Иначе

Они сжигают одежду, не пригодившиеся рации и жучки в лесу, после чего закапывают все, что осталось, немного поодаль. Запах гари и усталости, ее хрупкая фигура, уязвимо прижимающаяся к нему, когда они заходят в гостиницу с черного хода и поднимаются в номер – этот образ преследует его, пока он на едва гнущихся ногах меряет комнату шагами. Ему тоже нестерпимо хочется принять душ (сейчас очередь Клэр), тело просит отдыха, а грудь и лицо, несмотря на болеутоляющее, все равно ноют, умоляя сжалиться и опуститься хотя бы на диван, но нет – что-то не дает ему покоя, не дает так просто сдаться на уговоры изнывающего тела. Выжил ли кто-то из персонала? Будут ли их искать? Были ли там камеры, и, что важнее, передавались ли записи с них во внешний мир? Как глупо с их стороны было не подумать об этом раньше – впрочем, и выбора-то у них особо и не было, даже если все страхи являются правдой. Это действительно все, что тебя сейчас волнует? Нет… Конечно, нет. Он просто пытается отвлечься, зная, что стоит ему дать волю волнению за Клэр, он рванет к ней. Ее трясло и буквально разрывало на куски после пережитого – он видел это, чувствовал в том, как она цеплялась за него, захлебываясь слезами, и качала головой на любую его попытку что-либо сказать. Он видел ее такой только той ночью, когда ей приснился кошмар о Крисе. Но ведь сейчас все хорошо, о старшем Редфилде никакой информации на базе не было, миссию они выполнили и успешно унесли ноги. В чем дело?.. "Какой же ты жалкий Кеннеди", – вновь шепчет внутренний голос. "Заткнись!" – рыча, отмахивается он от него. Это не слабость, потому что каким бы чувствительным к ее настроениям ни делала его Клэр, она его стимул продолжать бороться. Потому что как бы глупо по ее мнению он ни поступал, подставляясь ради нее под удары и пули, именно такие поступки, сделанные не просто ради любого человека, а ради нее, заставляют его чувствовать свою принадлежность к этому миру. Это непередаваемое, разрушительное и в то же время собирающее его воедино ощущение позволяет ему видеть ситуацию как никогда ясно: он не волнуется ни за Шерри, ни за Криса – потому что пока Клэр рядом, все обязательно будет хорошо. И пусть ему здесь отведена роль поддержки, которая вступит, как только будет необходимость, он знает, насколько она действительно это ценит… и что с ее стороны все выглядит ровно наоборот. Это пугает – да, пугает, и в тоже время… Время?.. Она не выходит уже час. Сердце заходится – с ней ведь все хорошо? Может, она просто задумалась или хочет побыть одна, но?.. Но ноги сами несут его к ванной. Он несколько раз стучит: – Клэр?.. Ответом ему служит лишь звук капающей воды. – Клэр? – вновь зовет он, приоткрывая дверь и делая несколько шагов в сторону кабинки. Ему виден ее силуэт, замершая тень девичьей фигуры, неиллюзорно дающая понять все ее достоинства, и он сглатывает, чувствуя, как к волнению примешивается зарождающееся возбуждение. – Клэр, все в порядке? – дрогнувшим голосом немного громче спрашивает он, и видит, как девушка разворачивается, упираясь руками в стены кабинки, словно пытаясь прийти в себя. Сердце болезненно сжимается. Она не знает, что ему ответить, и хоть разум настойчиво подсказывает ей сказать "все нормально", у нее просто не получается выдавить из себя эти слова. Ей плохо – ломота выкручивает вены, словно служа подтверждением ее собственных сожалений, и все, что она может, это стоять под теплыми струями воды, надеясь, что они хоть немного облегчат ее состояние, смоют этот стыд, эту жалость, эти поступки, эти жертвы, на которые ей – им – пришлось пойти. – Клэр, – вновь тихо зовет он, положив ладонь с внешней стороны кабинки – прямо напротив ее ладони. Нет. Нет-нет-нет-нет, – она не знает, чему так упорно мысленно повторяет "нет", поджимая губы и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не дать ему понять свое состояние. Он стоит, не двигаясь, ожидая от нее хоть чего-то – слова или жеста, чего-то, что даст ему ответ на вопрос, как она себя чувствует, хотя, казалось бы, тот находится прямо перед ним. И как бы она ни сдерживалась, с ее губ все-таки срывается всхлип – один-единственный всхлип, обезоруживающий их обоих. Им руководит скребущаяся в грудной клетке боль – он тут же распахивает дверь кабинки, делая шаг вперед, под струи воды, и разворачивает девушку к себе лицом. Она дрожит, дрожит в его руках, придерживающих ее за запястья, и смотрит на его грудь, отказываясь встречаться с ним взглядом, и он дрожит вместе с ней, чувствуя себя жалким и уязвимым, делая то единственное, на что он сейчас годится – крепко прижимая ее к себе. Она покорно льнет к его теплой груди, через намокающую футболку чувствуя, как яростно бьется его сердце – сердце, готовое ради нее броситься под пули и