Прежде, чем ты вернёшься

я писал бы тебе о Марсе, об Атлантиде. и как ноги обвил противный зелёный ил. и о том, как тебя, конечно же, ненавидел, если бы не любил.

  «С чего всё всегда начинается? С какого момента мы понимаем, что это наступило? И когда всё заканчивается? А с какого момента что-то идёт не так? Вы когда-нибудь палили этот момент?...» Катя, вздохнув, пролистала на несколько страниц вперёд. Вспоминать, с чего всё началось, не хотелось. Чем и как закончилось – тем более. «...так вот, а сегодня она позвонила и сказала, что идёт на вечеринку к «старым знакомым». К своим друзьям. Ну я отпустила… Поэтому стою на этой сцене. А у неё скоро появится новый телефон. Уверена… А теперь я спрошу вас. Шлюхи есть в этом зале? Смелее, девочки, поднимайте руки, не стесняйтесь… Что? Ни одной шлюхи? Да ладно… Это бар для девственниц и замужних дам? А чё вы все тогда тут делаете? Девушка, вот вы... с кем ты сосалась сейчас? Не сосалась? Первый пиздёж. Это твой парень? Или ты его видишь первый раз? Ага… парень. В прошлую субботу ты была здесь с другим… Я не шучу. Ой, ой, ой, поглядите… Она прячет глаза… Вы заметили? Он уже подарил тебе телефон или… Заплатил за бухлишко? Ты уже сказала своим, что «поимела» его? Тратишь бабло на косметику, спортзал и шмотки, чтобы отсосать и получить гаджет. Только женщина может придумать такую сложную схему покупки телефона. А сходить в салон и просто купить телефон сразу нельзя?! Зачем все эти манипуляции? Это так тупо…» Кищук, бегло пробежавшись по тексту пьесы, захлопнула планшет и откинула его на тумбочку, устроив на ней шумный погром. Строчки в голове не усваивались. Смысл текста не воспринимался. Ведь во время чтения любой книги, даже захудалого бульварного романа, нужно полностью погружаться в этот мир. А Катя не могла и не хотела. Не хотела ничего, что делает человек в своей обыденной жизни. Не хотела жить в принципе. В палату вошла медсестра с подносом в руках, на котором стоял горячий обед. Запах еды в очередной раз вызвал у Кищук приступ тошноты, и девушка закрыла рот и нос ладонью. – Добрый день, – тепло улыбнулась женщина лет сорока пяти, – ваш обед. – Спасибо, но я не хочу. Медсестра, увидев у кровати поднос с нетронутым завтраком, тут же посерьёзнела. – Екатерина, – строго произнесла она, – вам нужно есть. Организм сейчас залечивает вашу травму, усваивает медикаменты и борется со стрессом. Ему нужна энергия. Катя, тяжело вздохнув, закатила глаза. Шёл третий день её нахождения в клинике. И за такой, казалось бы, короткий срок, всё здесь ей осточертело до подавляемой лишь усилием воли ярости. Все эти врачи, которые не пихали ей лекарства разве что в анальное отверстие. Психотерапия, которую Катя считала бесполезной тратой времени и неким кругом ада на земле. Особенную «радость» вызывали в ней групповые тренинги, которые временами были похожи на клуб анонимных алкоголиков и законченных психопатов. Весь этот вышколенный персонал, который мягок и вежлив до приторной сладости во рту, как от съеденного за раз килограмма зефира. Но больше всего Кищук раздражали эти богатенькие пациенты из общества бизнесменов и селебрити, которых она частенько видела в тусовке шоу-биза. Многие даже сейчас, сидя в гниющих опилках собственной психики и находясь на грани суицида, пытались держать лицо. И выглядело это жалко. Кищук же даже не пробовала держать это самое лицо. Она могла бы быть наглядным примером диагноза «депрессия тяжёлой формы» где-нибудь в медицинской академии на кафедре психиатрии. Растянутые спортивные штаны; замызганная, но любимая футболка с надписью «Я ебу этот мир, а не мир ебёт меня», которая в данной ситуации периодически вызывала хихиканье. Особенно во время индивидуальных сеансов с Дарьей Алексеевной. Синяки под заплаканными и вечно опухшими глазами, полное отсутствие косметики и копна запутанных волос, которая образовывала хаос на её голове. Временами Кищук веселил такой «прикид», и она могла часами кривляться у зеркала в душевой, доводя саму себя до истеричного смеха (который, уже по классике, приводил к слезам и очередной дозе успокоительного внутривенно). В коридоре послышался надрывный женский плач, проникая в самые поджилки и вызывая приступ паники. Через