Демон Нидмай

      Все беспокоившие мысли и раздумья пришлось отложить и заняться работой, переданной сестрой по просьбе Эгиля. Он хотел, чтобы я письменно разобрался с некоторыми сложными случаями, о которых он писал в своём рабочем журнале. Получив журнал в руки, я невольно начал изучать саму вещь, подмечая между делом то, что свидетельствовало о его хозяине. Он был исписан практически полностью, некоторые страницы в нём, — преимущественно в начале, — были аккуратно вырваны, что заметил я не сразу. Каждому пациенту уделялось поразительно пристальное внимание и каждый случай описывался невероятно подробно и не оставлял вопросов касательно компетенции и качества образования писавшего. Но интерес вызывали не только неоднозначные случаи и их описание, наравне с этим меня увлекло изучение почерка Эгиля. Я мог предполагать и, наверное, даже ожидал, что его буквы будут резкими и высокими, но странным показалось то, что в самом начале журнала они практически не выступали за строчки, а ближе к концу уже смело пересекались между собой, гордо вытягиваясь в длину. Прибытие каждого пациента датировалось, а потому не составило труда посчитать, что между видимыми изменениями в почерке было не больше трёх месяцев — крайне короткий срок. И я бы определённо счёл, что кто-то помимо Эгиля заполнял журнал, если бы изменения не были постепенными.       Необычным показалось и то, что все эти подробные описания и некоторые, на мой взгляд, лишние детали выглядели так, словно Эгиль видел целью не только поставить диагноз и точно описать случай, но и найти всевозможные связи между ними. Признаться, хоть случаи и происходили без какой-то видимой закономерности, многие из них были схожи как по симптоматике, так и по описываемому поведению больных. Но не прослеживалось ни связи с погодными условиями, ни с возрастом или перенесёнными ранее заболеваниями. И, что странно, судя по информации, которой я располагал, заболевшие не имели возможности заразиться друг от друга, так как в большинстве случаев не общались или вовсе, или, как минимум, накануне возникновения симптомов.       Такой задачки я не получал довольно давно. Мне даже подумалось, что вот оно — то, что спасёт меня от скуки и закостенения. То, ради чего я хотел поскорее уехать в большой город, то, что я видел своей панацеей от хандры и безразличия, мучивших меня последние несколько лет. От этой мысли я пришёл почти что в восторг, воодушевление, от которого я успел напрочь отвыкнуть, наполнило меня. Удивительно, насколько благоприятно на меня действовали условия, первоначально представившиеся тем, что непременно должно было разрушить мои планы и надежды.       Вдруг раздался несмелый стук в дверь. Вошла сестра. Она остановилась у двери и принялась мять в руках какой-то светлый платок, будто выжидая чего-то. Тогда я обратил внимание на часы над моей головой и, к своему удивлению, понял, что просидел за рабочим столом до самого обеда.       — Доктор Эгиль хочет поговорить с вами, — сказала она, едва стрелка часов достигла двенадцати.       — Сейчас? — я отложил журнал и развернулся от стола.       — Сейчас. И возьмите с собой всё, что успели написать, — Наоми указала глазами на исписанные листы и, пряча платок в карман, приоткрыла дверь. — Я провожу вас.       Сестра проводила меня во двор клиники, где уже ждал Эгиль. Он сидел на тёмном деревянном стульчике в нескольких метрах от самого здания и не оборачивался до тех пор, пока я не подъехал на расстояние вытянутой руки. Тогда он кивнул сестре, и та ушла, оставив нас наедине. Передав свою работу, я готовился сообщить о желании лично присутствовать при осмотре пациентов, но встретил жест, который заставил меня повременить с любого рода просьбами. Эгиль поднял глаза лишь на мгновение, но я не мог притвориться, что не понял его негласной просьбы. Точный, быстрый и сосредоточенный взгляд его больших зелёных глаз буквально заставил меня услышать слово «подождите».       Эгиль долго и внимательно читал, изучая написанное. Я же молча наблюдал, как он сначала брался за одну страницу и с огромным нетерпением бегал глазами по ней, затем принимал серьёзный и даже несколько мрачный вид, перечитывая её уже более усердно и медленно. Так он проделал с каждой страницей, затем замер, потупив взгляд, но уже через минуту принялся перечитывать всё сначала, точно надеялся найти что-то более ценное.       «Опишите способы выявления и лечения тех заболеваний, которые вы узнаете в этом журнале» — дословно просьба Эгиля, переданная мне, звучала так. Что-то вроде медицинского учебника, как я полагал. Если он не мог поставить диагноз пациентам самостоятельно и попросил меня о том, не значит ли это, что он намерен лечить пациентов с помощью этого самого учебника?       — Послушайте… — сказал вдруг Эгиль, будто свои предположения я произнёс вслух. — Я догадываюсь, о чём вы думаете сейчас, — он поднял голову и, аккуратно складывая листы, посмотрел мне в глаза. — Ваши намерения я предполагал, а сейчас и вовсе… читаю прямо с вашего лица. Стоит прояснить, что я нуждаюсь лишь в ваших знаниях и опыте, которые, как я уже заметил, вы в силах перенести на бумагу. Это всё, что требуется от вас.       — Но вы не можете лечить людей, полагаясь лишь на мои догадки. В большинстве случаев у пациентов наблюдаются признаки нескольких заболеваний одновременно, а потому нельзя назначать лечение до тех пор, пока не будет поставлен точный диагноз. А для того я должен присутствовать лично при осмотре-       — В вашем личном присутствии нет нужды. Неужели вы подумали, что я бы действительно поступил так, несмотря на риск? — спокойно проговорил он. — Так или иначе, пациентам, чей предположительный диагноз определился в эту минуту, помочь мы уже не в силах. — Эгиль обратил свой взгляд в сторону леса, а затем вернулся ко мне. — А вы… разве не заметили, что коридор опустел?       — Я счёл, что все на обеде…       — Те, кто лежал в коридоре, теперь находятся в палатах, так как этой ночью они освободились. Подумать только… Точно конвейер какой-то… люди уходят партиями… — задумчиво произнёс он, вновь отворачиваясь. — Но вы не думайте, что могли что-то сделать. Просто поверьте мне и не забивайте свою голову. У вас ясный ум, и лишние переживания работе только навредят, — он выдержал паузу, молча рассматривая меня. — Не нужно. Не смотрите на меня так. Я узнаю это лицо и догадываюсь, что у вас на уме. Но неужели вы не привыкли к подобному за время своей практики?       — Никогда не понимал что люди имеют в виду, говоря о привычке. Привычка может быть в манере, в одежде, в еде, но я не вижу возможности для привычки в смерти, — я ответил с каким-то неожиданным жаром и только спустя минуту осознал, что жаждал своими словами иметь прямое влияние на Эгиля. Это внезапное желание вдруг накатило, а затем улетучилось, оставив меня в недоумении, которое ещё долго имело на меня свой мучительный эффект.       — В таком случае подумайте над тем, что вы сможете сделать для этого, — Эгиль был всё также неизменно холоден, но в ту минуту мне показалось, словно в нём что-то шевельнулось, точно что-то невидимое слабо тряхнуло его изнутри. Я смог почувствовать это, лишь поймав его глаза в момент, когда он ещё не успел взять под контроль мелькнувший в них призрак волнения. — И… Я должен извиниться за своё поведение этим утром. Стоило начать наш разговор с этого, но мне не терпелось взглянуть на вашу работу.       Внезапные извинения Эгиля поразили меня, я вовсе не ожидал услышать от него нечто подобное. С самого начала он создал впечатление человека серьёзного, сдержанного и даже несколько высокомерного, всегда уверенного в себе и своих решениях. А потому я даже не подумал, что он станет извиняться за своё резкое поведение. Я стушевался, как только понял, что Эгиль подметил мою реакцию на его слова. В его присутствии я ощущал, словно он наблюдает за мной отовсюду, словно я не сумею скрыть ни одной своей мысли или эмоции. Отвернувшись, он преспокойно продолжил:       — Этот старик болен. Но это не по нашей с вами части. Да и, к тому же, подобное не лечится. Вот уже как два года с тех пор, как он обезумел, — Эгиль выдержал долгую паузу, а затем, не меняя тона, продолжил. — Знаете как я понял, что вы лжёте мне? — от его слов мурашки пробежали по коже. На мгновение я ощутил, будто моё сердце схватили в кулак и сжали, точно переспелый плод. И я точно знал тогда что именно пугало меня. То был вовсе