40 дней расследования. Одержимость

Недовольные двигали человечество вперёд. Раздражение и ненависть спешно приводили механизм в действие, пуская по телу мурашки от наслаждения. Такая как Парна никогда бы не стала кем-то ещё, ведь смысл жизни состоял именно в зашивании дыр в обществе, через которые пробивался криминальный дух. В манящем чувстве превосходства, когда судейский молоток с глухим звоном официально приговаривал преступивших закон, в особенности пойманных собственными руками. В восторге, граничащем со злорадством, при виде закованных в наручники отбросов, бросающих презрительные и опустошённые взгляды перед тем, как принять справедливое наказание. В экстазе, сметающем в объятья каждый грёбаный раз. По всей видимости, служителем порядка становился тот, кто не стал преступником, и наоборот. Обеим сторонам, вопреки своей непохожести, было и есть чему поучиться друг у друга: неугасаемому стремлению взять своё силой и восстановить правосудие. И те, и другие, связанные неразрывно, действовали в защиту своих интересов, из по-своему благородных мотивов преодолевали преграды различной сложности. В каждом — канистра полная горючих веществ, в которую опустили пылающую спичку, коктейль Молотова с зажжённой тряпкой. Несколько секунд — и вспыхнувший пожар вовлекал многочисленные жертвы как с одной стороны — в розыскных мероприятиях — так и с другой — в совершении преступлений. Синергия созидания и разрушения. Данные рассуждения руководили ею всё время бытности сиднейской полицейской. Мотивировал вставать бодрой каждое утро, спешно топать в участок или на улицы и настороженно относиться к каждому попадающему в область зрения гражданину. Впоследствии — следовать правилу «четырёх С для Сверхкопа»: проявлять скорость, сноровку, смекалку и силу, когда находилось подтверждение нелояльности к законам в их действиях. И ярость в ней, горячая, бурлящая с пеной рассудительности, была бодрящей как цикорий, кофе и чёрный чай, разлитый по невзрачным кружкам её напарников. Они по обыкновению пили их в небольших дозах каждое утро. Мистера Дадае и господина Муиса Кад оповестил буквально сразу после того, как они вдвоём с Парной внимательно залипли за видеозаписью, в которой по мнению несомненного большинства предстал Харон. Те сели на первый самолёт в Перт, штат Западная Австралия, через несколько часов, едва не обогнав дуэт других отъявленных «охотников». Парна присоединилась к ликованию своего неизменного напарника спустя время, от волнения и наплыва домыслов не знавшая что и думать. Как в театре во время поломки механизмов за кулисами, захламляющими сценическую площадку различным реквизитом и декорациями, так и в внутри Джексон творилась настоящая неразбериха. Ей несомненно было приятно и в то же время относилась она к новости о появлении Харона настороженно, пускай второе явно уступало первому. Ощущение было сродни откусыванию горячей пиццы, когда обжигаешься, но упрямо толкаешь её в рот, не в силах устоять перед наслаждением. И сейчас Парна крепко задумалась над тем, счастлива ли она была, когда мировой преступник пойман. И пойман при таких нелепых обстоятельствах: без оружия и с кучей выдающих его надобность в маскировке тряпок. Сотрудники аэропорта Перта — оба китайцы, несмотря на малый процент в общем составе жителей города — зарделись и гордо поприветствовали оперативников МОУП в полном составе. Попросили проследовать контрастные по отношению друг к другу — круглолицесть одного супротив худобы и резких черт другого — сотрудники по гигантским помещениям без единой тени, где избыток света проникал наверняка даже под юбки вылетающих и прибывающих пассажирок. — Слава нехороша тем, что от неё невозможно сбежать, — умозрительно заключил Муис, старающийся не отставать от широкого шага своей коллеги. После размеренных недель в Малайзии, на острове Борнео, он отвык от энергичности Джексон, подпитывающейся личным интересом и проявляющейся во всём, что бы она ни делала. — Под какими документами его взяли? — Эрик Мейер. Гражданин Англии, двадцать девять лет, закончил актёрский колледж, баловался лёгкими наркотиками, постоянный член пикетов против «огосударствления» частного предпринимательства, был несколько раз привлечён за сексуальную связь с несовершеннолетними, но никаких обвинений ему не предъявляли за недостатком улик, — озаботившийся прихватить досье из участка, известил Муис. — И никакого камуфляжного паспорта выдуманной страны? Хах, это было бы забавно, — веселилась Джексон. Новый подозреваемый поднимал настроение. — Они запрещены. Люди стоящие на постах вряд ли настолько глупы, чтобы не заметить Раковию или Женовию, — влез со своими нравоучениями Кад, изредка попадающий в ноты чужих мелодий. Он часто отличался настроем противоположным тому, какое было у окружающих. Но играл роль демпфера в любой ситуации, устанавливая некий баланс в компании. — К этому «краснощёкому» приставили местного адвоката? — Он от него отказался, — ровно оповестил Дадае. Джексон и Паркс удивлённо переглянулись. — Да, он аргументировал это тем, цитирую, «невиновен настолько, что мне не потребуется помощь правосудия». Но он всё же будет караулить неподалёку, если напористость в нашем допросе превысит предел. — Кстати, запаховый анализатор не признал его данных. — Парна резко остановилась, будто в её организме был предусмотрен ручной тормоз, и обернулась на раскрывшего этот «маленький поворот сюжета» Муиса. Кричащий вопрос «что?!» и холодность взгляда заставили его отвести свой. — Но он мог его обмануть. Помните, вы рассказывали об экспериментах с феромонами? — Обдристыша этого держат здесь уже несколько часов. Они бы уже выветрились. — Давай узнаем у него лично. — Аркадиус в своей чуткой манере положил руку её на плечо так нежно, что она не почувствовала её тяжести. — В конце концов, не этого ли ты хотела?! За последней дверью технических помещений Уоли выставленной рукой попросил замедлить шаг своих напарников, чтобы та, кто считала себя избранной, избавительницей от тирании Харона, нашла свою цель первой. Так считал и он, улыбнувшись этим мыслям. Он всегда знал, что накрепко влюблён в женщину особенную, и ему не терпелось дожить до того мгновения, когда оба утвердятся в этом мнении, и, благодарная за веру в неё отплатит ему взаимностью, вернёт сторицей все его старания. Парна могла уже и забыть — прошёл внушительный срок — тонкости ведения допроса и основные условия, а также какого рода тактические приёмы действеннее изобличат подозреваемого во лжи. Она считала, будет более чем достаточно заручиться напористостью, надавить личным опытом и внушить свои опасения и презрение, Джексон забудет об объективности ради стремления выяснить всё, что связывает Эрика Мейера с Хароном, даже если её действия станут сопряжены с не совсем — законными. Подпитывали рвение яркие образы казни злоумышленника, а сбрасывание его со скалы на острые камни, раздирание тела гвоздями или принуждение испить из чаши смертоносный яд выступали самыми «добросердечными» из замыслов. Худосочный молодой человек в повседневной чёрной рубашке и джинсах сидел за столом в довольно напряжённой позе: колени вместе, руки сомкнуты в замок на трясущихся выставленных локтях. Когда в поле зрения появилась чернокожая женщина, кто в высшей степени уверенно направлялась к нему, отбрасывая длинную тень намерений, жутких и безусловно жестоких, которые определённо не отложит в дальний ящик при попытке узнать истину, всё внутри у Эрика Мейера сжалось до размера высушенных фруктов. И это затрудняло как сердцебиение, так и дыхание, заметно проявляясь в общем побледнении кожи, выступающему поту на лице и шее, а также в бегающих в беспокойстве глазах. Серые и мёртвые, как у «оригинала», в них плескался страх, который сразу заметила Парна. Приблизившись к столу достаточно, она со всей внимательностью оглядела мужчину перед собой. Прямоугольная форма лица, прямой нос, густые брови и глубоко посаженные глаза, немного торчащие уши и короткая шея. «Харон был другой. Не такой. Привлекательнее?» — пронеслось в женских мыслях, сразу прижигаясь рассудком. Она слишком часто видела его в своих сновидениях, чтобы это неким образом не отпечаталось в сознании. — Ну, привет, мистер Мейер, — презрительно произнесла она в почти могильную тишину огромного помещения, в котором в любое другое время ходила многосотенная толпа покупающих безделушки туристов. Новости о поимке опасного преступника заставили руководителей аэропорта эвакуировать всех и отложить ненадолго будущие рейсы. — Здравствуйте, офицер, — вяло поздоровался подозреваемый, интуитивно гадая о статусе посетившей его. Сухо и хрипло, не такой спешной и плавной речью, которой настоящий Харон владел превосходно. «И голос не тот. Низкий. Мягкий. Пародист, посланный Организацией, не иначе», — торжествующая мысль огласилась внутренним оратором. «Как оказалось, среди дружков Харона не числился Протей[2], в ином случае он бы точно не попросил представлять его на допросе такому печальному подражателю». Джексон представила себя и подходящих коллег, особенно не волнуясь о том, запомнил он всех или нет. Выяснила мог ли он вести беседу на языке судопроизводства, вскользь коснулась его прав и предупредила о наказании в случае дачи ложных показаний. «Вкратце говоря: бессмысленно запираться, бессмысленно лгать, сотрудничайте — и вам воздастся. Долг перед этикой выполнен, теперь можно обзывать его хреножуем и бить в лицо, когда потребуется». — Кто вы? И почему в вашем багаже… — Парна обратила внимание на рядом лежащий раскрытый чемодан и вынула содержимое: на стол с зеркальной поверхностью опустились накладные усы, ресницы и набор тональных кремов, а также знакомые всей женской половине человечества кисточки и губочки; — нашли эти парики и косметику? — Подозрительный мужчина поник, спрятал руки под стол, стараясь скрыть неуправляемую тряску. Коллеги Парны спешно занимали стол, за которым вот-вот должен произойти довольно интригующий допрос. — До вас я пытался втемяшить… объясниться перед сотрудниками охраны, но они не