Тайное место

      Поначалу Румпельштильцхен не назначал время уроков и вообще всячески подчёркивал, что он лично в обучении Эммы не заинтересован, но держаться долго этой линии не смог: его педагогическое самолюбие было задето. Парадоксальным образом Эмма оказалась самой одарённой и самой бестолковой из его учениц. Румпель не учил её вырывать сердца или перекидываться в горгулью, для начала ограничиваясь простейшими на его взгляд навыками, которые сам он освоил полуосознанно ещё в первые дни обладания даром. Но Эмме не давалось даже элементарное: при попытке переместить шкатулку та разлетелась в щепки, а вместо того чтобы подогреть кофе, она умудрилась расплавить кофейник.       — Нужно тебя не бытовой, а боевой магии учить, — посмеивался Румпель с досадой и в который раз объяснял: — Не старайся так, выключи голову, достаточно просто желать. Хотеть. Ты что, не умеешь хотеть?       Эмма закатывала глаза к потолку, ворчала о том, что с боевой у неё действительно шли бы дела лучше, и обещала всё исправить. Превращение оплавившейся лужи металла обратно в кофейник почти удалось, только получившийся в результате усилий Эммы сосуд выглядел довольно странно.       — Не злись, душа моя. Твоя магия светлая, и такие эмоции только мешают. Думай о тех, кто тебе дорог. О тех, кого бы ты могла порадовать своим искусством. Например, о своей семье…       Кособокий предмет утратил всякое сходство с кухонной утварью и оплыл в бесформенную, пышащую жаром кляксу.       Румпель картинно прикрыл лицо тыльной стороной ладони — мол, глаза бы мои на это не глядели, — и выпустил волну собственной магии, убирая следы разрушений, причинённых незадачливой волшебницей, и возвращая многострадальному предмету изначальный облик.       — Так-то, душенька, — заключил он с видимым превосходством, магией призвал на кофейный столик чашки, сахарницу и молочник и одним небрежным жестом заставил кофейник наполниться ароматным напитком. Он налил себе немного кофе, и Эмма последовала его примеру.       — Ты вернул разлитый кофе обратно? — поинтересовалась она после очередного аккуратного глотка.       — Я мог бы, — раздражённо проговорил Румпель, — но не стал. Заварил новый. — Он поморщился, подцепил пальцами ещё один кусочек сахара и опустил в свою чашку. — И, опережая твой следующий вопрос, кофе из моей кладовой, а вода из колодца. Я не создал его.       — А мог бы?       — Тёмная магия может такое, — дал Румпель обтекаемый ответ.       Эмма замолкла, уловив его плохое настроение, хотя Румпель по большому счету сердился не на неё, а на себя самого.       Упоминание прекрасного семейства было с его стороны не самым тонким шагом. Очевидно, Белоснежка и Дэвид были бы против их занятий. Именно ожидание родительского неодобрения было той причиной, по которой управлять своей магией у Эммы выходило через раз.       При том, что спонтанные выплески её силы были таковы, что устранить их последствия не могла даже она сама. Живая изгородь из шиповника так и осталась сомнительным украшением замка: белые лепестки давно опали, среди листвы заалели кислые ягоды, и Румпель уже представлял себе, как будет выглядеть Тёмный замок, когда листья пожелтеют и опадут. Достаточно мрачно и внушительно. Может быть, поэтому сам он больше не предпринимал попыток избавиться от колючих зарослей.       Но для Эммы это превратилось в своеобразный ритуал: каждый раз, покидая замок, она делала напряжённое лицо, растопыривала ладони и буравила недобрым взглядом созданную её собственной магией растительность. Румпель, скептически кривясь, смотрел на её потуги. Один раз Эмме, впрочем, удалось добиться какого-то результата: заросли стали ещё гуще, и, вопреки всем законам ботаники, поднялись выше по стене.       — Браво, — со сдержанным сарказмом похвалил её Румпельштильцхен, — хотя это, конечно, не совсем то, что мы ожидали.       — В следующий раз я его уберу, — пообещала Эмма с мрачной решимостью, но, увы, ни в следующий, ни в следующий после следующего раза не смогла сдержать это обещание.       Стоял август. Королевская семья начала подготовку к охотничьему сезону, который обычно открывался балом цветов, предназначенным для более узкого круга, чем торжества, что проводились в столице. В предвкушении этого события в Летний дворец стекались гости, развлекать которых стало частью обязанностей Эммы. Так что её визиты в Тёмный замок сделались реже. Впрочем, Румпель не видел нужды торопиться, умел ждать (он, можно сказать, провёл в ожидании большую часть жизни) и по возвращении в Зачарованный лес заново привыкал и к одиночеству. После того, как Эмма заперла их в замке, Бейлфаер и Грейс больше не приходили в гости. Так что он навещал их сам, выбирая время, когда Бейлфаер был один. Их встречи проходили почти одинаково.       — Как живёшь, сынок? — спрашивал Румпель после первых, приветственных рукопожатий.       Иногда Бей отвечал, что всё у него хорошо, но чаще переспрашивал со скрытым вызовом:       — А ты не знаешь?       Румпель замолкал, уличённый. Или возражал со смирением:       — В хрустальном шаре не увидишь другие миры.       Иногда смирение помогало, и Бей действительно рассказывал о местах, где побывал, и оживление вытесняло выражение угрюмой неловкости, прилипавшее к его лицу во время встреч с отцом. Но чаще всего Бей просто молчал, игнорируя вопросы. Или предлагал Румпелю выпить с ним пива. Это ещё означало, что всё складывается неплохо. Хуже было, если сын отвечал резко:       — Тебе не всё равно? Когда ты бросил меня, мои дела тебя не волновали.       Или:       — Ты опоздал с заботой, папа. Лет этак на двести.       Каждый раз он формулировал это по-новому, но суть была одна: после Неверлэнда Бейлфаер уже не стал прежним. Эту рану Румпель не мог исцелить. И он знал, что всё это только его вина. Но на этот раз Бейлфаер застал его врасплох:       — Ты избегаешь Грейс?       — Что? — Румпель удивлённо поднял брови. — С чего ты взял? Я просто скучаю по тебе… — это прозвучало неожиданно жалко.       — И приходишь только тогда, когда её нет дома, — продолжил Бейлфаер жёстко. — Грейс — часть моей жизни. Мы собираемся пожениться.       — Удивительно лишь то, что вы этого до сих пор не сделали, — проговорил Румпель сквозь зубы. — Я, конечно, понимаю, что вы живёте в лесу и пересуды соседей вам не страшны, — продолжил он с невольной язвительностью.       — Стоит ли бояться пересудов, когда ты сын Тёмного, — в тон ему ответил Бейлфаер.       Румпель склонил голову в шутовском полупоклоне.       — Ты не ответил на мой вопрос, — продолжил Бейлфаер.       — Не знаю, что тут можно ответить, — Румпель медленно развёл руками, пытаясь подавить рвущееся наружу раздражение. — Я ценю, что Грейс старалась быть со мной милой. Но я так же вижу, как она отводит глаза и как вздрагивает, когда мне случается коснуться её ненароком. Так что я не вижу смысла утруждать её моим присутствием.       — Не видишь смысла? — переспросил Бейлфаер возмущённо. — Ты вообще слышал, что я тебе говорил?       — Что я должен заискивать перед каждой понравившейся тебе барышней? Первая влюбленность редко длится долго. И то, что вы до сих пор не удосужились обвенчаться, — прямое тому доказательство.       — Как ты можешь, папа? — Бейлфаер, казалось, был в замешательстве. — Ты…       — Я помню, что я виноват перед тобой, — не дал Румпель ему договорить. — Но разве это означает, что я не могу сказать тебе то, что я думаю? Бей, у меня было видение.       — Ох, да, — усмехнулся Бейлфаер, возвращая себе самообладание и привычный вызывающий тон, — видение. Пророчество. Это ведь из-за какого-то глупого пророчества мне пришлось расти без матери?       Вот и поговорили. Румпель встал из-за стола и вышел, аккуратно прикрыв за собой скрипучую дверь.