минуту крик утих, оставив после себя горькое осознание, что она в психушке. В элитной, похожей, скорее, на санаторий, но всё же психушке. В психушке, где эскулапы пыхтят над попытками собрать сломленную психику в единую, более или менее цельную картину. Картину, приемлемую для общества. Такую, чтобы человек пусть и не жил, но хотя бы продолжил существовать. – Катя, – услышала она мягкий голос всё той же медсестры, – у вас сеанс с Дарьей Алексеевной через пятнадцать минут. Кищук шумно выдохнула, стараясь унять вновь зарождающийся гнев. Она, насколько могла, придала своему голосу доброжелательный оттенок: – А можно мне сегодня выходной? – Нельзя. Девушка, услышав тот самый грудной с хрипотцой голос, лишь в немом отчаянии закатила глаза. Он прозвучал отрывисто, будто подписанный судьёй смертный приговор. – Покой нам только снится... – протянула Кищук, дополняя свой видок красными пушистыми тапочками, которые по форме больше напоминали медвежью лапу. – Готов к труду и обороне! Власова, взглянув на Катю, по-доброму улыбнулась, покачав головой. – Всё паясничаете... – А как же? – бодро бросила Кищук, налепив на лицо до омерзения фальшивую улыбку, – раз шучу, значит, выздоравливаю. Не так ли? – Жду вас в своём кабинете, Екатерина. Не забудьте захватить настрой на общение. С этими словами Дарья Алексеевна вышла, а за ней последовала и медсестра, напоследок одарив Кищук неизменной слащавой улыбкой, от которой её передёрнуло. «Бесит, – подумала Катя, прислонившись лбом к прохладной стене, – как же меня всё бесит!». За окном весна активно вступала в свои права. Солнце начало не просто светить, а греть, уничтожая наваленные зимой запасы снега. Сквозь шум находящейся недалеко автотрассы было слышно пение птиц. Совсем скоро деревья обсыплют себя маслянистыми почками, которые превратятся в нежные листья, радующие глаз. А чуть погодя на улице будет пахнуть сиренью и черёмухой, пыльцой цветов и солнечным светом... Катя, сколько себя помнит, всегда любила весну. Но в этом году она её ненавидит. Ненавидит, потому что впервые за три года любовь к этому времени года с ней не будет разделять Оля. Не будет лежать с ней на траве, надев на голову сплетённые друг для друга венки из мать-и-мачехи. Не будет искать пятилистники на ветке сирени, чтобы съесть их, загадав одно-единственное желание: быть вместе навсегда. Не будет встречать с ней рассвет, сидя на крыше многоэтажки, попивая красное сухое. Ничего это больше не будет. Потому что их больше нет. Есть Оля и есть Катя, а пары больше нет. Остались лишь единички, которые разделила вселенная. Мысли в голове снова закипели, обжигая то живое, что ещё теплилось в Кищук. Чтобы прекратить этот поток, Катя резко отстранилась от стены и вышла из палаты, направившись в кабинет Власовой. – И ещё раз здравствуйте! – бодро выпалила Катя, сев на своё любимое вращающееся кресло. – А вот и ваш любимый пациент! Вы рады? Женщина, взглянув на неумело состряпанную Катей радость, выдала в ответ фирменную полуулыбку, пряча за ней, как и Катя, все свои настоящие чувства. А прятать было что. Женщина за свою многолетнюю практику научила гасить в себе все чувства к пациенту, за исключением желания вылечить. Давно уже не было жалости, сочувствия, эмпатии и сострадания даже к самым потрёпанным жизнью пациентам. А вот к этой девочке всё это было, что в некоторой степени её даже пугало. И она усиленно пыталась относиться к ней как и ко всем, но человеческое в ней побеждало врачебное. – Конечно рада, Екатерина, – кивнула Власова, откинувшись на кресле, – ну что, какие у вас планы на сегодня? Снова молчать? Катя, крутанувшись, закивала, укрепляя оборонную позицию, суть которой была проще пареной репы: не позволять никому влезть в её искалеченный внутренний мир. – Послушай, Катя, – встала из-за стола Дарья Алексеевна, которой изрядно поднадоело смотреть на катающуюся по её кабинету девушку, – если ты думаешь, что своей чересчур напыщенной жизнерадостностью сможешь меня убедить в улучшении своего состояния, то перестань так думать. Кищук резко остановилась, пристально смотря в глаза доктора. Защитные баррикады начали рушиться, что не осталось незаметным для намётанного глаза врача. Раздражение, боль и отчаяние