не факт раскрытого обмана. Меня поразили то неподвижное, монотонное спокойствие в его голосе и холодный, прикованный к чему-то незримому в воздухе, взгляд. — Он сказал, что ему нездоровилось, и вы ничего не возразили. Однако ни до, ни после инцидента никаких признаков недомогания у него я не заметил. Он лежит здесь лишь потому что за ним больше некому следить. Ни раз мне приходилось успокаивать перепуганных детей, которых он уговаривал бежать из города. Вы не должны подпитывать его безумие своим любопытством. Я веду наблюдение за ним и проведу этого человека до самого конца. Не лезьте в это. — сказав это, Эгиль встал и ушёл, оставив последнее слово за собой.       Последующие три дня я был завален письменной работой, которую Эгиль передавал через Наоми. Порой это были совершенно пустяковые задания, которые могли вызвать затруднения разве что у человека с медициной совершенно незнакомым. А потому по возможности я просил сестру брать меня в помощники, когда Эгиль отлучался и не мог узнать о том, что я выхожу из кабинета. Сначала Наоми не решалась идти против воли Эгиля, но вскоре сдалась, взяв с пациентов слово не выдавать нас. Но сестра категорически отказывалась пускать меня в запертые палаты - там лежали те, над разгадкой болезни которых я корпел, но так ни разу не смог увидеть вживую. Порой я видел как она достаёт маленький ключик откуда-то из халата, открывает скрипучую дверь и заходит в те палаты, куда мне ход закрыт. Меня попеременно мучили острое любопытство и чувство долга, но проникать в те палаты хитростью я не хотел.       — Наоми, вы не знаете, почему Эгиль вдруг решил закрыть меня здесь? — спросил я, когда девушка в очередной раз пришла с утренним заданием. Не отрываясь от бумаг, я принял у неё журнал и развернул. — Он ведь сам говорил, что заинтересован в моих знаниях как терапевта, так почему теперь заваливает меня этими записками, заставляя переписывать их в журнал?       — Я… Я не знаю, доктор Калеб. Вам лучше спросить у него самого. — нерешительно ответила она.       — В таком случае передайте ему, чтобы он не избегал встреч со мной, — я развернул коляску к сестре и сложил руки в замок. — Мне знакомо это выражение вашего лица. Вы не хотите говорить.       — Но я… — она запнулась и замолчала, бегая глазами.       — Ваше право. Я не могу допустить того, чтобы вас отчитали из-за меня. Но и бездействовать не намерен. Мы прекрасно понимаем, что я могу принести намного большую пользу, если он позволит и перестанет держать здесь из непонятных для меня побуждений.       Глаза девушки дрогнули, она стояла неподвижно, впервые долгое время не отводя взгляда. Но спустя несколько секунд мне начало казаться, словно она смотрит уже вовсе не на меня, а куда-то в пустоту. Выражение в её глазах заставило меня вспомнить деталь, что почти утонула в памяти. Разговор с Эгилем в тот самый день, когда на конюшню напали дикие хищники, освежел в моём сознании. И то, как он смотрел тогда, эта картинка, замерла перед глазами. Маленькие плечи Наоми медленно поползли вверх, от лица её вдруг отхлынула вся кровь, и я почувствовал неясное беспокойство. Однако в следующее мгновение напряжение рассеялось — в комнату вошёл Эгиль, и Наоми, встрепенувшись, быстро вышла из кабинета.       — Хотите оспорить моё решение по поводу ваших обязанностей? — спросил Эгиль, двигаясь в центр комнаты.       — Вы слышали наш разговор?       — Даже если бы я не слышал, понял бы. У вас на лице написано, что вы недовольны. Я не надеялся на другую реакцию с самого начала. — Эгиль начал читать бумаги, быстро проверяя написанное.       — Поэтому все эти дни вы избегали меня?       — Вы склонны думать, что я избегаю вас? — он вдруг усмехнулся. — Я пришёл попросить вас кое о чём.       — О чём же?       — Да так, пустяк по работе, — он выпрямился, несколько раз оглядел комнату, сделал задумчивый вид и, кивнув мне, вышел из кабинета. — Чуть позже я зайду снова, а сейчас мне нужно идти.       