Демон Нидмай

      Момент, когда мой теперешний коллега, кажется, наконец посмотрел на меня как на специалиста, способного его научить чему-то, испортил вновь вернувшийся смрад. Чем-то он отдалённо напоминал мертвечину — это было единственное, что приходило на ум. Я не смог сдержаться от того, чтобы не скривиться. Тогда Эгиль, заметив это, выпрямился и спросил:       — Вы себя плохо чувствуете?       Я был рад тому, что он не счёл мой жест оскорбительным, ведь у меня вовсе не было и мысли проявить им неуважение.       — Да… Видимо, потому, что не так давно пришёл в себя. — я поспешил ответить, однако, навязчивый запах не позволял сконцентрироваться.       — Что ж… — Эгиль свёл брови и слабо сжал губы, в выражении его лица читалось лёгкое напряжение. — В таком случае, вас нужно отвезти отдыхать, но под таким ливнем на коляске не проехать, да и клинику без присмотра оставлять нельзя: единственная сестра отлучилась при вас. Придётся всё же подождать несколько часов. Но, прежде чем она вернётся, вам стоит поесть.       Смысл сказанного дошёл до меня не сразу, ибо всё моё внимание насильственным образом было обращено на царившее в палате зловонье. Да и как я буду есть в таком состоянии? Голод, признаться, с самого момента пробуждения не давал покоя, но терпеть его было нетрудно: обстановка не располагала к ужину.       Хирург укрыл парня одеялом, что было сложено у изножья кровати, а затем открыл дверь и вывез коляску. Мне стало немного легче, когда мы оказались за пределами палаты. Я огляделся. Коридор и вправду был заполнен людьми. Вдоль тусклых, местами обшарпанных стен, расположились взрослые мужчины и женщины, а все дети, скорее всего, были в палатах. Позади хлопнула дверь, и мы двинулись вперёд. Все, кто не спал, искоса наблюдали за мной: кто-то с неприкрытым интересом, а кто-то с подозрением.       — Вы сказали, что сестра, отлучившаяся при мне — единственная...       — И? — равнодушно спросил мужчина, почти перебив меня.       — Неужели нет больше никого?       Эгиль молчал несколько секунд. Но его последующая фраза не отличалась по интонации от первой:       — Нет. Нас лишь двое. С некоторых пор.       — «С некоторых пор»? — всё же мне предстояло работать в этой клинике какое-то время, а потому я не упускал возможности узнать что-нибудь о ней.       — Трое умерли пару дней назад. — за сухим ответом не последовало ни вздоха, ни заминки. — Поэтому работы нам предстоит немало.       Преодолев широкий, но короткий коридор, мы оказались в маленькой больничной столовой, вход в которую представлял собой арку. Людей там было совсем немного: мама с малышом, сидящая за столиком у окна, двое мужчин, которые что-то негромко обсуждали, старик, что сидел сильно сгорбившись и чуть ли не касаясь носом края своей тарелки, и девчушка лет семи — в ней, к слову, было больше жизни, чем во всех присутствующих: она беззаботно играла со своей тряпичной куклой, расхаживая меж столов и качаясь из стороны в сторону, словно пританцовывая, в то время, как остальные выглядели крайне мрачно и неприветливо.       Эгиль подвёз меня к столу и велел ждать, а сам пошёл за едой. Вдруг малыш начал громко плакать. Женщине никак не удавалось успокоить его, и вскоре она ушла в палату, видимо, чтобы попробовать покормить. Снова воцарилась тишина, которую нарушали лишь разговор двух мужчин и шарканье тапочек девочки, направившейся в мою сторону. Вот кукла оказывается на столе — девочка смело двигает её в мою сторону, будто бы та идёт сама, переставляя ножки-верёвочки.       — Нам интересно, почему у вас светлые волосы, — сказала девочка, остановившись передо мной на расстоянии вытянутой руки и, привстав на носочках, с любопытством принялась разглядывать меня.       — Сначала стоило поздороваться, Луна, — поправил её хирург, вернувшийся с небольшой порцией пшеничной каши и стаканом воды, которые поставил передо мной, а затем сел напротив.       — Здравствуйте, меня зовут Луна. А вас? — она быстро исправилась, не отрывая от меня своих больших зелёных глаз, окружённых чёрными густыми ресницами, загнутыми кверху.       — Я Калеб, приятно познакомиться. А светлые волосы мне достались от родителей.       Девчушка на секунду задумалась и, кажется, хотела спросить ещё что-то, но строгий голос прервал её:       — Калеб должен поесть, а ты должна идти спать сейчас.       Луна разочарованно вздохнула, опустила голову на одно плечо, потом на другое, нехотя попрощалась со мной, а затем развернулась и посеменила к выходу из столовой. На самом деле, единственное, что в тот момент безраздельно правило во мне — это жажда. Я с огромным упоением сделал первый маленький глоток и облегчённо вздохнул, поблагодарив мужчину.       — Из-за необычной внешности вы привлекаете много внимания с самого появления здесь. Народ очень суеверный, думаю, скоро о вас начнут гулять слухи, — предупредил Эгиль.       — Вы говорите так, словно раньше жили в другом месте, — подметил я.       — Здесь я родился и с тех пор не покидал города. Но читал много книг о другой жизни и других людях, — ответил он, поправив свои круглые очки.       Я действительно ощущал на себе чужие взгляды время от времени. Неужели жители этого городка совершенно не знают о жизни за пределами родных мест? Я счёл это одновременно и удивительным, и пугающим.       Когда с ужином было покончено, мы вернулись в палату. Парня всё ещё знобило, а потому Эгиль положил ему под ноги грелку, после чего ушёл, чтобы проверить остальных пациентов. Не дождавшись его возвращения, я задремал прямо в кресле. Из сладкой дрёмы меня беспардонно вырвал всё тот же смрад. Я медленно открыл глаза и увидел перед собой Эгиля, который накладывал больному компресс на лоб. Дождь уже прекратился: за окном было совсем тихо.       — Почему не разбудили? — спросил я шёпотом.       — Я вернулся несколько минут назад: было много неотложной работы и пришлось надолго задержаться, — хирург выпрямился. — Теперь можно идти. Сегодня я планирую ночевать дома и, надеюсь, сестра не вызовет меня посреди ночи.       Уже спустя несколько минут мы оказались на улице. Ночь была тёмная и свежая, но неожиданно холодная. Городок и вправду находился в лесу: уже через несколько домиков вперёд виднелся частый забор из высоких деревьев, в котором местами можно было заметить разной ширины щели — тропинки. Дом Эгиля оказался не так далеко за клиникой. Это был стройный особняк, который с трёх сторон обступали деревья. О нём нельзя было сказать «вычурный» — дом был хоть и немаленький, но не выглядел богато. На вид ему было точно не менее пятидесяти лет, местами на его стенах можно было заметить плющ, который боязливо стелился лишь по фундаменту, не поднимаясь выше.       Эгиль подвёз меня к деревянной лестнице, и я было хотел предложить положить доску, чтобы заехать, но он спокойно справился, просто приподнимая коляску перед каждой ступенькой. Что ж, стоит признать, для меня это стало неожиданностью: посмотрев на этого мужчину, я без сомнений решил, что сила физическая — не его сильная сторона.       Жилище удивительно красноречиво и честно говорит о своём хозяине, и в случае с моим теперешним коллегой это не было исключением, более того, та незримая связь меня неожиданно поразила. Всё там было пропитано той серой безразличностью, которую я так часто ловил во взгляде Эгиля. В гостиной, которую я увидел в первую очередь, в коридоре, как и, впрочем, везде, куда ни глянь, царил порядок, но какой-то болезненный. Подобное невероятно трудно описать, но можно понять без слов, единожды почувствовав. На первый взгляд, кажется, всё лежит на своих местах, чисто и убрано, но на шкафах, на полках всё устлано толстым слоем пыли, словно годами их никто не касался. Нигде я не увидел ничего, что привык подмечать в других домах: ни картин, ни книг, ни каких-либо вещей. Всё окружение действительно, как мне показалось, явственно отражало характер этого человека, но в нём не было ни одной примечательной детали, чего-то свойственного людям, чего-то живого. Это могла быть письменная благодарность в рамке или что-то памятное, цветы на окне или просто красивая вещица, безделушка. Но подобного там попросту не было.       