82
21 декабря 2025 г., 23:07
Жидкий круговорот в чашке рисует вращение микровселенной. Чайник неустанно завывает, скрипит на конфорке старая турка — предыдущую, новенькую, сожгли. А вселенная всё вращается. Крутится спиралью, сжимается и бледнеет, пока с одного глотка не трансформируется в дугу.
— Она не смогла ничего сделать, ты представляешь?!
— Дай боже, туалет не будет засорен всем этим хипстерским мусором, как в окончание прошедшего года.
Томас мрачно глядит на вошедших третьекурсников, оказавшись вне поля их интереса.
— В этом году перваки поумнее — ныкают это везде, где придётся, а в очевидных местах никто и не ищет.
Чайник наконец-то перестал скулить. О стол ударяется керамическое дно — два ритмичных звука. Едва знакомые фигуры удаляются с горячими чашками в руках. Томас продолжает гипнотизировать свою, надеясь вновь обнаружить там вселенную, а не бесконечную пустоту.
Вчера звонила мать. Вчера между Эллингтоном и Уоторби прошёл финальный матч. Он там не участвовал. Томас всё ещё не понимает, за что ему обиднее. Надобность возвращаться на два месяца в знакомый «ад в шалаше» кажется такой безрассудной, что идея ночевать где придётся кажется Томасу не такой уж пугающей. По крайней мере, лучшей идеей, нежели добровольно возвращаться в обитель холодную и тюремную.
Он подумывал спросить Терезу или Алби о планах на лето, может, чей-то из их домишек всё-таки будет пустовать хотя бы месяц. Он бы нашёл работу, готовил себе сам, убирался и… и что-то ещё. Но Томас так и не осмелился. Значит, уже завтра он окажется на голой улице, с голым задом и голым кошельком.
Всё-таки сейчас это кажется лишь неважным неудобством, а не вопросом жизни и смерти. Больше он не говорил с Минхо. Больше он не заговорит с Ньютом. Все его связи, скрупулёзно выстроенные и тщательно охраняемые, полетели вниз по кривой. Из-за его глупости, из-за его страхов и непроходимого стыда. Вечного стыда за то, что он просто существует.
Может, поэтому он не смог дать отпор Минхо с самого начала? Может, поэтому принимал оскорбительное поведение Ньюта в свою сторону как норму? Как что-то, что должно, обязано существовать. А затем сдвинулся с места сам. Стал отдельной пешкой, идущей на сторону противника уже добровольно. Ощущая внутри запретное желание, тягу к тому, что никогда не было и не будет для него — хорошее отношение. Ведь всё-таки, несмотря на всё, Минхо был первым, кто ставил его потребности выше своих. В любых отношениях. Томас попался. Громкая, жалкая потребность быть важным и понятым, просто за то, что он есть. Не за поступки и мысли, а просто так. Минхо закрывал её. И теперь его отчаянно не хватает.
Прошлой ночью Томаса выбросило из кампуса. Правда, лишь на километр, на родное, излюбленное поле. Ноги рвались бежать десять, тридцать километров по кругу, но любая физическая активность ему запрещена. Томас сжал губы, окинув стадион яростным взглядом. Хотелось заорать во всю глотку, но каждая попытка обрывалась уже в животе. То, что зачахло внутри, теперь там, похоже, и гниёт.
А потом Томас услышал шаги, и чей-то силуэт вытягивался с каждым его шагом. Затем он остановился. У Томаса не было сил выражать злость или даже панику.
Минхо, кажется, врос в землю. Томас глядел тоскливо и безнадёжно. Он пытался, правда пытался что-то сказать в ответ. Пока Минхо извинялся перед ним яростно и искренне, он лишь бессильно моргал и глотал свои слёзы. Ему нужно было сказать что-нибудь, он знал, но не смог ничего поделать с собой. Тишина встречала Минхо всякий раз, когда он заканчивал говорить. Томас бросил что-то вроде «я не хочу разговаривать», хотя очень хотел.