поверили. — Самозванец огляделся по сторонам и сглотнул. — Что ж, у меня нет для вас другого объяснения. Я странствующий по миру актёр, уличный повеса, знаете? Вроде тех, что пытаются завоевать внимание режиссёров? — Левая бровь троих союзников международной полиции поползла наверх, и лишь у четвёртого — правая. Он, по всем разумениям, был левшой. Объединяло всех в мимике одно: сомнение. — И что вас заставило выглядеть как международный устрашитель? Уж больно много совпадений во внешности, даже вон очки нацепили похожие. — Небрежно Парна указала на них пальцем. — Мистер Мейер, вы разве не замечали повсюду мельтешащий фоторобот? — Замечал, поверьте, и скопировал его нарочно. Привлекал внимание. Подумал, «известность», которая его окружила, будет выигрышной для меня. Что это поможет мне построить карьеру. Я очень часто переодеваюсь в известных людей. Там есть фотоальбом, взгляните, в чемодане. — Потряс он извлечённой из-под стола рукой и вернул на место. — В президентов, киноактёров, героев-однодневок из мировой сети. Вроде того паренька, которого обманули тройняшки. — Кад, пристроившийся рядом с Парной, подавил смешок. Джексон шикнула на него: она одновременно не понимала нити разговора и не желала просвещаться. — Такого рода авантюры актёры проводят ежечасно, я же просто решил рискнуть, не понимаю, почему вы так напустились на меня. — Вы сбили с толку власти в период повышенной напряжённости стран по всему миру своей шаловливой и — не побоюсь этого слова — крайне слабоумной попыткой привлечь к себе славу? — вмешался в разговор Дадае и сложил мускулистые волосатые руки. Проявленное им нерасположение Джексон восприняла как поддержку, непроизвольно улыбнувшись. — Да, получается, так. — В беспристрастных взглядах оперативников МОУП он безнадёжно пытался отыскать сочувствия и понимания. — Но я не задумывал ничего преступного, не думайте, что я… — Эй, странствующий отброс помойный, слушай сюда. — Мужчина отстранился на стуле, поражаясь мерзким словам, запятнавшим его артистичную личность. — Запутал детективов, поганец. Ты однозначно как-то связан с Организацией… — Думаю, вы не в праве… — Мне разрешено делать и говорить всё то, огрызок, что привнесёт спокойствие в мироустройство. И когда ты объявился на горизонте, мне показалось, ты поможешь в этой миссии. У меня, понимаешь ли, имеется шкала подозрения, — у каждого, кто был полицейским она есть, — так вот рядом с тобой она взлетела до максимального значения, парень. Дадае и Муис внезапно поняли, почему Аркадиус — успевший занять удобную позицию на стуле — так расслаблен рядом с этой женщиной, и усмехнулись, переняв его поведение: наполненные страстью интонации обладали завлекающим воздействием. И несмотря на то, что фактического лидера в их группе они уважали, всё же мысленно условились, что под началом Джексон они радостно выполняли бы любое поручение. Подсознательно сильный пол всё же иногда был не прочь, чтобы ими покомандовал — слабый и прекрасный. Ну, или в данном случае, праведно-гневный. — Если вы думаете я могу что-то сказать по делу этого мужика, Шерона… — Харона! — поправила его ревностно Парна невзначай откуда-то взявшейся щепетильностью. — Неважно, то вы ошибаетесь, — немного осмелел Эрик Мейер, всполошённый некоторой несправедливостью в предъявленных ему обвинениях. — Слушай, если ты до сих пор живёшь, дышишь, сидишь тут и вроде как испытываешь небольшой неуют, знай, что ты, мать тебя роди обратно, счастлив, пока этот самый Харон или его прихвостни не пошевелили рукой, чтобы твой родной город превратился в кровавое обиталище людоедов. Прибавь к этому разорванных детей, животных, пожары и леденящие все внутренности крики. — Парна вцепилась руками в края стола, хоть немного усмиряя вырывающуюся ярость. — Я была в этом дерьме, поверь, я знаю о чём говорю, так что утрудись запомнить того, кто способен устроить конец мира и в кого ты имел несчастье переодеться. Судьба нас свела не просто так, и я, если надо, выпотрошу тебя, но найду правду о том, что ты связан с Организацией или им лично.  — Ухх, мисс Джексон, советую воздержаться от таких пышных изобличающих выражений, мы пока ещё не совсем уверены в том, что он виновен, — вступился Муис, прервавшийся от составления протокола, и оправдал надежды Мейера, который улыбнулся своему защитнику. Затем Эрик рассмеялся, обменявшись долгими взглядами с каждым из сотрудников МОУП. — Осуждающий, ненавистница, пофигист и один вроде как добряк. Книги научили меня тому, что в допросах участвуют только импульсивный Томми, да сдержанный Таппенс[3], но похоже со временем в полиции произошли некоторые изменения. — Оставьте Кристи, не до смеха сейчас, — создавший впечатление немого подал голос Кад. — Окажите содействие следствию, мистер Мейер, прошу, и мы сделаем всё возможное, чтобы выпустить вас из-под стражи как можно скорее. Доброжелательность воздействовала на самозванца горячим чаем для замёрзшего. Он чаще задышал, выложив с самого начала свою историю, в течение которой Парна едва удерживалась выкрикнуть «туфта». Всё ещё раздираемая меж двух фантазий — поимки и поиска Харона — она никак не могла сосредоточиться на рассказчике и осознать его непричастность к преступной банде. Аркадиус, записывая часть информации в захваченный с собой ПК, мимикой не пустословно сообщал, что парень не лгал. В типичные ловушки для любителей скрыть факты не попадал, вёл себя сдержанно, лишь при разборе его прошлого вдруг напряг свои жилистые мышцы, отводил взгляд, да просил воды горло промочить. Надеждам разрешили остаться в душах оперативников, ибо подтвердить алиби этого «самопровозглашённого Шерона» в течение последних лет оказалось сложно: у него не было семьи и постоянных друзей, а частые переезды отменяли долгие знакомства, подразумевающие какое бы то ни было желание озаботиться его состоянием или личностью. Поэтому было решено устроить за ним слежку, лишить личных вещей и спокойного сна на протяжении следующих дней или максимум недель, пока не подтвердить или опровергнуть его показания. «Паршивец появился тогда, когда Харону наиболее важно сбежать, бесспорно. Если этот псевдомудила отвлекал внимание, то настоящий — может быть где угодно. Кто в структурах узнал о Мейере, явно убавили прыти в досмотре жителей, и теперь он располагал шансом сменить укрытие. Подскажи мне, где ты. Дай себя обнаружить раньше, чем мы узнаем о вспышке вируса», — просила мысленно Парна. «Дай знать, что Йерема в порядке», — прозвучал ещё более наивный внутренний голос. — Из Европы я отправился по Средней Азии и ближнему Востоку, огибая ССГ — по понятным причинам, они перекрывают границы для таких как я, — затем миновал восточную Азию и полетел в Филиппины, тогда и столкнулся с всеобщей паникой в отношении этого вашего пресловутого Харона. Недолго думая, «облачился» в него. Между прочим, пока не прилетел в Перт, — а я слышал, здесь набирают актёров на роль «злодеев» в сериал, — на меня ни одного косого взгляда не кидали. — С показательным возмущением он направил палец на каждого из присутствующих. — Хотите сказать, вам никогда не предлагали за деньги вжиться в чью-то личность? — Нет, вопреки расхожему мнению о продажности деятелей искусства, — не без гордости возвысил он, явно повышая тем самым свою значимость, — я всегда выбираю личностей под свои амплуа, которым наиболее подхожу, а значит, могу и хочу подражать. Только на добровольном основании актёр способен показать всё своё мастерство. Поверьте, я уже судорожно сидел перед банкнотами с королевской семьёй не зная как показать себя на следующем концерте и не хочу это повторять. Каждый высказал расстройство по-своему: Кад цокнул языком, Парна шумно задышала, Дадае и Муис в разной тональности хмыкнули. — Мистер Мейер, камеры засняли, как вы переговаривались с какими-то людьми и принимали от них некий «пакет». — Аркадиус развернул к нему свой компьютер и показал снимки датируемые днями и неделями назад. «Хотя бы с этой задачей хвалёная нейросеть справилась». Эрик с усердием растирал колени, не зная куда деть дрожащие руки. Он аккуратно снял очки за дужки и с нескрываемым волнением пролепетал: — А в этом сложно сознаться, учитывая, что можно скиснуть за решёткой. — Он почесал за ушами и протёр пот салфетками из кафе. — Это наркотические вещества. Я связываюсь с фармацевтами, и они продают мне некоторые лекарства без рецепта, скажем так, — сбивчивой речью откровенничал он. — Настоящих имён я не знаю, они не задействованы в том, что я делаю потом, а я сам умею делать свою «зарядку». Покупаю таблетки для памяти, спортивный допинг, анаболики, и некое вещество для поддержания энергии. Жизнь становится ярче, контрастнее, как в фоторедакторе. Активируется память, мышление и рефлексы. Становишься лучше, становишься сверхчеловеком. Зачем только я вам это рассказываю… — он надсадно засмеялся и резко прекратил. — Но знаете, лучше я сознаюсь в том, что я затасканный наркоша, чем несправедливо попаду под статью «устрашение мира». Беседа подошла к концу, а с ней и все претензии к его душонке. Немного попротетстовав не совсем обходительному к нему отношению, он молча и хмуро — в этой ситуации он опасно правдоподобно походил на своего антагониста — побрёл в наручниках вслед за полицейскими Перта, чтобы расписаться во всех необходимых бумажках и подтвердить своё сотрудничество с госструктурами. — С тем же успехом можно было кошку о помощи просить, — подытожила многочасовой допрос Парна, когда они уединились с Аркадиусом на лавочке в Коуну Коала Парке, часто принимавшему среди посетителей детей и пожилых, чтобы те вдоволь потискались с животными. — Этот Мейер вообще никак не продвинул нас в розыске. Харон по-прежнему где-то, где мы не знаем. — Но это позволило вычеркнуть ещё одного подозреваемого. — Паркс провёл размашистую линию рукой с согнутыми пальцами, словно держал невидимый карандаш. Его излучающее позитив настроение вынудило Парну потереть глаза, разгладить помявшуюся юбку и отвлечься на колеблемый лёгким ветерком пруд — на всё что угодно, лишь бы избавиться от присутствия рядом надоедливого напарника. Хотя бы ненадолго. — Ну же, не скисай. — Он толкнул её нежно в плечо своим; Парна устало поглядела на него в ответ, не найдя в себе сил произнести: «О Боже мой, ты серьёзно?! В мире так много тридцатилетних белых очкариков, а ты радуешься, что мы исключили одного? Ургх». — Теперь решительно могу сказать, что беседа с мистером Эриком Мейером сказалась положительно на одной вещи точно. Харона оповестили или он сам прознал про этот случай и использовал его в качестве смены местоположения. Через день-два мы определимся со следующим направлением. Вероятнее всего, он проявит подобную неосторожность. Но, — Кад по-старчески усмехнулся, — бесспорно, было бы классно, если бы он скрывался как кустарный рейнджер[4] тут в глуши. — Среди бродяг[5] или посельников[6]? Сложно себе представить, как непривыкший к австралийскому Светилу и живности белый парень будет сидеть с ПК под каким-нибудь агатисом в окружении дикой равнины. Просто не представляю. — Парна вскинула руки и положила их на голову. — Любая гипотеза может оказаться истиной, душенька. Поэтому во многом работа полицейского полагается на различного рода размышления и догадки. — Давая понять, что общество в данный момент её не устраивало, Парна отвела взгляд, подперев подбородок, и он замолчал. Но всё же не смог отказал себе кое-что предложить загрустившей, когда услышал пронзительный крик коал: — Пойдём сфотографируемся.  — Чего? — она спросила это с тоном что-то между «рехнулся?» и «что ты мне предложил?» — С коалами, скоро они слезут с деревьев. — Аркадиус добротно жестикулировал, указывая на окружающие их деревья эвкалипта и филлокладусы. — Сумерки надвигаются. Днём же они спят. — А, да верно. Давно не была дома. Здесь — тем более никогда. — Могу устроить экскурсию и напомнить кое-что. — Кад погладил блестящую от пота лысину. — Справлюсь. Мне достаточно знать, что Австралия постоянно затоплена, либо горит, или находится в короткой передышке между этими состояниями. С тебя — платиновая тишина и отличные снимки. — Она привстала и как-то неосознанно положила руку ему на плечо. — Не выполнишь хоть одно из этих правил… — Знаю-помню. Не видать мне «сластей». — Парна одёрнула руку, хмыкнула и вспомнила то занятие, что было завуалировано под словом «сласти»: обмен карамельками при поцелуе. Далеко не первый изящный мужской намёк прикоснуться к ней. — Кстати, а какая мне будет награда за хорошо выполненную задачу? — Что-нибудь придумаю, — пародируя мыслителей, изрекла она кокетливо и направилась к ликующей толпе, рядом с которой, по соображениям, и происходила «пушистая фотосессия». Парна провела это вечернее время неожиданно волшебно: смеялась, дёргала за уши непоседливых коал, жующих эвкалипт, гладила мохнатую шёрстку и словно погрузилась детство. Улыбающееся молодое окружение, беззаботное веселье и атмосфера мнимого спокойствия. Общества, которое не знало, что над ними нависла угроза. Мысли о Хароне подобным же волшебным образом прогнали настроение, стёрли понятие спокойствие в принципе, но хоть об этом громогласно в видео Организации не сообщали, всё же подкожно Парна ощутила, как это слово исчезло из всех словарей мира. И это чувство прилипло к ней грязью в Австралии — одной из самых благополучных стран мира с рекордно минимальным числом тяжких преступлений! Мириться с навязанными правилами Паркса в его терапии было несравненно трудно, невзирая на пророчимые им же неприятные последствия. «Попросить у Харона прощение — ха! — или простить — дважды ха! — так же невозможно, как отказаться от наркотиков Мейеру, как признать Логану или Аркадиусу, что… они не любят меня?! Эх. Или же мне принять то, что я не одержима самым обыкновенным смышлёным по технической части преступником с даром убеждения. Эх». — Пойдём в винотеку. — Загрустивший взгляд Парны, обращённый в никуда, привлёк Када. Он взял её за руки. — Смочишь горло горьким или сладким утешением. Восславим Эпикура[7], урвём наслаждения от жизни. Джексон не назвала бы себя податливой или безынициативной, просто он понимал, когда лучше всего влезть со своим предложением и получить согласие. Много раз он был до дрожи в коленках близок к навязыванию своих желаний, но самообладание женщины, излучаемое даже безотчётно, конечно не отпугивало, но в некотором роде снижало интерес Аркадиуса в воспламенной миссии по повторному очарованию возлюбленной. — Мне быть тобой околдованной ни капельки не грозит, — предугадала Парна плутоватое сияние в тёмных радужках друга и пригубила остатки белого вина, которое к неразумению женщины действие тетрациклинов умеренно снижало. — Даже с этим. — Она поставила бокал на деревянный стол и, потревожив пламя рядом стоящей свечи, с предвкушающей развязной улыбкой, дарованной алкогольным напитком, нанизала на шпажки ароматные закуски: фрукты, сырное многообразие и морепродукты. На тарелках красовался знакомый жёлтый кенгуру в зелёном треугольнике, пародируя местный символ высокого качества, помещаемый на все продукты: «С гордостью из Австралии». — Это не помешает мне пытаться, — заявил Кад вполголоса упрямо и взглянул наверх сквозь узорный деревянный потолок в сгустившиеся сумерки, словно услышал кого-то вдалеке, хотя вокруг было шумно. Он чокнулся со спутницей бокалами обновлёнными напитком и хотел было предложить тост, как в заведение на открытом воздухе задул ветерок и погасил на рустикальной круглой люстре свечи. «Август, зимний месяц, чтоб его». Удивлённо-разочарованные вздохи раздались со всех сторон уличного ресторана. Служащий заведения сподобился ритмично спустить светильник за цепь и закрепил на крючке, прежде чем быстро возобновил потухшее пламя кованой пьезозажигалкой. Прозвучали восторженные ахи посетителей, полилось вино и зазвенели бокалы. Атмосфера пьяного потребления вернулась на площадку заведения «Архаичный энофил». Оба слова, в угоду тематике, были написаны на непонятном греческом. Когда отблеск пламени парафиновых свечей заблестел на круглых столах с расставленной посудой, Уоли вернулся к предмету разговора: — Мне хочется выпить за тебя. За необыкновенную сочетаемость в тебе приспособленности к любым условиям, активности, — задумался зажмурив глаз, — решительности, настойчивости и… авангардности, ну, оригинальности мышления. — Ох, я почти смутилась. — Она стукнулась с ним бокалами и закусила голубым сыром с дурманящим запахом. — У меня тоже есть что тебе сказать. — Женские губы подёрнулись и раскрыли широкие зубы. — Кончай адову дурость, Кад. — Смекнув о его комплиментной схеме, съязвила она, но тут же задумалась в отношении другого человека. Она набрала вина в рот и стала размышлять над тем, какие качества присущи Харону. «Харизматичный он больше или хладнокровный, активный, либо всё же аскетичный, не то разборчивый, не то рисковый, то ли ответственный, то ли осмотрительный, нервозный, либо надёжный… И насколько объективно вешать подобные ярлыки на характер человека, исходя из его клички или имени?» С затуманенном мыслями взглядом она потянулась за веджимайтом: известной традиционной для Австралии дрожжевой солёной пастой с горьковатым вкусом. Однородную тягучую массу она намазала на тост и даже не обратила внимание на вкус, хотя скучала по ней долгие годы отсутствия на родине. «Вероятно, в нас в самом деле вкладывали эти качества. В именах скрывалась удивительная сила, строящая дальнейшую судьбу». Так говорила Парне мать, раскрывшая значение её имени: полнота, сытость, изобилие. Парна олицетворяла в её понимании смесь всего необходимого человеку для достойной жизни. На деле же всё оказалось проще: отказавшийся от семьи отец вынудил тогда ещё девочку столкнуться с несправедливостью мира и наращивать как физический, так и психологический барьер для того, чтобы пережить свалившиеся несчастья. Имя обрекло её на испытания, а не на дар свыше, как всё в тех же книгах про принцесс и добрых родственников. Закончив с приготовлением второго тоста, она передала их своему партнёру, так и и не притронувшись больше. Виной всему могло быть не сосредоточение на мыслях, а самое обычное отвыкание от здешней кухни. Впрочем, оно могло быть временным. «Паркс же утверждал о моей приспособленности». В очередной раз закончив ужин с Кадом — его общество стало до безобразия утомительным — и проводив его без единого намёка на взаимность, она уткнулась в перьевые подушки в снятой квартирке Перта с видом на деловой центр вдалеке. Гудящий фоновый шум от автомобилей и высоких ветряков, переливающиеся огни фонарей и фар быстро сопроводили женщину в сон, в котором пытать и сквернословить, — а особенно в единый момент времени — превратилось в самое обожаемое занятие. Она лишь гадала, каким именно образом она подавала сигналы в реальность, не смеялся ли напарник, когда она в очередной стискивала зубы или сжимала пальцы в кулаки в отчаянных попытках приблизиться к своей вздорной мечте. Но Паркс спал за стенкой, ввиду чего Парне так и не удалось узнать ответ на свою прихоть. Строптивец, выдавливая мерзкую улыбочку сродни местным зверькам квоккам, в нерабочее и обеденное время поставил цель исследовать Перт и окрестности вместе с Парной. Сперва его выбор пал на лондонский квартал с чудесной европейской архитектурой, несмотря на новизну, сочетанием белого и коричневого передающей дух старины и даже волшебства («вспомнились знаменитые подростковые романы, в чьей сказочной атмосфере утопали все от мала до велика»). Похаживал он в Королевский парк с открывающимися видами на город с острыми зданиями-трапециями, устремлёнными зеркальными ледниками в небо, сперва захватывающих, что не мудрено проглотить язык, но к пятому дню, впрочем, закономерно вызывающих тошноту из-за размещённого жилья поблизости. В большой восторг Кад пришёл от набережной Элизабет, запечатлел каждый ракурс анфиладной Спанды и витого моста (напоминающего цепочку ДНК), не постеснялся затащить на пляж Котслоу по хрупкой узкой деревянной лестнице к толпе людей, таких же восхищённых великолепными сине-лазурными видами, от которых рябило глаза. Горизонт размывался, и только каяки