кулаки тирана, сердце, так глупо и бездумно геройствующее, сердце, ради которого она готова сделать то же самое. И сделала. Ее душат слезы, но она не позволяет им пролиться, чувствуя накатывающую на смену опустошению ярость. Она растекается по венам, наполняя ее, заставляя через рот выдыхать скапливающийся во рту жар, потому что это плохие мысли, она знает, что он не виноват, знает, что он этого не хотел, что у нее был выбор, что… Он делает судорожный вдох, и она начинает яростно колотить его руками по груди, совершенно не обращая внимание на то, как Леон морщится от боли и пытается перехватить ее ладони. – Клэр, – удивленно зовет он, и это только сильнее разжигает в ее груди злость, потому что он не понимает, совершенно не понимает, боже, и это непонимание в его тоне почти обезоруживает, только какое это имеет значение, если она убила человека, господи, каким бы он ни был, она убила человека, убила человека ради него и… – Клэр! – яростно зовет ее он, наконец перехватывая одну из рук. Он чувствует себя загнанным в угол, потому что последнее она произносит вслух – он совершенно не знает, что с этим делать, пытаясь выбрать между разъедающей внутренности виной и осознанием ее силы – силы того, на что она способна. Ради него… – Я не хотела, я так этого не хотела, – захлебывается она, – я должна была быть сильной, ведь Крис готовил меня, а я не могу перестать думать об этом, господи, Леон, – он вздрагивает от звука собственного имени, одной рукой поглаживая ее обмякшую руку, а другой приобнимая девушку за талию, – и я не знаю, что пугает меня больше: то, что я убила человека, или то, что я не чувствовала себя так ужасно даже в Раккун-сити… – В этом нет ничего ужасного, – тихо отвечает он, проводя пальцами по ее спине. – Это война, Клэр, – она сильнее вжимается в него, когда слышит свое имя, словно ища поддержки в близости его тела, и его сердце пропускает удар, – и мне жаль, что я… заставил тебя пойти на это, но в то же время… – он собирается с мыслями, думая, как объяснить ей, чтобы не вызвать новую волну вины. – В то же время я благодарен, что ты это сделала. Его сердце отбивает бешеный ритм, чувствуя, как почти в унисон с ним бьется и ее сердце – чувствуя, как такая сильная, такая дерзкая Клэр Редфилд сейчас почти часть него самого – всем своим видом и каждым движением показывающая, как нуждается в нем: в его словах, в его близости – неизбежно провоцирующая этим желание ее защитить… и скапливающееся в низу живота возбуждение. Она чувствует это – видит, что небезразлична ему еще отчетливее, чем раньше, видит, что он действительно боится за нее, что он не знает, что с этим делать, как не знает и она, – и чувствует – как она может не чувствовать, когда прижимается к нему всем телом – как он упирается ей в бедро, провоцируя очередную волну мурашек – на этот раз растекающуюся благодарностью и теплом. И, господи, что еще она может сделать, кроме как поднять глаза на его такое искреннее, такое сомневающееся, прикрывающее глаза под струями воды, но все равно неотрывно глядящее на нее лицо, кроме как обвести дрожащими пальцами скулы и… наконец поцеловать его. Он ловит ее губы своими, – удивленно, податливо, ощущая, как все тело вновь обдает жаром, чувствуя на языке привкус воды и чего-то неуловимо сладкого, и позволяет себе прикрыть глаза, сохраняя это ощущение в памяти, погружаясь в него и содрогаясь всем телом, когда руки Клэр обвивают его плечи. – Клэр, – выдыхает он ей в губы и пальцами очерчивает линию ее лопаток. Ее глаза – такие искренние, ясные глаза, всматривающиеся в его лицо, заставляют задыхаться. Она тихо стонет ему в рот, зарываясь ладонью в мокрые волосы и не позволяя ему отстраниться ни на миллиметр – крепко сжимая его плечо и ласково прикусывая нижнюю губу мужчины. Жар – он чувствует жар в кончиках пальцев, исследующих ее тело, очерчивающих линии ее лица, и сердце – собственное сердце, наконец удовлетворенно бьющееся в его груди. "Одежда – проскальзывает в ее голове единственная осознанная мысль, царапающая сознание, – на нем слишком много одежды". Она не хочет отпускать его, продолжая целовать, продолжая ерошить волосы на его затылке, – и все-таки свободной рукой проскальзывает между их тел, на мгновение задержавшись на груди Леона, чтобы почувствовать его сердцебиение, и опускаясь ниже, оглаживая живот и задирая край футболки. Он сходит с ума, когда одним этим движением она дает ему понять, что тоже этого хочет – он разворачивает их, прижимая девушку к стенке кабинки и не давая ей почувствовать ее холод только за счет собственной руки, подставленной ей под спину, а свободной нетерпеливо тянется вниз, чтобы помочь ей освободить его от ненужной ткани. Спустя несколько секунд борьбы та с чавкающим звуком опускается на пол