Он не помнит красок этой встречи. Помнит лишь свои слёзы, а затем слёзы Минхо. Он не смог этого вынести и попросил Минхо уйти. И Минхо ушёл. Томас упал в траву, повредил колени, а затем ударился о землю виском и лицом.
Потому, наверное, утро и сопровождается лёгкой тошнотой. Томас отрывает чашку от стола. Затем та соприкасается с поверхностью, только слишком яростно. Стекло разбивается вдребезги. Кофейное содержимое оставляет бурую лужу на дубовом отрезке. Томас наблюдает за каплями, стекающими вниз алеющей дорожкой. Пачкает пальцы в своей крови, терпеливо смотрит на мутный развод, и безжалостно сжимает кулак. С очередным расслаблением пальцев озерцо тёмно-красной жидкости, оттолкнувшись от столешницы, оставляет брызги на запястье.
Поздний вечер. Томас снова на пустом стадионе, словно загипнотизированный, ожидающий здесь какого-то знака. Тёмные глаза равнодушно пробегаются по ровной травянистой поверхности. В ушах отдаются привычные крики поддержки и взаимные ругательства. Шум неравнодушной толпы, пускай фантомный, заставляет кровь бурлить. Томас закрывает глаза, прогоняя жгучую боль.
— Братец-попрыгун, почему ты торчишь на этом унылом поле в такой час?
Томас, вздрогнув, с опаской оборачивается. Но услышанное оказывается не галлюцинацией: перед ним, выйдя в свет, вырисовывается легко узнаваемая фигура. Высокий рост, угольные очертания плеч и бёдер. Тёмное пятно армейских ботинок, обвитое остроконечными ремешками, агрессивно смотрит в синеву ночи.
— Кейт! — Томас выкрикивает так, что едва не рвёт голосовые связки.
Кейтлин приседает и издаёт тяжёлое «уф!», когда Томас кидается ей в объятия.
— Том-а, господи, задушишь, — кряхтит Кейтлин, не в силах сдержать улыбки.
— Я так рад тебя видеть! Надо же, ты здесь, даже не верится… — Томас с любопытством оглядывается, словно проверяя, не сошёл ли он с ума.
— Так конец твоего первого года обучения, как я могла не приехать?
Под радостный тон Кейтлин Томас скептично выгибает бровь.
— Мы ведь не в школе, Кейт, тут у нас нет утренников и прочего.
Кейтлин неуверенно умолкает, и, сжав губы, всё-таки выдаёт себя. Томас шумно вздыхает, ожидая худшего.
— Что-то случилось, да?
— О, нет, всё в порядке, — отвечает Кейтлин и облегчённо выдыхает, — Просто… — бросив предупреждающий взгляд в сторону Томаса, она дёргает плечом, — тебе ведь тоже мать звонила, да?
— Звонила? — брови Томаса ползут вверх, — До сих пор звонит, — он устало закатывает глаза.
— Ну вот, — Кейтлин ловит момент, готовясь к монологу, — Мне пришлось взять трубку, иначе она бы просто перекрыла всю связь по городу, — непринуждённо хихикает, — Короче она рвётся забрать тебя.
— И отвезти домой, так? — понуро спрашивает Томас.
— А куда ж ещё.
— Круто, — сухо выдаёт Томас.
Засунув руки в карманы шорт, он пинает лежащий под ногами камень.
— Передай ей, что никуда я не поеду.
— Мне и не придётся, — каким-то заговорщицким тоном отвечает Кейтлин, бегло улыбнувшись, — Она и так это поймёт, когда обнаружит, что ты так и не приехал.
Томас, расхаживающий от нервов из стороны в сторону, мгновенно останавливается и, крутанувшись на пятках к Кейтлин, застывает с немым волнением на лице.