и корабли на отдалении чертили границы неба и Индийского океана. Портили впечатление тут и там высящиеся в конкурентной борьбе с небоскрёбами краны, восстанавливающие различные строительные объекты после штормов («как мы их здесь величали, вилли-вилли») или возводящие новые. Места в самом деле завораживали, Парна не отрицала, хоть и прожила в Сиднее достаточно, чтобы не ахать при виде очередной скульптуры-архитектуры, но Перт действительно был красивым городом, зовущим приехать вновь («при условиии, что останется таким, как прежде, а не станет гореть, рычать и шататься»). Правда, очень и очень тихо для той, кто вошла во вкус от безостановочных путешествий. В общем и целом, дни проходили насыщеннее индонезийских. Отчасти из-за того, что сказывалась родная земля, которая и на Када действовала соответствующе, несмотря на постоянные поправки, что его родня происходила из страны севернее. Отчасти из-за нового и увлекательного способа розыска. — Немногим ранее один индонезийский полицейский-кинолог, чей блистательный ум предложил одну интересную идею, попросил меня её озвучить по причине своей скромности. — Аркадиус показательно встал в середине комнаты в НЦБ, по-деловому раскрашенной в цвет канализационных нечистот, глашатаем, сообщающим важную новость. — Так вот, появилось предложение присматриваться к документам впервые отбывающим из Океании, да, понимаю, это огромное число, но у нас критерии поиска сужаются благодаря известным внешним признакам. Думаю, круг будет постепенно уменьшаться, пока в нём не останется место только для одного субъекта. Нашего подозреваемого — мистера Бэрристера. А теперь, начали, нужно перетрясти данные всех туристических компаний, вокзалов и аэропортов, бегом! — Он в мотивационно-тренерском жесте захлопал, вызывая желание двинуть куда-нибудь под глаз этому моложавому командиру. В дополнение Уоли составил удивительно удобную «доску» на своём компьютере, заполненную фотографиями людей и мест, соединёнными линиями с указанными связями и уликами — знакомую всем полицейским. При взгляде на неё сердце обволакивало ностальгической тоской по залу совещаний в родных городах, к которым были прикреплены «ищейки Харона», «Церберы», как однажды тематически пошутил Кад, не отметив ответных улыбок. В ежедневном распорядке у Парны закрепилось разглядывание фоторобота и схематичных рисунков Йеремы. Девушки, которую она спасла в пещерах Баноя. Она запомнила прикосновения к её плечам, равно как и запах. Страх смерти, что превратился в слепую надежду на приемлемую судьбу. На обман, порождённый больной фантазией несущего гибель подонка. Она ненавидела себя. И зудящий под ухом Аркадиус, вдруг начавший разговаривать как будто сам с собой, в этот раз не вызывал положительного отклика. — Всё же, не являясь приверженцем гипотезы о том, что женщин изначально позиционируют источниками бед и страданий, — вся эта шумиха вокруг «первородного греха» и прочее — считаю, что на Йереме не лежит вина. Понимаю, что заметил не я один, но прозвище для этой девушки до паники образное. Вслушайся: пандемия, устроенная Пандорой. Красиво звучит. Хотя изначально миф предполагал её как погибель человечества, мне кажется очень поэтичным наличие всеодарённой красотки. Однажды она погубила мир любопытством. Нынешняя история запомнит то, как она встала на защиту того, кто ответственен за переправку душ. Прямо сказки. Мы стали свидетелями зарождения новых мифов. — Ты всегда норовишь глубоко покопаться даже в мелочах? — пробурчала Парна в стол. — Я ищу знаки во всём. И делаю выводы. Это настраивает на нужный аналитический лад, на правильные мысли. Из множества частных случаев можно составить общую оценку, иметь представление о том, за кого мы взялись. В данном случае просто удовлетворял своё любопытство и мне показалось забавным, каким бы мрачным и молчаливым ни описывали Харона, его имя значит «яркий» и «обладающий острым взглядом». В современности оно неоднозначно трактуется…  — Прекрати. Ты меня без ножа режешь. — Душечка моя, Парна, что с тобой? — Сдерживающая слёзы еле-еле подняла голову и посмотрела на зовущего. Изнурённый взгляд, в котором дипломированный психотерапевт прочитал целый драматический роман с тягостной трагической развязкой. Глаза — зеркала состояния. — Подобные переживания не скажутся благоприятно для твоего здоровья, настроения и, что наверное важнее для тебя, на расследовании. Но ты же жаждешь найти его, едва ли не дала клятву, позволь помочь. — Уоли приблизился и подал руку Парне, повёл за собой к прямоугольному зеркалу рядом с вешалкой, на тот момент, всю в кепках и зонтах. В первых нуждались почти всегда в солнечную погоду, вторые — спасали от редких августовских дождей. — У тебя есть советы на все случаи жизни? — спросила она, вглядевшись в отражение Паркса. — Всегда, когда это касается дорогих мне людей. Встань перед зеркалом и расслабься. — Кад встал за ней и выглядывал из-за плеча. — Слышала о психогигиене? — голос моментально сбился, когда он принюхался к женской шее. Парна заметила, что он прикрыл глаза, явно показывая как пленён ароматом её туалетной воды.  — Это что-то вроде избегания всего плохого? — Скорее зазывание всего хорошего, что есть в тебе, путём многократных повторений ободряющих слов, — прерываясь через каждое слово, объяснил он известное определение иным — от привычного — образом. — И это работает? Ответом был наполненный насмешки взгляд. Но доброй, не той, которой награждают слепцов и глупцов. Возможно, всех вместе, но в манере добродушной. Способность выражать оттенки каждой эмоции отличали Аркадиуса от остальных мужчин. Парна больше разглядывала себя, чем друга, обращая внимание на знакомый фасон платья, который прикупила пару дней назад. Кад мягко оповестил её о том, что Эрик Мейер в качестве дознавателя при последующих допросах видеть её не желает, а его адвокат оказался не просто солидарен, но и настаивал, чтобы её отстранили. Единственную, — не считая Сянь Мэй, которой помешали содействовать в розыске китайское правительство и полученная травма, — кто способна докопаться до истины! С возникшим очагом гнева она предалась давнему женскому греху — хождению по магазинам– и не могла не остановиться перед платьем так удивительно похожем на то, которое изъяли учёные умы из Бамаги. Оно было длиннее и зелёного цвета, но всё равно напоминала о тех временах. Засвидетельствовавшие его напарники тогда присвистнули при обновлённом виде Парны, а потом повторили, когда узнали стоимость обновки. «Удивительно как женщины способны тратить столько денег: они ведь не пьют, не играют в карты и не содержат женщин», — изумился тогда Муис. — Повторяй за мной, а главное настройся на эти слова. Я самая замечательная женщина, сексапильная, в полном здравии и ясном рассудке, я утончённая и рассудительная, умная и решительная, притягательная и обольстительная. — Делая паузу после каждого словосочетания, он дожидался, пока она не продублирует сказанное. Немногочисленные трудяги помещения в национальном центральном бюро были слишком заняты гипнотизированием экранов или своих энергичных или усталых отражений в тёмных напитках, потому не косили взгляды и не растопыривали уши на дуэт у зеркала. Уоли не удержался не поскользить по женским животу и бёдрам, вследствие чего получил удары сразу по двум своим рукам, отпрянув со стиснутыми зубами. — А ну отстал от меня, проклятый Паркс! — За что? — в расстройстве нахмурил он брови. Это действие скинуло ему несколько лет, выставив моложе. — Это часть психогигиены! — как-то нерешительно выдал он. — Согласись, что ласкающие прикосновения другого человека всегда обладают успокаивающим воздействием.  — Ты придумываешь правила на ходу, — сварливо обвинила она, обведя его глазами. — Но я с тобой соглашусь. Это приятно. — Все негативные мимические морщинки на её лице разгладились, она даже подарила Уоли полуулыбку и повернулась к зеркалу. — Просто я привыкла держать рядом с собой мужчин, которые отличаются скромностью, а не безостановочными попытками залезть мне под платье. Которые бы общались со мной, а не домогались. — Парна вздохнула, не припоминая ни одного такого в своей жизни. — Но руки, если хочешь, верни. Аркадиус снова улыбнулся, и эти очаровательные изогнутые губы хотелось расцеловать. Парна приложила все усилия, чтобы удержаться. К счастью, следом появившиеся — утомительные и неблагодарные — дела заставили отвлечься от любых социальных и даже биологических потребностей до позднего вечера и ночи. И это время суток она ждала с нетерпением. Привычка превратилась в необходимость, затем в манию и одержимость, и её наверняка правильно следовало бы не скрывать от бдительной сердечности психотерапевтических замашек Паркса. Ущерб от непослушания чувствовался после каждой ночи, сводил мышцы, стучал в голове, сказывался на настроении, тянул его вниз, к полу, меняющемуся под ногами с большой скоростью. Но она не могла отказаться как косная старушка, хотя и предпринимала попытки говорить с узником своих снов. Недавно он стал её донимать умствующими фразами из исторических книжек, и Парна стала сомневаться в том, насколько та «реальность» выдумана. Он сравнивал ту комнатку для допросов, — метафорично заявляющей Сновидице, что она застряла в бесконечной петле — Аидом, печальным царством теней, расположенным глубоко под землёй, в бездонной пропасти, полной мрака и ужасов, в которое никогда не проникают лучи яркого бога Гелиоса. «Стереотипно». И Парна поверила бы, если б не твердокаменная воля. — Я согласен вытерпеть что угодно, если только мы доставим удовольствие друг другу, — оповестил он вновь о правилах, озвученных ещё в начале её сложного пути осваивания осознанных снов. — Никого это не волнует, четырёхглазый. — Боги всевышние, это самое нелепая и тривиальная придирка из всех, что мне приходилось слышать. Допустим. Харон небрежно схватился за заушники, снял очки и кинул в затемнённое пространство рядом. Сновидица прислушалась, но они не издали и звука. «Ясность образов передо мной временами, не только поначалу, часто обманывало