и отодвигается в сторону – Клэр смеется, разбивая серьезность между ними, и он игриво прикусывает кожу на ее плече, заглядывая девушке в глаза и открываясь ей. Она видит в его взгляде веселость, видит тепло и надежду – все те качества, которыми она бы охарактеризовала его в нескольких словах, попроси кто-либо это сделать. Ее рука скользит ниже, опускаясь на ремень, и вторая присоединяется к ней, чтобы расстегнуть его – и за ним же нетерпеливо разобраться с пуговицей и ширинкой выданных ему в лесу брюк, вынуждая мужчину оцарапать кожу на ее талии и довольно промычать. – Ты великолепна, ты ведь знаешь это? – восхищенно спрашивает он, торопливо избавляясь от оставшейся одежды и представая перед ней совершенно обнаженным – полностью отдавая свое сердце, свое тело и свою душу во власть стоящей перед ним девушки. Она смущается, делая рваный вдох, – потому что его искренность и отдача прошибают все ее нутро, потому что, боже, Кеннеди, пусть это страшные мысли, но если то, что сейчас между ними – их награда за все пережитое, она согласна на этот обмен. – Ты бы тоже был великолепен, – усмехаясь ему в ухо выдыхает она, когда мужчина приподнимает ее, вновь прижимая спиной к стене и заставляя обхватить его ногами, – если бы не твоя тяга к геройству. Он хрипло смеется, осыпая поцелуями ее грудь. Она думает, останется ли он таким спустя годы – или же их жизнь, любая из возможных, неизбежно оставит на нем отпечаток. Сохранит ли свое присутствие духа она?.. Сердце заходится от предвкушения, и он медленно погружается в нее, наслаждаясь каждым мгновением, каждым движением ее рук, губ и подающегося навстречу тела, забывая свою недавнюю веселость и абсолютно теряясь в этом ощущении – теряясь в ней. – Леон… – выдыхает она, и если он еще не сошел с ума, то точно сойдет, если она продолжит это делать, потому что жар ее тела и его собственное имя на ее губах абсолютно выбивают его из равновесия. – М-м?.. – мычит он, начиная двигаться в ней, и она с готовностью двигает бедрами ему навстречу, вновь целуя его – видя, чувствуя, как рвано вздымается его грудь, и чувствуя огромное удовлетворение от того, что причиной этому является именно она. – Быстрее, – выдыхает она ему в губы, и он подчиняется, рыча, впиваясь пальцами ей в бедро и оставляя засос где-то между ее плечом и шеей. – Черт возьми, Клэр, – бормочет он, абсолютно не соображая, лишь чувствуя, что скрывается за этим "черт возьми", чувствуя, как податливо, как резко она двигается ему навстречу, вцепляясь пальцами в плечо и скользя ладонью по его груди. Они исследуют друг друга, они находят друг друга, они теряются друг в друге – зная, чувствуя, увековечивая, что все это не просто так, что они предназначены для того, чтобы быть рядом, потому что подобная синергия редко кому-то выпадает, потому что им это нужно, потому что они оба на грани – и это самое прекрасное чувство, которое они когда-либо испытывали. Тяжело дыша, прижавшись друг к другу лбами, мокрые, словно два нашедших друг друга щенка под дождем, они стоят под душем еще какое-то время, пытаясь прийти в себя, пытаясь понять, что все это действительно было взаправду, что жизнь продолжается – и что теперь, как бы приторно-сказочно это ни звучало, они хотели бы посмотреть, что она им готовит, вместе. Она смеется, когда он просит ее потереть ему спину, и тянется за мочалкой в виде перчатки с ромашкой, чтобы выполнить эту просьбу; он смеется, когда они опускаются на кровать с услужливо доставленным им в номер блюдом с завтраком, и она, желая откусить от его венской вафли, измазывается кремом. Им хорошо вместе – он не помнит, было ли ему так легко со времен детства, когда мир казался огромным и полным простирающихся перед ним перспектив – только руку протяни; она не помнит, чувствовала ли она себя столь защищенной в присутствии кого-либо, кроме Криса, когда они жили вместе и она постоянно ввязывалась в мелкие неприятности, заставляя брата шутливо вздыхать, но неизменно быть на ее стороне. – Все будет хорошо, так ведь? – решается спросить она, рискнув установившейся между ними легкостью, на что Леон серьезно смотрит на нее и улыбается. – Будет. Завтра мы заедем в штаб, а после – домой, и пусть только кто-нибудь попробует встать у нас на пути, – он прищуривается и приподнимает бровь, будто бы шутливо угрожая ей, и сердце девушки заходится трепетом – что еще ей остается делать, кроме как вновь поцеловать его? Он довольно прижимает ее к себе, и она думает, что к этому невозможно привыкнуть: к этому ощущению спокойствия и счастья, наполняющему уверенностью и силами для любой предстоящей борьбы. Они засыпают в объятиях друг друга, уверенные, что все непременно будет хорошо. И так и будет – потому что в их силах сделать все именно таким. Почти все. Почти.