— Моя соседка уезжает до конца лета в Барселону, — поясняет Кейтлин, — у неё там пробы и прочая ересь. Я подумала, что это отличный шанс для нас обоих: тебе будет где перекантоваться летом, а я не буду бояться, что к нам проберутся грабители.
— Ну да. В чрезвычайной ситуации они просто наткнутся на безоружного меня, -нервно хмыкнув, замечает Томас.
Кейтлин только хохочет и, задорно стукнув Томаса в плечо, продолжает:
— Я буду в разъездах почти всё лето, сильно не стану надоедать.
И тут Томас пресекает свою радость. Его лицо, внезапно ставшее неприветливым и тоскливым, исчезает в ночной тени. Кейтлин сохраняет виноватое молчание недолго.
— Я в порядке. Честно, — она ищет глазами Томаса в знак подтверждения своего обещания, но кроме нечитаемого пятна ничего не видит, — Я держусь распорядка дня, слежу за приёмом лекарств и… всё остальное, — улыбка её становится хрупкой. Она уводит взгляд в сторону.
Бледное лицо Томаса вновь материализуется в свете фонаря. Он делает два шага вперёд.
— Обещаешь?
— Обещаю, — вернув уверенность за считанные секунды, Кейтлин твёрдо кивает.
— Даже не знаю… — Томас, неловкий, топчется на месте, — Я буду платить аренду, — вдруг выпаливает он, ухватившись за край футболки.
Кейтлин, внезапно и резко рассмеявшись, прикрывает рот рукой.
— Даже не пытайся что-то такое вытворить, я всё мигом тебе испорчу.
Томас выставляет руки в примирительном жесте. Знает, что спорить бесполезно. Все слова благодарности тихо тускнеют в его горле. Он прижимается к Кейтлин, крепко обхватив её своими руками. Хочет всё-таки сказать хотя бы «спасибо», но всё, что вырывается из него, это слёзы.
Застывшая в недоумении Кейтлин сразу же начинает гладить Томаса по спине в надежде успокоить.
— Милый, ты чего?
— Не знаю, — со всхлипом отвечает Томас, зная, что лжёт.
— Давай, иди сюда, — Кейтлин, потянув Томаса за собой, усаживает его на тёплую траву.
Она садится напротив него, спрятав в ладонях его подрагивающие пальцы. Ветер стих, вокруг лишь стрекот сверчков и шорох одежды.
Все мысли Томаса снова лепятся в одну большую кашу, меняя облики и форму. Значит, это конец? Он уедет, и всё будет кончено. Он должен сходить к Ньюту. Но никогда не сможет этого сделать.
Испортить жизнь одному человеку? А если портишь её самому себе? Разве это не страшнее? Ведь в конце… что от тебя останется? Кем станешь, в кого превратишься? Если люди умело перемалывают других до неузнаваемости, то что они способны сделать с собой?
— Томас, поговори со мной, прошу. Что случилось?
Томас упрямо молчит, разражаясь всхлипами с каждым сделанным вдохом. Кейтлин совсем расстраивается и, не выдержав, роняет собственные слёзы на свои шорты.
— Это всё… дело в твоём мальчике со светлыми волосами, да? В Ньюте?
Кейтлин не ждёт ответа, как и того, что Томас только сильнее расплачется. Нервная и тихая, она заставляет его подняться с земли и шагать до общежития, затем до нужного этажа и комнаты. Она укладывает его в постель и терпеливо ждёт хотя бы рассказа в трёх предложениях, но Томас до самого рассвета остаётся неподвижным и разбитым.
Утром плановые сборы, днём он тепло прощается с Терезой и Алби. Галли с ним тоже почему-то прощается. Томас делает то же самое в ответ, пытаясь быть вежливым, но укол вины режет его глаза, и в итоге он обращается к дальней занавеске.
Вечером Кейтлин помогает отнести вещи в машину. Томас пытается казаться добродушным во время прощания с Фрайпаном.
— Ты ведь весь следующий год с нами? — интересуется Фрай с надеждой в голосе.