восприятие, и попав в знакомую, но странно-ограниченную обстановку сновидения, я терялась. Жаме вю. Каждый раз одно и то же, каждый раз незнакомое. Единственно, однако, неизменно возникало желание воспользоваться ситуацией и набить морду хероголовому. Беспощадная часть меня никогда не спрашивала, она действовала, как действует голодный гребнистый крокодил при виде жертвы. Мне не помешает освоить в будущем превращение в животных». Больших усилий стоило ей держать себя в руках и не сорваться в кровавое нападение. — Так тебя больше устроит? — Поморгал глубоко посаженными серыми глазами, словно вышел из темноты на яркий свет. Без очков форма лица его словно изменилась, придавая ему непривычно-неряшливый вид. А что более правдиво, вид психопата, не чурающегося манипулирвоать слабым полом, угрожать пистолетом и держать в заложниках. — Меня устроит только твоя смерть. — Ох, — предельно устало вздохнул, словно её упрямство в самом деле волновало его. — Давай не будем уходить так далеко в своих откровенностях. За это время можно так много успеть. Парна замолчала, сжав зубы и губы. Выжидая. Зрительный поединок длился несоизмеримое время длительности сна, не вызывая никаких заметных недовольств ни с одной стороны, ни с другой. Обоих устраивало играть по этим самолично сочинённым бредовым и неестественным правилам. Подобное происходило несколько раз. И несколько раз восприятие себя в осознанном сне таяло, утекало, как тающий лёд, так что приходилось судорожно искать какие-нибудь метки, блуждать взглядом по активными предметам или по визави перед собой. Лишь бы остаться наедине, помалу и потому безвредно — так ведь?! — осуществлять планируемые над ним пытки, рождённые её изощрённым умом. В большинстве ситуаций выручало сосредоточение на своих руках («то пугающе-вытянутые, то пугающе-утолщённые, иногда и меняющие цвет!») или «электрическом стуле». Второй объект недвусмысленно дал понять, что он — тот запасной якорь, шварт, державший на привязи её корабль снов. Основным же, самым действенным однозначно выступал Харон. — Рычажок сюжета не двигает меня дальше. Бездействие убивает обычный сон, потому приговаривает того к ежесекундным событиям, в ином случае попросту обрывает. Здесь же в бездействии можно проводить как будто бы всё время. — Он в подтверждение кивнул заострённым подбородком. — И я не должна калечить тебя. — Ответом снова кротко кивнул. — Да я же сама с собой разговариваю, как увещевал меня Кад! Мозг нездорово шутит со мной и выставляет всё парадом шизотерики…  — Напротив, всё довольно обоснованно, ведь мы в твоём подсознании! — произнесённая с натужным восклицанием правда странно кольнула по настрою женщины. Она жаждала, чтобы это было не так. — Ты не веришь происходящему? Окружения для тебя нереалистично? — Он походил взад-вперёд, не прерывая глазной контакт. — Мы находимся в комнате исполнения смертных приговоров. Ты всегда представляешь её перед сном и, думаю, знаешь почему. Парна обернулась: туман вроде как рассеивался после порыва неслышимого ветерка. Ломкие стены из дешёвой спрессованной деревянной стружки, — она только подумала о прикосновении к ним, как вспомнила подушечками пальцев их неприятную фактуру — непрозрачное окно, однозначно скрывающее толпу извращенцев, любящих наблюдать за чужими корчами и ощущать прилив жизненной энергии. Она сама раньше составляла их ряды. Испускаемый приговорёнными узниками дух будто рассеивался и распределялся между теми, кто хотел его смерти. Впоследствии она поняла, что это несло с собой не столько упоение, сколько раздробленность, колкую мигрень, спутником шагающую в такт твоим шагам. Парна перемещалась в эту комнатку несколько раз в неделю, но нарочно оставляла без внимания окружение ради единственно важного субъекта, для которого без раздумий согласилась на мало походящую на ординарную выходку освоить технику попадания в управляемые сны. Она здесь только ради него. И Наваждение это понял. — В этом состоят твои сочные фантазии, пробуждаемые событиями тусклой реальности? — Нет… Не знаю, — растерялась неумелая сновидица, поражённая игрой с её сознанием. — Исправь всё, что не нравится, и наслаждайся. Всё просто. Она вспомнила наветы Паркса о том, как в таких снах можно помимо всего прочего встречаться с наставниками. С улыбкой не сходящей с лица он хвастал, как общался и жал руки Фрейду, Юнгу, Милгрэму, Павлову, другим представителям плеяды психологических зубрил, которые немного-то и значили для уютного уголка интересов Джексон, но в принципе советовал прислушаться, если станет скучно и захочется увидеться с кем-то знаменитым лично. Наставники не просто перенимали качества реальных людей, но и поведение, мимику и речь, притом, что в жизни ты их мог никогда не видеть, и это Аркадиус с трепетом оглашал одним из примеров настоящего волшебства. Сперва, пока не загорелся мистическими теориями связи с информационным полем не то Земли, не то целой Вселенной. «Мол, ты во власти черпать сведения обо всём и всех, не выходя из транса. Так вот, Харон на дающего мудрые наставления не тянул, даже изрекая сновиденческие философские тезисы. Но явно хотел им быть, если так можно выразиться в этой ситуации». — Это точно не мои влажные мечты, знаешь ли, но если это такие странные… — «осознанные сны, но почему такие ограниченные?» На всякий случай, чтобы поверить шаткому сомнению, она нашла глазами большие круглые часы — как учил подкованный в этой сфере Кад — с римскими цифрами, поменявшие стрелки после повторного взгляда; — видения, то тебя в них полноправно можно назвать ошибкой. — Польщён. — Он соединил обе ладони на груди, выражая словно непритворную признательность. — И почему каждым своим ответом я хочу размазать тебя по полу? — Он помедлил, прежде чем ответил растянуть тонкие губы в улыбке. Как киноактёр, сообщающий героям шокирующую их правду.  — Потому что ты любишь ненавидеть меня. «Любить» и «ненавидеть» в одном предложении. Я бы никогда не сподобилась сказать так. Он — вирус, хароновирус, чужеродное присутствие во мне. От слов подсознания, но произнесённых им — что самое главное! — стало не по себе. От того, насколько реально и одновременно нереально всё происходящее было. Я способна делать во сне что угодно, представлять что угодно, но осталась в плену его фантазий, точнее, словно бы его, ведь вроде как владела ситуацией полностью. Это было и моим, и не моим сном. Осознанным кошмаром, который создала для себя. Как он правильно сказал, «темницей». Она подходила к нему в неизменной чёрно-синей юбочной форме полицейской. К вроде как не меняющемуся внешне Харону в тюремной оранжевой робе. Близко, даже очень. В любой другой реальной ситуации рядом с хорошо знакомым мужчиной она бы ощутила сбивчивое дыхание, а желание протянуть руку к лицу незаметно заменяло все остальные. Но она предпочитала быть слепой и глухой к любому созидательно-положительному. Неуклонно тянуло мстить. За Йерему, всех случайных жертв и притаившийся в страхе мир. Иногда её прозаические угрозы даже выливались в нечто элегическое, вдохновлённое образом впереди, образом её ненависти: — Конечно, Харон, ты мог гордиться тем трусливым побегом, иначе говоря, победой. С помощью своих тёмных гиблых богов одержал ты её. Мои же мудрость и бесстрашие одолели сомнения и усталость. Может, это сделали и боги, кто знает, им это легко. Но если бы даже двадцать таких, как ты, напали на меня, я бы всех вас сразила не моргнув глазом. Запомни, что я говорю: недолго тебе осталось жить, суровый рок определил тебе пасть от моей руки. Он сопоставлял её настырность с богиней возмездия, а её кипящую ярость — с самим Аресом. Он с тем же ликование и торжеством разил своим мечом воинов, кто падали со стонами наземь и заливали всё горячей кровью. Без разбора он свершал убийства и окружал телами собственную жестокость. «Я вообще осведомлена об этой стародавней хрени, о какой он так правдоподобно трепался?» И это крайнее сравнение заставило призадуматься об этом впотьмах свершённом акте, обещавшем пару лет заключения по австралийским законам, несмотря на отсутствие какого-либо холодного или огнестрельного оружия. Но, как говорится, руки сотрудника правоохраны — само по себе опасное оружие. Следующим днём Джексон повторила недолгий пеший путь в жесточайшей по своей конструкции комнате, где никто не видел насилия и не внимал крикам. Если рассуждать, что такое помещение взаправду существовало, Харона можно было даже пожалеть. «Узник, убийца в плену у садистки. Заслуженная судьба?» Но в её ситуации всё было с небес на землю перепутанное, прямо как у недалёких, утверждавших, что в Австралии ходят кверху ногами: её также заперли с ним. Парна прикоснулась к Харону. Впервые не ради насилия и побоев. Она уже давно пообещала себе и Парксу, что пересмотрит своё поведение. Дотронулась пальцами до локтей и прошлась по мягкой ткани до плеч и обняла его. Стояла и долго пыталась смириться с данной глупостью, силясь внушить Наваждению смирно стоять, будто манекен. И он послушался. Однако ни о каком прощении — и себя в частности — и речи не шло. Её неотступность, даже с учётом самовредительства, этого бы не позволила. И как бы она ни хотела и ни ожидала иного, она не была пуста. НУЛЕвое, НЕТищное стремление подружиться со своим визави обратилась в похабное возбуждение, стоило только сжать на нём пальцы. Правдивая твёрдость мужского худого тела под мягкой одеждой, правдивое побуждение подглядеть что под ней. В дыхательном горле защекотало. Она заморгала, тщетно возвращая себе ясность мыслей, и взялась за тёплую ладонь лже-Харона. Он безропотно побрёл следом к ни разу неудобному стулу, похожему на электрический, и плюхнулся на сидение, с надеждой вглядываясь в сценариста здешнего спектакля. Парна пыталась за внешним безразличием скрыть сомнения, но точно не представляла, каким образом эмоции отображались в таких снах и отображались ли вообще (кроме управляющей ей ярости, само собой). Она ориентировалась на реальность и на то, как выражал их Харон. До смешного думать над тем, что всё напоминало какую-нибудь