Шесть вечера и записи уже готовы, лежат ровной стопкой на рабочем столе, полубессознательный пациент накормлен, помыт и переодет. Как и обещал, Эгиль вернулся через несколько часов. Минуты две я молча наблюдал за тем, как он ходил по комнате, держа в руке подготовленную мной лекцию для местных студентов. На этот раз он не впивался глазами в буквы, а, наоборот, то и дело переводил их то на одно окно, то на другое, а затем снова на бумагу. Временами он слабо хмурился и ускорял шаг, делая по комнате круги, а после останавливался и замирал, потупив взгляд. Наконец я не выдержал и заговорил, повернувшись к нему всем телом:       — Пришли спустя три дня с просьбой, но даже не озвучили её. Что вы ищете там? — я повернул голову на окно, но ничего не увидел.       — С минуты на минуту должен пойти дождь, — я встретился с его пытливым взглядом. — Хотел спросить, согласны ли вы остаться на дежурство сегодня. Или, точнее сказать, предупредить вас об этом.       — Конечно. А есть необходимость?       — Есть возможность оползней после ливня. Лучше подстраховаться и оставить вас в клинике на случай, если кто-то пострадает. — ответил он, отведя взгляд, но затем вдруг пристально посмотрел на меня, будто ожидал чего-то.       Я понимающе кивнул в ответ и на этом наш короткий разговор был окончен. Эгиль ещё недолго посмотрел на меня и вернулся к лекции, уже серьёзно взявшись за неё и абстрагируясь от окружающего мира.       Вскоре совершенно стемнело. Хватило нескольких часов для того, чтобы пепельные сумерки переродились в непроглядную тьму, растворившую в себе всё, что днём различал человеческий глаз. В кабинете на столе горела керосиновая лампа, чей тёплый свет слабо освещал нас, сидевших в другой части комнаты, у постели больного. Он был в лихорадке. Исхудавший и бледный, он лишь иногда жмурился во сне, тихими стонами обращая на себя наше напряжённое внимание.       — Что вы думаете на его счёт? — тихо спросил Эгиль.       — Я думаю то же, что и прежде. Он молод и сможет протянуть ещё несколько дней, а то и больше. Если его состояние вдруг не будет осложнено. Я надеюсь на благоприятный исход.       — Надеетесь? И что же вам даёт ваша надежда в тот момент, когда вы смотрите на умирающего человека? — неожиданно серьёзно, без насмешки спросил он.       — Думаю, опору. Она даёт мне опору, когда кажется, что случай безнадёжен.       — Тем не менее вы уже представляли как будете сообщать о его смерти Терису, разве я не прав?       Эгиль бил в точку. И казалось, что точка эта располагалась где-то под рёбрами, ни то в солнечном сплетении, ни то в груди. Порой от подобных ударов на мгновение сковывало дыхание. Тогда я сделал глубокий вдох и обоняние вновь уловило знакомый душащий запах, о котором я уже успел забыть. Игнорируя его, я постарался отвлечься и вспомнил о вещице, найденной накануне в кабинете. Это был маленький измятый до состояния тряпочки лист бумаги, на котором было написано «полдень» почерком Эгиля. Тем самым почерком с первых страниц журнала — я знал это наверняка, потому как тщательно сверял буквы.       — Это обронила сестра Наоми несколько дней назад. Но тогда у меня не было возможности спросить об этом у вас лично, — начал я, доставая записку из кармана рубашки.       Подняв взгляд, я вдруг встретился с неожиданным зрелищем. Такого выражения лица у Эгиля мне ещё не доводилось видеть. Он вдруг мгновенно побледнел и, не шевелясь, смотрел на меня с широко распахнутыми — точно до ужаса чем-то шокированный, — глазами. И едва Эгиль разомкнул слабо дрожащие губы, за моей спиной что-то проскрипело. Это был пациент, пришедший в сознание.       — Воды… — хрипло просил он.       Эгиль несколько секунд не двигался с места, но после быстро пришёл в себя и, быстро налив воду из графина в стакан, поднёс его к парнишке. Больной принял стакан и даже приподнялся — с посторонней помощью — но тут же выронил его и замер. Через мгновение раздался крик, от которого всё внутри меня сжалось в ком. Глаза парня были сконцентрированы на чём-то впервые за всё время, что я наблюдал за ним. Но взгляд его был безумен, рот широко и неестественно раскрыт, а все вены на голове вздуты. Замолкнув, он вдруг покачнулся и упал на постель. Я бросился к нему и поставил палец на пульс. В стеклянных глазах его танцевал огонь лампы, по исказившемуся лицу прыгали тени, ещё более уродуя его. Из впалой груди весь воздух вышел с истошным криком и больше она ни разу не поднялась. Он был мёртв.