— Конечно, — удивлённо усмехается Томас, внимательно вглядываясь в лицо соседа, — Где ж мне ещё быть?
Фрайпан на это неопределённо пожимает плечами, а у Томаса закрадываются подозрения, что отлучение в психлечебницу ожидалось всеми не только от Ньюта.
Он в последний раз обнимает Терезу, которая босиком выскочила из общежития, чтобы успеть с ним попрощаться. И неважно, что они уже прощались два раза днём. Кейтлин приходится уверять Терезу на пару с самим Томасом, что он будет в порядке и ему есть где жить (он просто не смог сказать ей неправду о происходящем дома). Ему не хватает духу попрощаться с Минхо, когда они в ссоре. К Ньюту он так и не заезжает.
***
— Сколько там по итогу вещей? В ответ молчание. — Ну хотя бы сколько вышло коробок? — снова нет ответа. Терпеливый вздох выходит из усталых губ, — Сумки? Гитара? — Я сам гитару понесу, — угрюмый, Ньют наконец-то отвечает. Липман старший отчего-то улыбается, хоть и крайне сдержанно. — Как скажешь. Вдвоём они выходят из автомобиля, преодолевают несколько этажей. Быстро телепортируется в комнату Ньюта в общежитии. Бывшую комнату Ньюта в общежитии. Ньют осматривает стены, теперь едва различимые между собой. Всё пустое, блеклое. Неживое. Его ожесточённые глаза, наполнившись бликами, резко уходят в сторону и смотрят в ближайшее окно. — Забери гитару и вот эти… пару сумок, они совсем не тяжёлые. С этими словами Конан Липман вручает Ньюту одну треть барахла. Тихо сглотнув, Ньют молча повинуется. Наверное, нет больше смысла здесь задерживаться на подольше. Вчерашний вечер означал завершение: он пришёл к Галли, когда там были Алби и Минхо. Все трое в изумлении уставились в его бледнющее, как у покойника, лицо. — Чувак, я думал, тебе там лежать ещё сто месяцев! — испуганно выпалил Алби, за что получил от Галли локтем в грудь. — Ты что тут делаешь? — осторожным голосом спросил Галли, едва не прошептав свой вопрос. — Ну, вещи кто-то должен был забрать, — Ньют изо всех старался держать привычный ровно-саркастичный тон. — И что, больше нет никого, кто мог бы это сделать? — Галли в ответ со всей серьёзностью уставился на ослабевшего Ньюта. Нет, вообще-то есть. То есть он им стал… Его отец. Внезапно и без просьб. На второй час пребывания с ним в одном помещении, пока они подписывали бумагу на перевод, Ньют понял, в чём дело. Те же глаза, разорванные изнутри, он встретил в тот день, когда мать покончила с собой. Это был последний раз, когда он видел отца, которого знал. Кажется, своей выходкой Ньют напугал его до седины в волосах. И вынудил вернуться к прошлому. Сколько это будет длиться — неизвестно, Ньют мало во что верит. — Ты можешь просто сказать, что не рад меня видеть, — Ньют предпринял попытку пошутить, но Галли не обманулся. — Мы выйдем ненадолго… — неловко поёрзав в постели, Алби неуклюже потянул за собой Минхо. — Да. За кофе! Галли, хочешь кофе? — слова вылетели из Минхо механически. Он уставился на стену, пока сверлящие глаза Галли не вывели его за дверь. — А теперь серьёзно, — с этими словами Галли развернулся обратно к Ньюту, удержав свой взгляд, потонувший в сумерках комнаты, на туго перевязанных запястьях, — Что-то случилось? — Нет, — поколебавшись пару мгновений, Ньют закатил глаза, — Да, наверное, — он пораскачивался на пятках, а затем подошёл к Галли, очень близко, — Я, походу, беру академ. — Стой. Чего? — Галли похлопал ресницами, словно его застали врасплох. — Я типа должен уехать на время. Врач