игру с виртуальной реальностью, где ты одевал громоздкие очки и проецировал свои движения экранному герою. Осознанный сон обладал схожими правилами. Прерванный физический контакт вернул трезвость мыслей. «Может, всё же схитрить?» Парна нашла решение в обмане. Оседлала его на этом странном троне и создала видимость, что согласна на «условия примирения». Наклонилась близко к его лицу, чтобы унюхать мужской пот. Тот же, законсервированный в сосуде, составляющий везде компанию женщине-следователю. На секунду воспроизведённый в памяти аромат отвлёк её, но она переборола смущение. Потёрлась носом по шее, готовясь к самой безумной — даже для этого измерения — выходке: укусить кадык зубами, с силой сжав челюсти на бледной щетинистой коже. В чёрной вспышке Парна проснулась с солёным металлом крови на языке. Парна поморгала и осознала, что увлеклась сценарием и прокусила засохшие губы. «В этом было что-то зловещее. Я никогда не предполагала о столь яркой выраженности жизненных знаков, подсказывающих и наказывающих в случае неповиновения. Подумать только, россказни, эти небылицы от Када, имели смысл, содержали ключ к исцелению. Но чем назвать это крошечное, но узнаваемое влечение, возникшее, когда я прислонилась к этому подонку, коснулась щекой?» Данные вопросы тревожили её в национальном центральном бюро Перта весь следующий день, пока раздумья не прервали наведавшиеся Дадае и Муис, развеселённые обществом друг друга. Последнее время, начиная в качестве напарников, они достигли отношений как минимум дружеских, что позволило им не только перебрасываться малопонятными окружающим шуточками и фразами, но и носить одинаковую одежду. Из-за охватившей мир паники некоторые дарования пораскинули мозгами и создали ряд мотивирующих лозунгов, поместив на футболку. Надписи на эсперанто такого толка, как «Вирус «Пандора» ни для кого не приговор» и «Харона дружно похороним» ныне украшали одежды жителей многих городов. Активисты Папуа-Новой Гвинеи устроили акцию в паутине, и она вскоре пришлась по душе другим странам, поддержавшим её без промедления. Дуэт оперативников МОУП также внёс вклад в фонд положительного настроения рядовых граждан. На кепке Муиса, аккуратно лежащей на полке у входа, в этот раз надпись гласила: «Правосудие и наказание неминуемы». — Привет. — Троица вербально поздоровалась. Видеть их было отрадно: периодические встречи в спортивном зале помогали сбросить стресс вместе с потом за тренажёрами и бросить вызов собственным силам. А также нескромно полюбоваться на тех, кто с этим справлялся лучше. Напарники своими соблазнительными поджарыми телами вселяли во всех уверенность в радиусе многих метров. Может и не только её. — Что-нибудь нашлось на смотрите-в-кого-интересного-я-умею-перевоплощаться Мейера? — манерно усталым тоном спросила Парна и отпила лимонад, машинально водя пальцами по плоским клавишам компьютера Када. Сам владелец отсутствовал, однако женщина в злорадстве не потирала ладони, наоборот, отметила скуку и грусть без того, кто пытался воззвать к её запрятанным внутри смеху и радости. Уоли Аркадиус Паркс оказался снадобьем против плохого настроения действеннее, чем тетрациклиновые таблетки, медленно прогоняющие паразитические прионы из её организма. Каждый вечер он заявлялся к её столу или дверному проёму и выгонял настолько же настойчивыми командами «поддерживай форму!», что и спортивный браслет, в бытность её полицейской уловчившийся — сколь бы сдержанной и дисциплинированной она ни была — вывести её и заслуженно очутиться в мусорной корзине. «Жаль, с самим Парксом так же поступить было нельзя — существовал неоправданный риск попасть в жёсткие руки тех, с кем в поте лица трудилась почти декаду лет. Но он так противно улыбался после каждой пробежки, никогда не уступая право первого места, часто дышал с раздувшимися крыльями носа и пристально смотрел на меня, словно не ставил рекорды вокруг полицейских участков Океании и окрестностей, а наслаждался истомой после кроватного уединения. Он напоминал себя десятилетней давности: активного, самолюбивого, сексуального».  — Боюсь, что нет. С основной целью мы справились: получили полные и достоверные сведения. — Напарники, построившие дружеские отношения, улыбнулись друг другу, обменявшись взглядами. Говорили они по очереди. — Повторный и дополнительные расспросы не разошлись с его ответами, он не юлил, больше не привирал, в общем, осознал свою гражданскую позицию и будет помогать нам. И можете не волноваться, мистер Паркс давил на него за вас обоих, так что Эрик Мейер сознался даже в том, кошкам каких хозяев подпаливал хвост в детстве. Однако подтверждать алиби будет тем ещё трудоёмким процессом. Но мы уже взялись за это безнадёжное дело. — А где же сам Паркс? — логично проследовал вопрос от зевавшей женщины. Дадае и Муис снова переглянулись и подавили смешок. — Отправился на стадион. Он давний поклонник здешних спортивных состязаний и говорил нам о них так часто, что мы выучили его хвалебное определение. Кхм-кхм. — Прочистив горло, Дадае постарался с чинным настроем интонировать речь лидера группы. — Австралийский футбол, коллеги, считается одной из самых динамичных командных игр. — Для вящей показательности он поднял указательный палец. — Заминки в матче крайне редки, и судья не останавливает игру даже во время получения игроком травмы. Я получаю странное наслаждение от её беспрерывной жестокости и вам советую для разрядки. Возможно потому, что их пыл на поле и задачи не так различны с нашими. — Пафосный кретин, — фыркнула Парна. — А вот и он, — возвестил Муис и быстро присел за свой столик, когда среди трудяг-австралийцев, количеством небольшим, но внушительно громким, показался Паркс. — Пафосный кретин любит конечно же больше мельбурнских «Святых» и «Демонов», их силовой и беговой стиль соответственно, но и «Орлы» сегодня были неплохи. — «Ну у него и слух!» — Не грустили без меня? — «Нет, а теперь, когда ты пришёл, можно продолжить». — Я с подарком, вот. Пока не поймали настоящего Харона, держи пока такого. Не различая слов в ответах своих коллег, Парна поддалась хандре и думам о странных снах. Поэтому реакция на поставленную перед её глазами ёмкость с терракотовым паучком была слегка замедленной. И Кад не преминул улыбнуться по этому поводу. — Что за членистоногая гадость? — Парна широко раскрыла глаза и резко отодвинулась на стуле, в страхе и неожиданности держась за подлокотники. Дадае и Муис отвлеклись от сияния экрана — программа распознавания лиц работала круглосуточно — и заворожённо уставились на сменившую жанр сценку с повседневности на трепет за какую-то пару секунд. — Харон. — Аркадиус нагнулся к столу и упёрся предплечьями рядом с испещрённым дырочками контейнером. Двумя пальцами он погладил внешнюю прозрачную стенку, за которой живность как будто в приветствии потянула к нему свои длиннющие лапки. — Паукообразный из отряда … не знаю какого, я не знаток в зоологии, но он не ядовит и практически безобиден, если нарочно не совать ему пальчики в клешни или как они там, жвалы вроде. — Кад показательно приставил к подбородку руки и выставил согнутые указательные пальцы, имитируя паучьи конечности. — Разве с ним можно будет сесть в транспорт без последствий? — некоторое время поразмыслив над сказанным и не собираясь придавать своему лицу расслабленный вид, задала рациональный вопрос женщина, которой вручили занимательный подарок. — Думаю, больше да, чем нет, но я запасся некоторыми документами. — Прищурился Кад и прикусил верхнюю губу. — Но ты всегда можешь отправить его курьерской службой домой. А пока освоишь зоотерапию, ну, или арахнотерапию, как тебе приятнее слышать. Да, — раскрыл широко глаза и закивал; — для этого есть термин в психиатрии, и представители животного мира уже давно доказали лечебное воздействие на людей с повышенной тревожностью, что будет тебе очень кстати. «Ага, Кад, очень паучительно». — И это совет терапевта? Вымещать злобу на пауках? — Осмелев, Джексон подвинулась поближе, глядя как Харон заполз бочком, как краб, в маленькую пещерку-укрытие и затих. Кажется, его или её напугали громкие звуки, издаваемые гигантскими млекопитающими. — Нет, Парна, — ласково запротестовал он. — Будешь ухаживать за ним, и стресс постепенно исчезнет. В твоём мировоззрении поменяется фокус от непримиримости к допущению. — Воспользовавшись растерянностью Парны, да и попутно вообразив завышенную важность в её жизни, Аркадиус погладил её по щеке. — Это значительно облегчит твоё состояние и улучшит внимание и сообразительность. Поверь, тебе будет полезно. К тому же это подарок от меня. Ты из разряда женщин необычных, поэтому я выбрал тебе нечто отличающееся от привычных… — Нечто охрененно отличающееся от духов, цветов или щеночков, Паркс. Ты сдурел?! — перебила его Парна, чувства в которой кипели от раздражения и недовольства. — Чем питается этот… паукан? — Насекомыми, термитами, пьёт воду. За ним не сложнее ухаживать, чем за кактусом. У меня с собой есть корм из зоомагазина. — Он достал увесистый пакет из внутреннего кармана. — Хватит надолго, — вложенная в каждую реплику назидательность вынуждала согласиться. — Слушай, у нас может быть не «Парнократия», однако с твоим мнением считаться можно. — Парна засмеялась от неожиданности подобного суждения. — Это ещё что за выдумки? — Порнократия — довольно пикантный период в правлении римского государства, но про него мне известно лишь то, что блудницы знатного происхождения смело вклинивались в политику и ублажали римских понтификов. Просто шутка. Искажаю привычное определение. — Искажаешь на основе греческих слов. — Прежнее взбудораженное настроение разгладило катком серьёзности темы, на который у Джексон имелся особенный пунктик, даже бзик. — Меня легко раскусить. — Он потянул улыбку. — Человеку, который не столь отдалённо связан с Грецией, это простительно. — Не столь отдалённо? — Ну да, ты никогда же меня не спрашивала. Аркадиус. Парна, ты задумывалась когда-нибудь над моим именем? — он произнёс это с горячностью, величаво и поправил свой расстёгнутый