Утки, парк или все сначала

      Котята, отчаянно борющиеся за картонную коробку, пачка советов «заставьте свой кактус цвести», какое-то винтажное автомобильное барахло. Кроули бесстрастно пролистывает даже питона в ковбойской шляпе. И наконец видео — упитанная довольная собой утка в галстуке-бабочке. Он мягко усмехается и косится направо, туда, где щекотно и сонно посапывают в шею. Чужие кудри щекочут нос, норовят залезть в рот. Кроули тихо фыркает. Брошенный телефон со всей своей новостной лентой — роликами про милых домашних животных — летит куда-то в ноги, бесшумно тонет в складках покрывала. Справа что-то неохотно шуршит одеялом. Что-то пока еще сонное и очень лохматое. — Доброе утро. — Мфххх, — приветственно бормочет Кроули, только сильнее растекаясь по подушке. Ловкие руки в попытке помешать неизбежному снова притягивают ангела на себя. — Дорогой. — Мы спим. — Но ты же уже давно просну… — Шш спим, — Кроули грозно предостерегает Азирафаэля поцелуем куда-то в волосы. Руки вольготно располагаются на чужой спине.       Спустя пятнадцать минут блаженного отдыха, наполненного тихим пыхтением ангела, Кроули снова подает признаки жизни — теплые ладони шарят по лопаткам, оглаживают мягкие бока. Притворяться спящим становится все труднее. Но ведь субботним утром поваляться лишний час в постели — это дело святое. И довольно трудное, когда твой ангел неисправимый жаворонок с раздражающим (и тайно восхищающим) свойством вставать в любое время одинаково бодрым и отдохнувшим. — Раз уж ты, как я посмотрю, не спишь… — Кроули живо представил вопросительно изогнутую бровь, ладони ненадолго приостановили ленивую атаку на пояс чужих пижамных штанов. — Мм? — Помнишь про ту выставку, о которой я недавно говорил? — Кроули заметно насторожился. Нет, он, конечно, всегда внимательно слушает своего ангела да-да, но такие вещи, ужасно быстро испаряются из памяти… — Конеечно?..- неуверенно протянул Кроули — Так вот, сегодня открытие, — Азирафаэль не счел нужным обратить внимание на чужой настороженный тон, — так бы хотелось на него попасть…- рассеянная, томная обреченность в голосе была тем еще грязным ходом. Кроули мысленно закатил глаза — Да-да мы туда пойдем. Сегодня и вместе. Доволен? Азирафаэль скромно просиял, живо клюнул поцелуем в щеку. — Но сначала… — Кроули хищно оскалился, нависая над Азирафаэлем, — завтрак! — по-змеиному извернувшись, он куснул ангела за круглое белое плечо, прихватил мягкий живот. Только активное сопротивление противника и занывшая от смеха челюсть убедили, что все-таки блинчики будут лучшей альтернативой для утоления утреннего голода.

***

      Под пальцами уныло хрустнула уже третья по счету зубочистка, их прозрачные целлофановые обертки бесшумно осели на пол. Кроули бросил это увлекательное занятие, чтобы ухватиться за стремительно остывающую чашку. — Вот и все, осталось всего два зала. — Почему-то, когда ты так вдохновленно рассказывал о своей выставке, то мне и правда представлялась одна выставка. Но никак не половина экспозиции Британского музея, — Кроули горько поморщился над пластиковым бортиком кружки — холодная кофейная гуща неприятно осела на языке. — Но не могли же мы так сразу уйти. К тому же чизкейк здесь просто восхитительный! — белокурое существо напротив, кажется, бессовестно радовалось жизни. — Ага…- Кроули проследил, как второй почти нетронутый кусок десерта стремительно исчез уже с его тарелки. Азирафаэль с чувством выполненного долга потянулся к салфеткам. — Пошли?       Под мерный шелест бахил бесконечные коридоры и лесенки музея наконец оказались позади. Два зала, Кроули, всего два. Он мученически выдохнул — чего не сделаешь ради любви. Прямо сейчас инициатор всей этой жутко образовательно-познавательной вылазки остановился у самого входа, прилипнув к вступительной табличке с описанием выставки, многочисленными благодарностями спонсорам и прочей мишурой. Кроули коварно подкрался со спины и, захватив чужие плечи в не менее коварный плен, уткнулся в пшеничный беспорядок лохматой макушки. Азирафаэль только коротко вздрогнул. — Смотри, Кроули, — он взглядом проследил за тщательно наманикюренным указующим перстом и ухмыльнулся. Название выставки содержало в себе гордое латинское «Angelus». Кроули медленно обернулся — весь зал был увешен полотнами и панно, обставлен статуями и скульптурами. И все до одного в той или иной ипостаси изображали небесных стражей. — А ты знал, куда привести меня, ангел мой.

***

— Кажется, этот жутко похож на тебя, дорогой, — Азирафаэль близоруко прищурился, стоя напротив внушительной картины. Кроули нехотя оторвался от рассеянного рассматривания какой-то особо ценной бронзовой безделушки.       Барокко — он поморщился. В самом центре полотна среди пурпурных тряпок и позолоты возлежала мужская фигура. Кроули взглянул на табличку с названием — «Падший». Кроме вышеназванных излишков роскоши, сдобренных символизмом (в руке мужчины алело яблоко, расслабленные икры обвивал змеиный хвост, да тени на фоне складывались в черные перепончатые крылья), на картине ничего не было. — А ты прав…- вынес вердикт Кроули после тщательного изучения написанного лица. — Только сдается мне, щедрый художник пририсовал тебе пару-тройку лишних кубиков на прессе. Никогда там их не замечал… Под взглядом Кроули от стыда сгорела бы любая яичница. Азирафаэль же только солнечно рассмеялся.

***

— Ангел, ты должен… — Что, дорогой? — Просто подойди сюда, — Кроули звучал взволнованно. Взволнованно, стоя над стеклянной витриной в музее? Азирафаэль поторопился. Взглядом выхватить предмет, так привлекший внимание друга, получилось не сразу. В пестром хаосе белоснежных крыльев, небесных лат и золотых кудрей что-то полыхнуло серебром. Ангел недоверчиво покосился — самая что ни на есть скромная табакерка. Да, девятнадцатый век, да, серебро, да, с гравировкой. Но почему… — Господи. — Ага. Азирафаэль буквально прилип к стеклу витрины, удивляться было чему. На крышке тонко отчеканена монограмма — лаконичное «А.Ф.», буквы увенчаны сложенными крыльями, еще выше прилеплен пошловатый нимб. Но самое интересное внутри. Внутренняя сторона так же изрезана, колеблющейся вязью выведено «Лучшему врагу. Э. Дж. Кроули». — Ты…ты что-нибудь понимаешь? — Ни черта.