настоял, напиздел, что там меня ждут лучшие врачи, спецы по моей шизе. — И сколько же тебя не будет? — Галли медленно обрабатывал каждое слово, выдавая их по порциям. Последняя фраза Ньюта ему явно не понравилась — он очень сердито на него зыркнул. — Я не знаю, — Ньют лишь беспомощно пожал плечами. Затем наступила тишина. Комната сузилась по краям, сжала Ньюта со всех сторон. Он заметно вздрогнул. — Я не уверен, что смогу писать оттуда… — Дурак, что ли? — наверное, Галли счёл это самым лучшим ответом в данной ситуации. Ньют облил его грозным взглядом, делая вид, что не обиделся. Надо же. Действительно так привязался, что уже обижается? Под рёбрами Ньют ощутил болезненный и настойчивый укол. Где-то вдали вскрикнул знакомый страх. Внутри себя он ощутил издевательскую ухмылку, уж очень схожую со своей. — Я сам буду, — на вопрос в чужих глазах Ньют лишь дёрнул плечом, — Первое время никого не будут пускать, это точно. Может, позже получится вломиться… — и тут Галли впал в привычную ему задумчивость. Ньют хотел провалиться со стыда, — В любом случае, Минхо в этом поможет. — Минхо? Поможет? — Ньют не хотел предавать вопросам слишком уж насмешливый тон. Но ничего не вышло. — Ему придётся, — Галли как ни в чём не бывало пожал плечами, — Ты мой друг. Ему придётся смириться. После этих слов Ньют расплакался. Спустя долгие пять минут Галли, обнимая его, пообещал, что вскоре будет легче. — Когда? Когда станет легче? — жалобно спросил Ньют, прерывисто вдыхая воздух. — Скоро. Время не стоит на месте, всё меняется. И это тоже пройдёт. И Ньют замолчал. И молчал весь последующий час, что сидел рядом с Галли, продолжая безобразно плакать. — Ты точно с остальным справишься сам? — уже на пороге Ньют всё-таки разворачивается, смотрит на своего отца, застывшего с коробками в руках. — Не выдумывай и иди в машину. Я буду минут через пятнадцать, — Конан страдальчески жмурится, — Нужно зайти в администрацию. Чёрт бы их побрал с этой бумажной волокитой… Задорно хмыкнув, сам не зная отчего, Ньют двинулся вниз. Рядом с ним Ньюту… непривычно. И небезопасно. Может, со временем пройдёт. Хотя вряд ли его психика и тело просто отпустят всё, что пришлось пережить. Погрузив вещи в багажник, Ньют заранее баррикадируется от мира наушниками; открывает дверцу, загружает в салон сначала гитару, затем себя. Несколько минут уходит на то, чтобы переварить клокочущий внутри хаос. Он закрывает глаза, откидывает голову назад, крепче вцепляется пальцами в ткань чехла. Пытается мысленно воспроизвести моменты игры. Пальцы на грифе, в мозолях, жёсткие и сухие. В сердце пустота, вместо мыслей — вампиры и демоны, которым он разрешил поселиться, когда впервые впал в маниакальный бред. Всё всегда переносится в гитару, в это существо, являющееся вмещающим сосудом всего того, что Ньют не может сказать и показать. Наверное, поэтому он меняет струны раз в месяц — они постоянно рвутся. Он не знает, сколько так просидел. Вибрация, отдававшая в тело, оповещала о том, что отец бродил до машин и обратно, забивая багажник его вещами. Теперь наконец прекратилось. Ньют сонно открывает глаза. Выключается музыка. Он убирает гитару на соседнее кресло. А затем приходит в оцепенение, когда сталкивается с чужим взглядом в зеркале заднего вида. Всё его тело на мгновение блокируется. — И давно ты, блять, здесь сидишь? — на грани срыва рычит Ньют. — Раньше, чем ты залез в салон. Равнодушный тон Томаса взрывается у него в