тёмно-серый пиджак. Удивительно, но ему шёл любой цвет, Джексон часто неосознанно отмечала это свойство, когда разглядывала его. «Тут не могло работать правило: чёрному идёт любой цвет. Это суждение выглядит довольно дискриминационно-предубеждённым!» — Подожди. — Она скривилась и почесала бровь. — Ты же не собираешься признаваться мне в тайной любви к древностям, как и… — Нет. — Чтобы угадать её опасения, не требовалось обладать телекинезом. — Мельбурн, где я родился, зовётся в народе «самым большим греческим городом за пределами Греции», там обжилось полно иммигрантов. Хлынули на кораблях во время второй мировой, до создания ООН и соответственно указа об иммиграции. Отец однажды, незадолго до моего рождения, едва не сорвался со скалы у залива Порт-Филипп, когда делал снимки для журнала — в тот день проходили соревнования, парусная регата — но, к счастью, его вытащил прогуливающийся рядом мужчина. Галактион, грек. Отец рассказывал это каждый год с большим трепетом, создал отдельный семейный праздник и приглашал спасителя на торжество. Благодарный за поступок папа предлагал ему деньги, разные подарки, но Галактион из-за скромности своей отвергал. Однако упрямство отца в итоге настояло на том, чтобы наречь сына именем своего спасителя. Собственно, Галактион немного подумал и назвал родной район в Греции, Аркадию, от которого есть красивое производное — Аркадиус, — произнеся последнее слово, он вытянулся и втянул воздух, явно представляя, что гулял по цветочному лугу. — То есть при других обстоятельствах тебя могли звать Галактион?! — Парна сочно расхохоталась, шумно, что невольно привлекло к ней внимание сотрудников участка. Она извинилась и прикрыла рот, но смех всё ещё рвался наружу. Дистимия[8], кажется, была заочно побеждена. — Да, так что я наверное признателен судьбе, что я сейчас тот, кто есть, — промямлил Кад виновато, словно раскаявшийся преступник, но слова потерялись во всеобщем шуме. Он заметно поник. — Хм, оно означает что-нибудь? — Выискивающе взглянула на него и наклонила набок голову. — Да, пастух. — Парна прыснула снова. — Ну, хватит уже! Не всем носить благородные имена. Но основное значение, «житель Аркадии», меня конечно больше прельщает. — Вот так небывальщина. Рада, что во мне нет ничего такого же знаменательного. — Ошибаешься, есть. — Кад с хитростью, нисколько не старящей его лицо мимическими морщинами, улыбнулся. — Скоро день Оззи, — перевёл резко тему, что по мнению любого показалось бы совершенно необоснованным. — Он в январе, не пытайся мне врать. — День коренных народов Австралии. — Такого пока, — выделила она недовольно, — не существует. — Зато есть праздник Эдди Мабо. Мне показалось несправедливым, что мы его с тобой пропустили. — Джексон усмехнулась, как бы спрашивая «ну и что?!» — У меня есть некие планы на тебя, когда закончим с расспросом очевидцев. Нашлись тут парочка, утверждающих, что видели Бэрристера. Наш долг — проверить эти зацепки, правда кроется за любыми предположениями и за самыми нелепыми доводами. Так что готовься. «К чему?» мысленно спросила она, но мужская хватка уже уволокла её и её нового паука Харона за двери участка. — Вы покидаете Перт. Далее начинается глушь, — прочитала Парна громадный дорожный знак, а Кад попросил её остановить машину у обочины двухполосной дороги. Они вышли из серебристого «Хольдена» и направились по молчаливому указанию Аркадиуса по охровой вперемешку с насыщенным коричневым цветом земле. Но перед этим он оставил блейзер в салоне и захватил корзинку с едой. Паук, ныне навязанный сопровождать женщину, свою хозяйку, остался там же. — В тебя будто дух проделок вселился. Зачем мы здесь? — Подумал, будет не лишним напомнить тебе, какой прекрасной бывает родина. — Он обвёл взглядом открывающийся пейзаж, для любого туриста кажущийся произведением искусства. Многие известные, не только местные, но и со всего мира художники изображали его на своих конопляных и льняных холстах. Заросшая кустарниками и акациями местность под желтовато-розовым небом располагала к спокойствию, нарушить которое осмеливались только проезжающие редкие машины. — Нет, ты кажется забыл стереть маркером на лбу свои намерения, потому как отчётливо вижу, что ты решил попробовать охмурить меня и «анатомически состыковаться». — Уоли засмеялся, тем самым уйдя от ответа. Он расправил белое плотное покрывало и присел с корзинкой на коленях. — Забавляла меня твоя терминология. Ты весьма изобретательна в выборе названий. Это мне всегда нравилось. — Достав сок и тосты с веджимайтом, он приступил к трапезе и усмирил галдящий ещё в автомобиле желудок. — Слушай, я конечно та ещё неизбалованная девчонка из лона природы, но разве эти места безопасны? — Парна сложила руки на груди и с прищуром оглядела «постеленное место». — Шум дороги пугает большинство диких животных. Меньшинство убито или находится под налюдением бригады рейнджеров. Их пост прямо за поворотом. — Рассказал он спокойно, не отвлекаясь ни от приготовления новых закусок, ни на обеспокоенно спрашивающую. Голос его всегда был назидательно-терапевтическим, навязывающим своё состояние и призывающим к расслаблению. У Парны однако имелся к нему частичный иммунитет. — Сегодня без вина? — Она не смотрела на напарника, а тщательно выискивала рядом змей или ещё какое пресмыкающееся. Как бы ни был натренирован взгляд австралийских рейнджеров, прибор-анализатор ядовитых животных, насколько она могла судить, ещё не разработали. — Стараюсь себя ограничивать. В далёком прошлом меня окружали проблемы, но, как выяснилось позже, ни одна из них не решалась алкоголем. — Он едва заметно для постороннего человека погрустнел. Парна изогнула бровь, особенно не вчитываясь в его эмоции, и его душа облегчённо вздохнула, что не пришлось делиться рассказами о сотнях кое-как проведённых ночей с бутылкой в руке, обещавшей забвение или хотя бы преуменьшение значения одной женщины. — А как же подражание образцу гедонизма? — Парна присела, отряхнула короткие бежевые шорты-юбку и пренебрежительно оглядела принесённые закуски. — О, душечка, ты меня удивляешь. — Погружённый в рот тост спасся от зубов Када, почти сомкнувшихся на корочке с щедрым слоем вкусной чёрной пасты. — Пожалуй, мне уже давно стоило не реагировать так резко на общепринятое. На эти греческие словечки… Их же много на самом деле. И они не связаны конкретно с «ним». Как ты говорил, делает ему лишней чести, которой «он» точно недостоин. — Выходит, ты прогрессируешь? Она надолго погрузилась в раздумья. Ночь намедни произошедших осознанных кошмаров повторилась. Каким-то образом Наваждение опостылел ей с первых секунд начала диалога, когда Джексон в очередной раз обессиленно грозилась найти его: — Можешь скрываться где угодно, знай, долбанные двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и все блядские триста шестьдесят пять дней без устали мы будем следить за каждым твоим шагом, который когда-нибудь станет опрометчивым и выдаст тебя в наши руки, мои руки, потный взломщик. Ммм, не терпится почувствовать запах твоего провала, твоего испуганного взгляда и безутешности. — Парна вообразила, что втянула нужный запах, по успевшим набить оскомину наблюдениям, она практиковала это не нарочно, но задумка провалилась, и пресный воздух снятой квартиры пронёсся к лёгким. Это немного огорчило. — Таким ты мне нравишься больше, чем свободно разгуливающим по землям Океании или где ты решил спрятаться, ублюдок? — Ты же не рассчитываешь на то, что я отвечу? — одарил её Харон сочувствующей профессиональной улыбкой, как будто она пациентка психиатрической больницы. Парна в силу давящих обстоятельств не смогла себя сдержать. Мужчина самый реальный, самый важный. Рядом. Осязаемый, пахнущий, раздражающий. «Необходимый…»  — Я добьюсь того, чтобы ты мне ответил. — Избиением?! — кричала его голосом рациональность, немного притупив эмоциональность. — Хочешь снова исцарапать себя, вывернуть руки, прокусить губы? Продолжать безутешный список? — Само собой. Когда-нибудь я закончу. Когда-нибудь увижу твою смерть. — Наваждение опустил взгляд, поджал губы, затем цокнул. — Ты так и не поняла. Всё ещё отрицаешь… — философствовал он с издёвкой, размеренно, тягуче, как любой самонадеянный клише-злодей. С разницей лишь в том, что Харон стал порождением её эмоций, не проекцией того человека. Впрочем, смириться с этим оказалось проблематично. — Отрицаю что, херомордый?! — Он потянул улыбку, проказливую, мерзкую, из которой вот-вот, по ощущениям польётся яд, и прикрыл глаза. — Поэтому ты меня бесишь. Сосредоточение… всего строптивого, жуткого, противного. — Неподвластного, — подсказал он шёпотом. Харон словил первый удар, отшатнувшись, как и прежде. Так по-человечески прислонив ладонь к словно бы саднящей ране — разбитой губе. Возбуждение битвой завладело сновидицей. Чувства были реальны. Она — реальна. Противоречие крылось лишь в одном. В нём. Она нанесла второй удар, но слабее. Очки треснули. Вспышкой вспомнилось проходящее задержание одного подозреваемого в Сиднее. Автоворишка, безработный хулиган, пьяница, устраивающий драки, но это не столь важно в данный момент. Тот тоже не мог цены на бензин рассмотреть не прищурившись и проявил сопротивление при аресте, из-за чего его пришлось усмирить побоями, но Джексон тогда так увлеклась, что лишила преступника глаза, оставила его калекой, когда линза вошли в роговицу. Он написал на неё жалобу, и пришлось сидеть несколько часов в суде, чтобы пожилые тучные мужчины и женщины в балахонах, грозно стуча пыльным молотком вынесли обвинение за превышение полномочий. «Он как минимум заслуживал этого, теперь прыти поубавится в совершении очередного аморального проступка. Есть 50% шанс, что он не заметит «жертву». Это озарение напомнило о том, что подобный фокус с Хароном не грех совершать ежедневно, даже не опасаясь, за сулящее наказание. Стоны, угрызения совести, возможно, мольбы прекратить. В этом улавливалась какая-то особенно приятная, ненормальная мелодия. Но Наваждение привычно молчал. Стойкость, с которой он выдерживал, терпел