Комната, которую мне выделил Эгиль, к великому счастью, была на первом этаже. Ведь я просто не представляю, как забрался бы на второй, — куда, к слову, мужчина и ушёл, как только объяснил мне всё, что стоило знать. Правил было немного: не создавать шум и не спать подолгу. Впрочем, это было совершенно нетрудно и очевидно. В моей временной обители хоть и не много места, но, что оказалось приятной неожиданностью, она была несколько уютнее, чем остальная часть дома, которую мне довелось увидеть. Односпальная кровать, заправленная коричневым покрывалом с одноцветным узором, шкаф, расположившийся слева от входа, и прикроватная тумба — вся мебель, которую можно было увидеть в маленькой комнатке.       Вместе с покрывалом поднялось облако пыли, вынудившее меня открыть окно настежь. Я был полон надежды быстро уснуть, но навязчивые мысли не отпускали меня и, попав в кровать, мне не удалось найти покоя до самой поздней ночи. На часах над дверью, не освещённых лунным светом, привыкшими к темноте глазами можно было разглядеть время: почти четыре утра. Внезапно раздался грохот прямо над моей головой, будто что-то увесистое упало на пол. Пришлось долго и напряжённо прислушиваться, дабы уловить еле различимое копошение там, наверху. Но было оно настолько тихим, что я не мог позволить себе утверждать, не спутал ли я эти звуки с шелестом листьев за окном. Голоса Эгиля я не услышал, значит, действительно что-то упало само по себе. Я успокоил себя этой мыслью и вновь закрыл глаза.       Внезапно в сон ворвался чей-то крик. Сначала трудно было понять, кто кричит и откуда именно, но когда мне удалось окончательно проснуться, я понял, что шум доносится с улицы. Это был голос женщины. Голос, наполненный невероятным ужасом. Я подскочил и, встав на колено здоровой ноги, выглянул в окно. Увидеть происходящее оттуда было невозможно, как ни высунься, но стало понятно, что внизу собираются люди. Я наспех оделся, сел в кресло и направился прямо по коридору. По мере приближения к двери, я всё чётче и яснее слышал ту фразу, которую женщина кричала всё это время: «Демон, демон сожрал всех коней! Он сожрал их, сожрал!» Выглянув в окно прихожей, в первую очередь я увидел Эгиля, стоявшего перед небольшой толпой, в центре которой надрывалась побледневшая от страха женщина. Тогда, глядя на лица всех тех людей, я стал понимать, почему Эгиль предупредил меня о их суеверности. Ни на одном из них не было тени сомнения, лишь страх.       — Вы пили накануне? — спросил хирург холодно и сосредоточенно, держа руки скрещенными на груди. Этот тон и эта поза уже были мне знакомы.       — О боги! Вы считаете, что я брежу?! — отчаянно вопила женщина.       Люди в толпе принялись спорить бурно и обеспокоенно. Вдруг Эгиль поднял руку на уровень своей головы и произнёс, повысив тон:       — Нет, я так не считаю, но и поверить на слово не могу, — эта фраза заставила всех замолчать. — Вы должны успокоиться и рассказать мне подробности.       Вдруг я почувствовал, что и за мной наблюдают. С той стороны в окно вглядывался уже знакомый мне старик. Тот, что был в столовой вчера. Мне пришлось зашторить окно и слушать приглушённые голоса на улице. Не прошло и десяти минут, как Эгиль убедил людей разойтись, а сам быстро вошёл в дом, сразу же обращаясь ко мне:       — Хорошо, что вы догадались не высовываться, иначе бы они сочли, что это вы разгневали демона, — говорил он, надевая плащ.       — Что вы имеете в виду, говоря о демоне? И куда вы?       — Мне нужно осмотреть женщину, поднявшую шум, и наведаться в конюшни. Ждите здесь, — ответил врач и тут же скрылся за дверью.       Я знал, что о моём любопытстве и смятении было написано на лице, а потому надеялся, что Эгиль заметил это и позже в объяснении мне не откажет.