ушах. — Офигенно, — саркастично бросает Ньют, скрестив руки на груди. Он решает больше ничего не говорить. Томас, видимо, ничего и не собирался. Ньют то и дело озирается по сторонам, боясь наткнуться на силуэт отца. Если он застанет Томаса здесь, это обернётся скандалом. Ньют не хочет врать, что впустил в салон его автомобиля какого-то парня, но подставлять Томаса тоже нет никакого желания. От упрямого взгляда Томаса, кажется, скоро треснет зеркало. Ньют побеждённо вздыхает. — Ты ведь чего-то хочешь? — устало произносит Ньют. Возвращение в реальность снова делает его хрупким и отрешённым, — Чего-то ждёшь? — Я не верю, что этим мы закончим, — глухо выпаливает Томас. Его преувеличенная гордость даёт трещину. Он с мукой отводит взгляд от Ньюта. — Чем мы закончили? — Ньют спрашивает так, словно не понимает, что происходит. На деле произошло всё, что только могло. Он с самого начала был дерьмом. Когда же пошёл на поправку, Томас его предал. Затем их обоих сломали. И Ньют окончательно отвернулся от него. А потом и от себя. Что в них теперь осталось? — Не делай этого со мной, — надрывным голосом умоляет Томас. Дёрнувшись, Ньют испуганно смотрит в зеркало заднего вида. — Ты знаешь, чем мы закончили. Чем закончил ты, и чем закончил я. — И чем же ты закончил? — Ньют умолял себя не звучать по-скотски. Смирение и безысходность сыграли своё. Томас молчит очень долго, не делает ни единого движения. Ньют нетерпеливо глядит в зеркало: в отражении видит глубочайшее сомнение, а ещё страх. Любопытство берёт вверх, и Ньют подаётся вперёд, крепко вцепившись в подголовник сиденья. Он смотрит Томасу прямо в лицо, ловит его испуганные глаза, и вскидывает бровь в недоумении. Конечности Ньюта отнимаются, когда перед ним открывается кусок загорелой кожи, укрытый хаотичными, тёмными порезами и шрамами. Разбросанные по всему предплечью и запястью, переходящие на ладонь и пальцы. Словно кто-то швырялся в него разными предметами, вынудив его блокировать удары рукой. — Ты что с собой сотворил?! — скорее испуганно, чем раздражённо, взрывается Ньют, схватив Томаса за руку, так что тот непроизвольно кряхтит. — Ничего я не де… — Томасу приходится остановиться. Он опускает стыдливые веки. Знает, что лжёт, — Думал, это будет моим наказанием. — Других тебе, значит, было мало? Надломленный взгляд Томаса бьёт прямо по лицу. Ньют неумело пытается отвернуться. — Я просто принимаю то, что заслужил, — отвечает Томас. Без муки в голосе, без единой эмоции. Неужели он это запомнил? Слово в слово? «Ты пытался быть хорошим и верным, но не вышло. Ты хочешь обмануть себя, думая, что можешь нести наказание. Если ты действительно хочешь принять то, что заслужил, перестань выглядеть таким жалким». Ньют тоже это помнит. В тот день Томас вёл общую тренировку, где он унижал и ранил его снова и снова. Затем их ссора в раздевалке, где позже на них напали, а потом они… пока его не… — Никто такого не заслуживает, — произносит вдруг Ньют. Он не знает, кому адресованы его слова. Не замечает, как голос его исказился от пробившихся слёз. То, что произошло с нами там… что с нами сделали… что происходит в наших жизнях отдельно, всю нашу жизнь… этого не должно случаться… Растерянный, Томас не сводит глаз с Ньюта, резко закрывшего лицо ладонями и упавшего в кресло, громко ударившись о спинку. Ему приходится врезаться во все эти рычаги, бутылку с водой, смять пачку сигарет. Всё, чтобы установить с Ньютом прямой