Демон Нидмай

      Усмирить любопытство мне не удалось: едва закрылась дверь за хозяином дома, как я подъехал к окну, чтобы проследить, в какую сторону он свернёт. Пройдя сотни две метров, Эгиль скрылся за первым же домом.       — Значит, конюшни по левую сторону от клиники… Быть может, из леса пришёл большой хищник? Или несколько? — шёпотом рассуждал я.       Внезапно из неоткуда передо мной появилось бледное, сморщенное лицо. Взгляд сфокусировался на нём в то же мгновение. Трудно было не узнать уже знакомого мне пожилого мужчину из толпы, недавно шумевшей перед домом. От его статичного, но крайне пристального взгляда становилось не по себе. Я плавно отшатнулся. Два бледно-голубых, будто бы затуманенных глаза вдруг принялись скользить по мне. Сухие губы его разомкнулись и слабо задрожали. И лишь было в моей голове промелькнула мысль о том, что стоит зашторить окно, как старик, словно почувствовав мои намерения, поманил меня пальцем, а сам развернулся и сел на скамейку, стоявшую на открытой веранде.       На самом деле долго думать не пришлось: каким бы подозрительно неожиданным не был визит, любые сомнения отменяет то, что совершён он в дом врача. Вероятно жители и раньше приходили сюда, а потому я решил, что просто обязан как минимум узнать причину посещения в отсутствие Эгиля.       — Так это вы — тот самый загадочный человек, который лежал без сознания в кабинете доктора Эгиля? — старик встретил меня с большим интересом.       — Верно. Меня зовут Калеб Витте. Я..       — Очень любопытный юноша! И новый врач здесь а, верно понимаю? — старик безобидно улыбнулся и протянул мне руку. — Зови меня просто Ноа.       — Рад знакомству… Да, это правда, но позвольте спросить: откуда вам стало известно? — я принял на удивление бодрое рукопожатие.       — То, что вы поселились в доме семьи Нидкуд, крайне меня заинтересовало. Они никогда не принимали гостей, что до трагедии, что после. И подобная перемена не могла произойти без причины. А затем я узнал слух, что вы будете врачевать в нашей клинике, и решил лично убедиться в этой радостной новости.       — Трагедии? — я был несколько удивлён тому, как непринуждённо он обронил столь личную информацию о моём новом знакомом.       — Верно. — старик кивнул. — Когда умер глава семьи Нидкуд, даже сам Нидмай изменился. Он зачах, погас и теперь не вызывает ничего, кроме слёз тоски и сожаления. Город словно оплакивает потерю такого невероятного врача, как Господин Джуд. Мне не раз доводилось видеть, как он возвращал к жизни тех, чьё тело уже начало остывать… Да, я отчётливо помню, этих воспоминаний время у меня отнять не в силах. — и он потупил взгляд, погружаясь в прошлое.       Тогда я подумал, что, возможно, в этой трагедии и кроется причина холодности и неразговорчивости Эгиля. Самому мне было трудно понять сделала ли его таким работа или же это его собственный характер. Однако Ноа, по-видимому, было известно гораздо больше, а потому я не смог отказать себе в вопросе:       — Доктор Эгиль всегда был столь отчуждён? — слабая неуверенность, кажется, отразилась в моём голосе.       Старик сначала удивлённо посмотрел на меня, будто ожидал совершенно другого вопроса и уже готов был на него ответить, как вдруг осёкся и разочарованно отвёл взгляд.       — Будучи подростком, он был очень любознателен и, хоть и скуп на слова, но никогда не холоден. — он задумчиво провёл глазами там, где, если бы не множество сосен, сквозь которые едва протискивалось восходящее солнце, можно было бы увидеть линию горизонта. — Раньше он больше походил на свою мать — мягкую и сострадательную женщину, а теперь всё чаще напоминает своего отца…       Мыслями старик на минуту оставил меня, размышляя, кажется, о чём-то, что очень тревожило его. Догадки, теснившиеся в голове, заставили напрочь забыть о том, о чём я хотел начать новый разговор. Мне оставалось лишь наблюдать до того момента, пока он не отмер и, словно решившись на что-то, повернулся на меня вполоборота и вздохнул, вновь потупив взгляд. Я, сам того не заметив сразу, напрягся и чуть наклонился к нему, с вниманием выжидая слов, потому что привык, что в такой атмосфере говорят только о серьёзных вещах. Но вдруг старик поднял глаза, затем выпрямился и, поднявшись, поблагодарил меня, спеша спуститься с лестницы. Я в недоумении обратился к нему и хотел было остановить, спросить, но в ту же секунду был прерван чьим-то строгим голосом, прозвучавшим внезапно, кажется, только для меня. То оказался Эгиль, вернувшийся неожиданно скоро. Он показался мне крайне недовольным, резким и взвинченным до предела, что никак не вязалось с прежним его состоянием, с которым он покидал дом.       — При всём уважении, я не стану повторять это снова и просто запру вас в палате! — раздражённо заявил хирург и ускорил шаг, приближаясь к старику.       — Постойте! — вскричал Ноа, вытянув руки вперёд. — Я в своём уме и помню ваш наказ, доктор… Но мне нездоровилось и было беспокойно, а потому я решил просить доктора Калеба осмотреть меня.       Едва прозвучало моё имя, как Эгиль перекинул свой тяжёлый, искрящийся нетерпением взгляд на меня. Я не до конца понимал причину лжи старика, но твёрдо убедился в её необходимости, лишь встретившись с ним глазами. Но если я решил подыграть, то врать обязан был убедительно, так как уже догадался о наблюдательности Эгиля, с помощью которой тот мог уловить малейшее моё сомнение.       — Да, нарушать предписанный режим может быть чревато, но в клинике находилась лишь одна сестра, вам ли об этом не знать. — слова, произнесённые как можно более уверенно, со старанием не переборщить и не выдать себя внезапным осознанием своей неосведомлённости о состоянии пациента.       Вначале Эгиль будто и вовсе не слушал, но на последних моих словах вдруг совершенно переменился в лице: потемневшие от негодования глаза его вдруг округлились, будто он был чем-то невероятно поражён. На мгновение какая-то неясная мысль отразилась в его смятении, но сразу же испарилась или же была взята под контроль и скрыта от чужого внимания. Затем он как-то иначе посмотрел на меня, недолго подумал и уже много более спокойно, в своей привычной манере сказал старику идти в клинику.       Произошедшее сбило меня с толку. Мне решительно не были понятны действия этих двоих и единственное, что я мог сделать — это списать внезапное раздражение Эгиля на стресс на работе, а ложь Ноа — на старческий маразм. И хоть я и был готов полностью согласиться с первым, второе предположение вызывало огромные сомнения. Старик совершенно не выглядел и не вёл себя как тот, кто страдает от маразма. Однако я не мог просто забыть об этом, ведь всё же солгал и хотел иметь представление ради чего и какие это может иметь последствия.       Первое время я решил не заговаривать с Эгилем, чтобы дать успокоиться и прийти в себя, ведь не знал, что могло случиться там, в конюшнях, где, по словам той странной женщины, «демон сожрал лошадей». Но стоило нам оказаться в доме, как хирург начал говорить первым:       — Сегодня останетесь тут, работать вам пока нельзя. — отчеканил мужчина, надевая местами потёртые кожаные перчатки на свои длинные, тонкие пальцы. — Нет… — он замер, взглядом прожигая точку в воздухе между его носом и стеной. — Пойдёте со мной. В клинике острая нехватка работников. Так что поторопитесь и оденьтесь.       Весь путь до больницы мы проделали молча. Эгиль пребывал в глубокой задумчивости, словно сосредоточенно решал какую-то замысловатую задачу в уме, а я, в свою очередь, решил переключить своё внимание на окружение. Признаться, подобная тишина немного смущала. К слову, при свете дня мне удалось разглядеть гораздо больше, нежели прошлой ночью. От особняка Эгиля шла узкая тропинка, через пару сотен метров переходившая в широкую дорогу, по обе стороны от которой были расставлены небольшие домики. Все они были похожи друг на друга и отличались преимущественно разной степенью дряхлости. Нередко мне приходилось замечать жилища, что и вовсе были заколочены — в них никто не жил. Я поднял голову, чтобы поинтересоваться о подробностях всего этого, и совсем не ожидал, что окажусь с лицом Эгиля, по видимому, наблюдавшим за мной, настолько близко. Хирург смотрел мне в глаза ещё какое-то время, словно читая в них вопрос, крутившийся в моих мыслях, а затем спокойно и плавно повернул голову на дорогу, будто отказываясь отвечать на него. Глаза этого человека были поразительно красноречивы, и это позволяло мне без слов понимать настроение их обладателя, несмотря на наше с ним совсем недавнее знакомство.       