смешались в Кате в ядрёный коктейль, которым она захотела угостить Власову. – Разговора хотите? – недобро улыбнулась она, на глазах меняясь в лице. Девушка подъехала к ней на кресле и встала напротив, сжав кулаки. Катя тут же попала в поле действия обаяния и харизмы Дарьи Алексеевны, которые окутали её, словно тёплая пуховая шаль. И Кищук со стопроцентной уверенностью поддалась бы этим чарам, если бы не любовь к Оле, которая стояла стеной и разрушала всё окружающее в щепки. – Хочу, – кивнула доктор, на которую эта Катина выходка не произвела ни малейшего впечатления, – не люблю терять своё время попусту и зря тратить чужие деньги. Катя, сев обратно в кресло, сцепила кисти в замок и уставилась в стену. – Знаете, – услышала Власова лишённый чувств голос девушки, – наши отношения вряд ли начались хорошо, как это бывает в обычных парах. Я встретила Олю в разобранном, поломанном виде, полностью потерявшую тягу к жизни. То, что в своё время не доломала Темникова, доломала Шашина. А затем обе выскочили замуж, на всю страну крича о своём счастье. У неё от этого сносило крышу. У меня сносило крышу от её боли, бессилия и любви к тем, кто этого не заслуживает. Она буквально истекала кровью от происходящего, превращая её в стихи и тексты. И я полюбила её в таком состоянии. Полюбила так, как никого и никогда до неё не любила. Оля тоже клялась мне в любви, но каждый раз её слова превращались в пыль, когда она внезапно обнаруживала в себе остатки чувств к бывшим девушкам. И пока она металась между ними двумя, я терпеливо ждала её в сторонке, тихо прося идти на мой голос. Никому до неё я не позволяла так с собой обращаться. И это, наверное, было моей главной ошибкой, ведь она прекрасно знала, что я её прощу и приму, до кучи вытерев слёзки и облаская. Голос Кати дрогнул и она, прикусив губу, глубоко выдохнула. – Но ведь это в конце концов дало свои плоды? – осторожно спросила Дарья Алексеевна. – О, да, – протянула девушка, хмыкнув, – через полтора года моих и наших мучений она, наконец, пришла в себя, и тут уже моё состояние дало первый сбой. Но Оля отдавала мне столько заботы, нежности, любви и тепла, что это всё поглощалось в этой сумасшедшей смеси. Как антибиотик против обычного ОРВИ, понимаете? И вот только тогда наши отношения стали здоровыми и адекватными, какими они и должны были быть с самого начала. И я расслабилась, перестав изо дня в день ждать какой-либо опасности. Перестала готовить себя к срывам, к её уходу, к её ностальгии по прошлым отношениям да и вообще к любой дряни, которая может быть... А зря. На этой фразе Катя откинула голову на спинку кресла, пока из её глаз беззвучным потоком лились слёзы, которые она даже не пыталась остановить. Власова, встав со своего места, подошла к Кате и взяла её ладонь в свою. Непрофессионально, но по-другому она просто не могла. Что-то в ней клокотало, когда она видела состояние девушки. – Я слушаю, – мягко произнесла Дарья Алексеевна. – А потом она мне изменила. Представляете? Изменила, спустя два с половиной года отношений. И нет, не с бывшей, как вы могли подумать, – децибелы голоса Кати нарастали, а от переполнявших чувств её начало потряхивать, как в лихорадке, – а с Моргуновой. С той самой новенькой девчонкой, которая с первого для пребывания в группе втюрилась в неё и наглейшим образом пыталась соблазнить. На все мои просьбы прекратить с ней общение Оля лишь отмахивалась, раз за разом повторяя «Мы просто дружим», уже тогда сама не веря в эту сказку. Она пыталась убедить меня и себя в том, что у них та самая «простая дружба». А спустя месяц, когда я снова жила в ежесекундном страхе потерять её, она пришла и рассказала мне про измену. Рассказала, как само собой разумеющееся. Извинилась и полностью прекратила общение с Таней вне сцены. Но после этого она так невозмутимо продолжала жить, что меня это разбивало ещё больше, превращало осколки сердца в стеклянную, но всё равно колючую и ранящую пыль. Голос девушки дрогнул, и она, опустив голову на колени, зарыдала, заполнив этими звуками уютный кабинет Дарьи Алексеевной, которому такая картина была не в новинку. – Этот случай меня окончательно подкосил. Любовь Оли больше не являлась средством спасения, она больше не