, глубокий вздох, — я выплачу тебе оставшуюся плату. Ты точно будешь в порядке? — Да, спасибо. Ты многое сделал для меня, Намджун. Правда, спасибо тебе. — Я скину все на твой счёт. Не благодари меня, Тэхен. Благодаря тебе мой клуб стал так знаменит, да и я… — В трубке повисает молчание на несколько секунд, пока Намджун думает, что чуть не проговорился, — в общем, я даже рад за тебя. Это не твоё место, как хорош бы ты ни был. — Спасибо, хен, — Тэхен так благодарен ему, Намджун правда многое сделал для него, — что же, доброй ночи. — Тэхен, подожди, — успевает он, пока Тэ не завершил вызов, — не пропадай, хорошо? Я все ещё твой хен, твой друг. Я всегда рядом, когда нужен тебе. — Хорошо… Вызов завершён. Новое начало. Новая глава. — Я обязательно буду счастлив, — снова самому себе, медленно погружаясь с головой под воду. *** — Чон Хосок, Чон Чонгук, Мин Юнги, — по очереди пожимая руки мужчинам, Намджун представляется сам, — Ким Намджун, так сказать, хозяин этого Ада. — Вы хотели сказать рая, должно быть, — посмеивается Юнги, присаживаясь в кресло вип-зоны. На столе лучшая бутылка виски, а в пальцах ещё не прижженная сигара. — Для каждого это место является чем-то своим, для кого-то это рай, для кого-то ад… — Потому что хочешь присунуть, но не всегда можешь, — Хосок следит за сценой, ухмыляясь. Он здесь лишь из-за одного чуда. — Это тоже имеет место быть, — смеётся Намджун, — но в моем клубе нет проституток. Девушка или парень могут пойти с вами только по личному желанию. — Чудное место. Интерьер подобран со вкусом, — Чонгук разглядывает клуб, не особо впечатляясь тем, что вокруг них все люди — жеманные богачи, думающие лишь о деньгах и сексе. А ещё он думает о том, что, возможно, сам Тэхен выступает в подобной плеяде. — У вас наверняка много посетителей. — Да, не жалуюсь. — После моего мальчишника я загорелся идеей посетить это место снова. Ваш танцор, V, был прекрасен. Сможем ли мы увидеть его здесь вновь? — Хосок прямо галантен до чертиков, а Чонгук лишь напрягается. То есть этот клуб и есть тот, где работает Тэхен? — Увы, он больше здесь не танцует. Кубинская, — показывает он на сигару, прокручивая ее в руках и поджигая с разных сторон. — Он решил больше не танцевать. — Что? — в унисон раздаётся три голоса: Юнги, Хосок и Чонгук. — Ах, что вас так удивило? Или вы пришли именно к нему? — Намджун дует на сигару после того, как она, наконец, зажглась. — Мне стоило сразу догадаться, когда вы предложили мне знакомство и своё общество. — Нет, мы давно хотели познакомиться с вами, но, каюсь, ожидали увидеть короля греховности на сцене, — положение спасает Юнги, хмурящий правильные брови, — не примите на свой счёт, но тот парень был прекрасен в своём искусстве. — Да, согласен. То, что делал он — было именно искусством. Не каждый это понимал. Но теперь, что уж говорить, его здесь больше не будет. Парень решил, что не хочет вариться в этом деле, и я его прекрасно понимаю. Чонгук смотрит на Намджуна и понимает, что тот о Тэхене думает не только как о работнике. В его взгляде сквозит еле видная грусть, но он видит. Все четверо замолкают, думая о своём, но Чонгук уверен — все думают об одном. Об одном божестве, что пленило каждого из них, а он не понаслышке знает, что такое, быть рядом с Тэхеном, дышать рядом с Тэхеном, умирать внутри рядом с ним. Тэхен - плод искушения или грядущее яблоко раздора?