Людей с настолько выразительно говорящим взглядом мне доводилось встречать лишь дважды в своей жизни. И первым человеком была моя большая любовь: женщина, оставившая в моём сердце глубокий след. Вспоминая о том сейчас, я удивляюсь, насколько давно это было. То будто сон, приснившийся и не мне вовсе, но столь яркий и любимый, что я бы без сомнений променял на него реальность, которая вдруг стала пресной, серой и скучной, точно как утро, в которое я решил покинуть тот маленький городишко. Четыре года как одно премерзкое, полное сомнений и терзаний, утро. Воспоминания наслаивались друг на друга, заставляя забыть о прежних мыслях. Теперь уже я неотрывно наблюдал за Эгилем, по неизвестной причине уцепившись за всплывший в сознании образ. Кажется, я ждал того момента, когда он намекнёт мне на то, что моё нескромное и откровенное наблюдение ему неприятно. Но этого не произошло. Тогда я стушевался, придя в себя, и вновь занялся изучением окружения.       В полной тишине мы добрались до клиники, не заговорили и после. Эгиль сразу же ушёл к пациентам, а мне поручил осмотреть парня, лежавшего в его кабинете, и провести все необходимые процедуры. На тот момент с ним находилась сестра — она меняла компресс. Её усталое и худое, но вместе с тем очень милое и доброе лицо выражало спокойствие и заботу, которыми она будто стремилась объять лихорадочного больного. Но только девушка завидела меня, как тут же подпрыгнула и выронила марлю из рук.       — Ох, это вы! — вскрикнула она и бросилась поднимать компресс с пола.       — Эгиль занимается остальными пациентами, если вы хотели его видеть. — я подъехал к койке и, надев перчатки, полученные от Эгиля, начал осмотр. — В прошлую нашу встречу я не успел представиться, так что..       — Доктор Эгиль мне всё рассказал вчера, пока вы спали! — от волнения девушка не знала куда деть руки: всё перебирала и мяла марлю, постоянно бегая глазами по мне, стоило мне только опустить взгляд на пациента. — Ох, простите, я не хотела перебивать вас! Просто так рада, что у нас появился новый врач! — сестра сначала говорила неожиданно громко, но с каждым словом всё тише и тише, пока совсем не перешла на шёпот. — Извините…       — Не стоит извиняться, я, признаться, тоже взволнован. Правда не столько из-за работы здесь, сколько из-за внезапных перемен. — я улыбнулся, будто бы хотел заручиться её доверием. — Даже представить себе не могу, как можно справляться с таким количеством пациентов вдвоём. Вы удивительны.       Девушка отвернула и чуть опустила голову, взявшись правой рукой за локоть левой. Я всё хотел хоть раз поймать её глаза, постоянно поглядывая на неё, но, кажется, или всегда опаздывал, или она и вовсе перестала смотреть на меня. Волнуясь о том, что я случайно задел её чувства каким-то неосторожным словом или жестом, я неосознанно принялся перебирать сказанное в уме. По какой-то причине я не мог оставить её резкую перемену настроения без внимания. Так она стояла совершенно молча и заговорила лишь тогда, когда осмотр был завершён:       — Мы и не справляемся… — сестра принялась мыть марлю в тазу, стоявшем на окне. — Но доктор Эгиль делает всё, чтобы исправить нынешнее положение. — она задумчиво глядела в воду, в её голосе чувствовалось глубокое уважение. — На самом деле нас вовсе не двое. Доктор Эгиль обучает помощников при любом удобном случае. Это он удивителен.       Сделав наконец-таки больному компресс, сестра подняла на меня свои большие, светлые глаза. На секунду у меня замерло сердце от её решительного, но вместе с тем мягкого взгляда. Она осмотрела меня очень быстро и вновь робко отвернулась.       — Меня зовут Наоми. Обращайтесь, если будут вопросы. — представилась она тихо. — Я принесу ваш рабочий халат.       Ненадолго меня оставили наедине с больным, который, к слову, казался несколько хуже, чем был прошлым днём. Его бледная кожа была горячей, словно вот-вот расплавится, подобно воску над огнём, глаза припухли и покраснели ещё ярче, а по уголкам губ бесконтрольно стекала слюна. Он дышал тяжело и часто, иной раз вздрагивая из-за судорог.       — Вы можете примерно определить время возвращения его отца? — задал я вопрос вернувшейся сестре, принимая от неё халат.       Девушка с жалостью посмотрела на паренька и со вздохом ответила:       — Думаете, он сможет протянуть хотя бы полторы недели?..       — Полторы недели? Я… Послушайте, я не хочу делать неутешительных прогнозов, но он умирает. Лекарство требуется как можно раньше. Он сможет прожить и больше полутора недель, вопрос лишь в том, насколько эффективна будет терапия на такой стадии. — я был шокирован выдвинутыми сроками, так как до этого момента никто не говорил мне о том, что большой город находится настолько далеко от Нидмай.       — Терис должен был отправиться сегодня на рассвете и прибыть через три-четыре дня, но… Вы наверняка уже слышали… — Наоми покачала головой и поникла.       — О чём это вы? — в нетерпении я повысил тон, в упор глядя на девушку.       — А разве вы ещё не знаете? — она вдруг выпрямилась и стала озираться по сторонам, затем немного приблизилась ко мне и начала шептать. — Демон сожрал этой ночью… всех до единой лошадей в конюшнях… и поэтому Терис и его люди были вынуждены отправиться своим ходом. Только не говорите доктору Эгилю о том, что я вам рассказала. Он не верит в мистику и очень злится, когда кто-то «распространяет бредни». — она стала говорить ещё тише. — Но это чистая правда, доктор Калеб, я сама видела этого демона однажды… Ох, вы только не говорите ему…       Я определённо не мог поверить в её рассказ, но и за сумасшедшую не считал. Хоть, признаться, в глубине души был, кажется, несколько разочарован. Больше меня беспокоила не сказка о демоне, а то, что Терис действительно мог не успеть вернуться с лекарством.       — Не переживайте, не скажу. — я кивнул ей и снова перевёл взгляд на юношу. — Здесь найдутся жаропонижающие и противовоспалительные отвары? Нужно сбить температуру и сгладить симптомы, чтобы облегчить его состояние.       Сестра сразу принялась искать в стеклянном шкафчике у рабочего стола, на котором аккуратными стопками лежали книги и записные книжки, принадлежавшие хозяину кабинета. Не трудно было догадаться, что всё здесь принадлежало Эгилю и подчинялось его порядку. Однако, атмосфера как минимум этой комнаты — я не возьмусь говорить о всей клинике сразу, — отличалась от царившей в доме Нидкуд. Это место, к удивлению, многим больше говорило о жизни, обитавшей тут. Именно о жизни, человеческой жизни, за которой неизменно следуют отпечатки деятельности, настроения и характера.       Вскоре сестра предоставила необходимые травы и принялась менять уже нагревшийся компресс на новый и усердно обтирать больного. В каждом её прикосновении читались несмелые извинения за своё бессилие, а во взгляде плескалась надежда, которую я был намерен оправдать.       — Это лишь полумера. Пусть воспалительные процессы и замедлятся, без основного лекарства он долго не протянет. — предупредил я Наоми.       Девушка вновь вздохнула, с искренним сожалением обводя парня взглядом, пока я поил его. Наоми оставляла впечатление человека крайне сердобольного, нежного и кроткого. Правда, в самом начале она представилась мне слишком уж пугливой, сейчас же я стал понимать, что это не основная её черта. Образ этой девушки напоминал мне хрупкий колокольчик, спрятанный в высокой траве. Вот уж действительно сокровище в этом неприветливом месте.       Внезапно меня будто прошибло молнией: из каждого уголка тела побежали морозные дорожки, пересекаясь в сердце, раскаляясь в нём и распространяя пламя по всей груди. Что же это со мной? Словно спал до этого момента и только сейчас пришёл в себя: я вдруг вспомнил, что старик говорил о отце Эгиля одну очень интересную и необычную вещь. «…Мне не раз доводилось видеть, как он возвращал к жизни тех, чьё тело уже начало остывать…» — его слова освежели в моей памяти. Услышь я это сейчас, совершенно точно загорелся бы интересом к такой истории, так почему тогда вдруг предпочёл спросить об отстранённости Эгиля? Почему не испытал даже малейшего удивления, будто и не слышал того вовсе? Впервые я был сбит с толку своим собственным поведением и терялся в догадках. Напряжённо взывая к воспоминаниям, я требовал от себя ответа: что же столь сильно увлекало мои мысли в тот момент?