грела и не спасала. Впервые за все наши годы боль победила всё светлое, что у меня к ней было. Я начала выносить ей мозг, вести себя так отвратительно, что после таких бурь было тошно самой. На все мои истерики Оля отвечала, что она рядом, она со мной, что она любит меня и никогда больше так не поступит. Я ей верила. Не слепо, как раньше, но верила... А потом она ушла, сказав, что разлюбила. В один прекрасный день, который не предвещал беды. Тринадцатое число стало для меня проклятым, хоть и не являлось пятницей, которую в сочетании с этой цифрой все так боятся. Ушла, не слушая мои мольбы остаться, не обращая внимания на мои признания и прощения. Просто взяла и ушла в никуда, полностью игнорируя мои попытки с ней связаться. Катя судорожно выдохнула, прикрывая глаза ладонью. Её рассказ был окончен. На сегодня точно. И это Власова поняла без её подтверждений. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием фильтра для воды в аквариуме. – Катя, я всё понимаю. Понимаю твоё состояние, отношение ко всему этому. Но этого человека надо отпустить. Пожелать ей счастья и отпустить. И самое главное – это самой начать двигаться вперёд, – Дарья Алексеевна присела на корточки, стараясь заглянуть в Катино лицо, – это тот случай, когда держать больнее, чем отпустить. Поверь моему опыту. – Нет, – крикнула Кищук, соскочив с кресла, – нет и нет! Я не могу её отпустить, слышите? Не могу. Это мой человек, понимаете? Мой! Лицо девушки было безумно и упрямо одновременно, что в такой совокупности выглядело жутковато. – Катенька, – как можно мягче и убедительнее произнесла врач, медленно подходя к девушке, ожидая от неё любой выходки, – услышь меня сейчас, пожалуйста. Мы все хотим тебе помочь. Но мы бессильны, пока ты не захочешь этого сама. А ты не хочешь, намертво вцепившись в человека, который ушёл и уже влюбился в другую. Нужно начать свой путь к выздор... Кате показалось, что через неё пропустили разряд тока в двести двадцать вольт. Слова Дарьи Алексеевны оглушили, окатили её ледяной водой и запустили в неё сотни ядовитых дротиков одновременно. – Что она сделала? – заплетающимся языком пролепетала девушка, чувствуя, как немеют ноги. – Она... влюбилась? Впервые с их первой встречи маска уверенности и контроля над ситуацией спала с лица доктора, обнажив обычные человеческие реакции. – Ты что... не знала? Но ведь... – Знаете, лучше бы я и не знала, – горько проговорила Кищук, обессилено осев на пол. Эта информация душила её, лишая воздуха, отчего девушка ловила его ртом, как выброшенная на берег рыба. Сравнительно недавно Оля говорила, что её сердце принадлежит Кищук, а теперь вот клянётся в этом другой. Эта мысль гвоздём засела в её мозгу, начав ржаветь и занося в организм смертельный сепсис. Власова профессионально подняла девушку с пола и усадила её в кресло, готовясь а любой момент вызвать санитаров со шприцем успокоительного. – А ведь если всё сопоставить, то ведь получается, что она меня... и не любила вовсе? Вопрос Кищук прозвучал с надеждой, что его опровергнут. Он повис в воздухе нерешаемой задачей по высшей математике, от оценки по которой зависела судьба решаемого. – Любила, Катя. Но в этот раз ей потребовалось намного меньше времени, чтобы справиться с последствиями своей любви и своих ранений в твою сторону. Кищук, встав с кресла, поплелась к выходу, не слыша дальнейших слов женщины. Ей подумалось, что контузия от разорвавшегося вблизи снаряда, наверное, ощущается самим контуженным именно так. Звуки, картинки, ощущения доходили до неё словно через вакуум, который уменьшал их объём и глубину в несколько раз. Девушка, дойдя до своей палаты, рухнула на постель, зарывшись лицом в подушку. Больше всего на свете она хотела перестать чувствовать всё, что она чувствовала сейчас. Катя больше не могла, не выдерживала, не выносила этого цунами внутри себя, которому не было конца и края. Как и не было кислородного кармана в той жиже, в которую её с головой окунула девушка, которой она доверчиво вручила своё сердце с инструкцией по использованию впридачу. Выхода не было ниоткуда. И Кищук, осознав это, в который раз за последний час заплакала, пытаясь хоть таким образом найти облегчение в этом бесконечном потоке боли.