контакт. — Ничего из того, что ты пережил, ты не заслуживаешь, — Томас отчётливо слышит свои же слова в своей голове, пытаясь принять их так же, как хочет, чтобы принял их Ньют. Ньют сидит с закрытым руками лицом и громкими всхлипами очень долго. Томас тоскливый взгляд прячет в ладонях, впившись в них с несоответствующей ему ясностью. Это тянется болезненно и безголосно. — Ты пыт… — от столь продолжительного молчания голос Томаса срывается на втором слоге, — Ты хотел умереть из-за меня? Вопрос завис над ними, как надвигающийся пожар. Живот у Томаса скрутило от волнения, в глазах щиплет; пульс вновь изображает танцующего в забытьи. Ньют убирает мокрые ладони от своего лица, уставившись на Томаса покрасневшими глазами. — Из-за… тебя? — уточняет вдруг Ньют. Его слёзы в мгновение застывают на его лице, и хмурая полоса меж бровей разглаживается. — Ага. Ну да, — сконфуженно подтверждает Томас, в тайне ото всех (и от себя) принимаясь снимать кожу у ногтей. Ньют глубоко и громко вздыхает. Потирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, он вдруг утомлённо посмеивается. Томас опускает угнетённый взгляд. Пальцы сами тянутся к дверной ручке. — Дело в моей голове, в ней и только в ней. Слова Ньюта теперь звучат трезво, без единой окраски. Он спокойно смотрит на Томаса, а затем, — о боже, — улыбается. — Я сам довожу себя до края, всю жизнь этим занимался. Думаю, я всегда ждал такого исхода для себя. Просто появился повод. Томас морщится с сожалением, шмыгнув носом. И от этого должно стать легче? Интересная теория. Он глядит на Ньюта, который наконец стянул с себя миллионы и тысячи масок, что присобачивал клеем на лицо весь год. Вот он какой на самом деле — сломленный, несчастный и жалостливый. Томас так долго искал эту правду в его глазах, но сталкивался с чем угодно, кроме этого. Только что делать с этой правдой, он понятия не имеет. — Я должен уехать. Завтра утром мой рейс. Томас глядит на боковое стекло, по звуку ожидая, что оно разбилось. Оказывается, это его сердце. — Вот как, — только и бросает Томас. — Да, — Ньют отвечает несмело и хрипло. Он пялится на улицу, на панораму справа от него. Выцветающие листья, небо цвета тошнотно-голубого. Всё теперь кажется обескровленным, бесполезным. — Значит, мы больше… не увидимся? — спрашивает Томас и отворачивается, явно не желая слышать того, о чём и так догадался. Ньют улыбается. Снова улыбается своей раненой улыбкой. Скулы ему щекочут накатившие вновь слёзы. Томас этого не видит. — Смотря, чего ты захочешь. Размытый ответ вынуждает Томаса в очередной раз развернуться. Он всматривается в заплаканное лицо Ньюта. — А ты? Чего хочешь ты? И вновь этот упрямый взгляд, ничем не замытый и не затуманенный. Ньюту хочется выйти из машины или хотя бы отвернуться. Он смотрит на Томаса и невольно растягивает усталые губы в улыбке вновь. Теперь это станет его защитной реакцией? Что за дерьмо. — Хочу бросить, — на признание это вряд ли тянет. Говорил уже тысячу раз, — играть на гитаре. И чтобы меня нарисовали. Требуется мгновение, чтобы Томас издал удовлетворённый смешок. Ньют отвечает тем же. В повисшей тишине Ньют неспешно открывает гитарный чехол, пальцы его скользят по струнам, рождая ленивую мелодию. Томас прикрывает веки, прислонив локоть к оконной раме. Даже когда усталое солнце, пробиваясь сквозь стекло, слепит их измученные лица, они остаются неподвижны. В забвенной тишине, словно каждый из них боится спугнуть что-то.