побои, заставила бы усомниться любого в своих действиях. Но очевидно только не её. «Прежняя схема. Ударить в солнечное сплетение, уложить на пол, унизить, выситься над ним и… не получить прежнее наслаждение?! Что за?!» — Я могу помочь тебе. Однажды мысль, которую она заранее окрестила слабой, пролепетала о вероятности прислушаться. Когда кажущейся бесконечная череда одинакового напряжения, рождённого осознанными самоистязаниями, начала донимать её, Парна поняла, что когда-нибудь сдастся (для неё это виделось именно так, в связи с чем старалась бороться). И в это однажды поддалась на его уговоры. Её, видимо, рассудок предал после многих ночей беспокойных сновидений, если их так мягко можно назвать. Она призналась ему. В своих проёбах в следствии, в тревогах и стрессе, в треморе рук после подсаживания на кофе, много литров кофе и кофейных жвачек, в спутанных мыслях, в чёртовой одержимости этим мудососом. Он внимательно всё выслушал и сказал лишь два слова на это: — Поцелуй меня. С красной рожей, измазанной в крови, с отёками и царапинами, опухшими веками. Просил поцеловать. И тогда рассудок снова поднял лапки кверху, капитулировал с белым флагом. Она выполнила его просьбу. Сразу после странно приятного, но неявного прикосновения к нему губами кто-то появился с краю освещаемого и меланхолично пустого помещения. Его образ был чёрен, но Джексон ощутила на месте этого силуэта Логана. А Харон, радостно рассмеявшись, сказал:  — Продолжим в таком же духе, и ты наконец обретёшь себя. Мысли одна за одной обрели связность. «Получается, что я трезво назначила первостепенную важность в поимке и наказании говнюка, и в сновидении я же, — он видимо представляет мою совесть, жалость или ещё какое больное чувство, — настояла, чтобы пересмотрела своё решение. Чёрта с два! Но по мере того, как я переставала избивать и наносить увечья, стала лучше спать. Херовая метафора, бессознательное, с помощью которой ты пытаешься толсто намекнуть, что я делаю не так. Мои намерения благотворны, необходимы обществу, я не позволю ему бродить среди гражданских, он опасен, его нужно изолировать. Я и до сих пор так думаю, просто те сновидения реально уменьшили скорость моей заправленной ненавистью машины, которая только и неслась ради того, чтобы сбить ушлёпка и поломать его кости под днищем. Но я полна решимости отыскать его. Оказалось всё так заурядно и пошло. Мне просто хотелось мужика. Белого мужика. Логана. Но подсознание шутливо — обляденно юмористично! — предоставило мне то, что хотела больше — прихлопнуть мерзавца. И нарисовало Харона в снах вместо него. И когда я поняла, то была готова хотя бы успокоить себя так. Прыгнуть на него, в этот раз не рвав его зубами или разукрашивая физиономию. «Дать» ему то, что хотела, но тщательного скрывала сама». — Парна? — голос Аркадиуса слышался словно из другой реальности. Парна так сосредоточилась на воспоминаниях, что растерянно оглянулась. Встрепенулась. — С твоими практиками всё в порядке? Я не заметил за тобой снятия напряжения или… — Ага, нормально. — Она несколько раз неровными толчками выдохнула. — Я однозначно прогрессирую, поверь. — В общем-то, понимаю тебя, — углядев некоторую дрожь в её движениях, мелодично сказал он. — Яркие эмоции испытываешь. У меня первые месяцы стояк круглосуточно не проходил. — Кад! — вскрикнула Джексон, словно выпила чрезвычайно кислое пойло, стёршее все прошлые метания нрава. — Ещё немного твоих извращений, и я звоню в полицию. — Мне пошутить про то, что я и есть полиция или оставим эти глупости? — Он налил стаканчик и выпил. — Вообще-то я рад. Если ты каждый день не занимаешься тем, что остервенело дубасишь Харона, выплёскивая агрессию, а лично сажаешь Харона за решётку, то это даже… — Аркадиус поднял брови в задумчивости, скрывая расстройство из-за невзаимности влечения. — Целительно, наверное. — Вскоре мои сны обратятся явью. Он загнан в угол. Международные направления перекрываются с каждым прошедшим часом, со временем у мистера Неуловимого не будет ни единого шанса сбежать от наших зорких глаз. Он будет вынужден прятаться в тех местах, где его легко заметят. Даже частные авиаперелёты ему недоступны более: усиленная проверка не миновала и их законы. — Хах, ты права, душечка. — Мы уже пятую неделю без весомых улик и зацепок ищем его, а ты всегда такой расслабленный. — Потому что мы прямо как на американском «Диком» Среднем Западе, где отступников было в разы меньше стражей порядка. Потому всех агентов МОУП в нашей части света отличает спокойствие. В Австралии меньше всего нарушают закон, невзирая на преступность тех, кто колонизировал континент. Я как раз вспомнил одну… — Лучше расскажи про цель визита в это место, — прервала его она. — Настоящую цель, — надавила интенсивнее. — Мне захотелось побыть с тобой наедине. В месте, которому ты принадлежишь. — Будто находясь перед дрожащим пламенем свечи и боясь его потревожить, осторожно говорил он, подкрепляя речь плавными жестами. — Эти земли вокруг — «ничьи». Английское ведомство отдало их тем, кто жил здесь на протяжении тысячелетий, примерно тридцать лет назад. Мир собственников и капитализма признал духовную и историческую связь коренных народов с этой землёй, поступился принципами. Невероятно, правда? — непонятная восторженность в его речи настораживала. — Там, на востоке глуши, располагается городок Калгурли, это место чаще всего зовут «золотой милей». В своё время там обнаружили крупное месторождение золота, вокруг него как раз проводится ежегодный марафон. В сезон дождей это место приобретает по истине сказочный вид, вода стекается со всех окрестных сторон. — Для чего ты мне это рассказываешь? — Это похоже на земли, откуда ты родом? — Зачем тебе? Я слишком давно вкушаю плоды цивилизации и в целом рада, что выбралась из маминой лачуги под открытым небом. Знаешь ли, я уже не представляю себе жизнь без душа, матраса и туалета. — Призрачное ощущение сыра и мяса на языке подсказало о несправедливо упущенном преимуществе города: — И пиццы, обожаю пиццу. — Но ты сохранила связь с предками. Твои татушки тому в подтверждение. — Уоли повторил наглый жест месячной давности: пальцами левой руки он прошёлся по почти голой спине, коснувшись тонкой полоски чёрной ткани топа. — Кад, что с тобой? — бесцеремонность мужчины вызвала злобу и замешательство, Джексон отпрянула и схватилась за плечи, будто прикрывала свою наготу. — Тебя раньше это не волновало. Уверена, ты даже не помнишь, что эти татушки означают. — И допустил ошибку, — заговорил он с ней почти одновременно, услышав упрёк. — Потерял тебя. Не ценил. Хочу исправиться. Хотя бы отчасти. Прольёшь мне свет на символизм твоих отметин? — Знаешь, это также глупо, как объяснять по пунктам свои паспортные данные, — с отсутствием интереса пояснила она. — В мифологических представлениях, Мура-Мура или «Время Сновидений», кому уж как удобно, может знаешь, что объединяет всех коренных жителей, вся эта составляющая с отцом-матерью и рождением героев? — Кад изобразил полнейшую неосведомлённость на лице. Она махнула ладошкой. — Неважно. В общем и целом, ещё с тех времён, тело человека соотносилось с миром, Вселенной, и делилось на зоны пересечения различных энергетических потоков. На эти участки и наносились рисунки, чтобы уменьшить влияние негатива, исправить характер, избавиться от вредных привычек, улучшить предначертанное, а также привлечь удачу и благо, получить доступ к божественным знаниям. Всякое такое. — Она повернулась к нему одним плечом, демонстрируя две параллельные цепи неясных знаков, а затем другим, — показав симметричный образный рисунок, похожий на четыре петли. На спине над лопатками оказался такой же полукруг символов. — Отчасти я вдохновлялась культурой маори с её абстрактностью и строгой геометрией. Всё, что ты видишь — олицетворение единения с природой, развивающее дух воина. Спираль на языке маори зовётся «кору» — это своеобразный аналог знака бесконечности. Светило у меня на пояснице указывает на взаимосвязь жизни и смерти, дарует внутреннюю энергию и счастье. Именно с ним связывают возрождение, процветание и вечность. Этот символ помогает добиваться исполнения всех желаний. — Кад снова расплылся в улыбке, глядеть на которую продолжительное время было сложно: рискуешь не удержаться прогнать её с довольного лица. Ударом либо поцелуем. Свет угасал и прятался за равниной, преобразуя краски неба: жёлтый в медный, а розовый и лазурный в алый и синий. Пора выползать живности, за какой днём охотились хищные птицы. Вскоре уязвимым человеческим существам следовало бы уйти, чтобы неровен час не съесть тост со скорпионом или выпить сок с кусачим комаром. Может, здесь нет поблизости тигровых акул или синекольчатых осьминогов, но укусы других представителей фауны во многих случаях станут смертельными для тех, кто предпочёл экстремальный отдых на природе в Австралии. — Делать их не больно? — Нет, у нас довольно толстая кожа. Страшно до того, как игла касается тебя. После — только мелкие покалывания. — Хм. — Он усмехнулся и доел тост. То, что Парна не притрагивалась к угощениям, он давно заметил, но настаивать не стал. Даже если на дне корзинки лежали её любимые — когда-то — пирожные. — Я бы влился в твоё жестокое первобытное племя? Войны за территорию, проливал бы кровь живности и вонзал копья во врагов. — Не шути со мной. — Парна мелодично засмеялась и в порыве радости ткнула Када в плечо. — Я могу рассказать тебе насколько мы миролюбивы на одном лишь примере. Куури приносили следующую жертву богам: фрукты. Ага. — Кивнула она на мужскую предвкушающую хищную улыбку, стирая её. — Собирали их со всех окрестных лугов и кустов и ставили на каменную трибуну. Когда плоды гнили, мы понимали, что боги приняли их, процесс разложения виделся нами актом «поглощения». Видишь ли, жизнь священна, мы листик лишний не отрывали, если не были уверены в том, что не воздадим ответное природе, — последнее заявление довольно серьёзно повлияло на состояние Када. Проснулась давно подавляемая обида, она жгла и тёрлась о стенки, оставляя царапины. — И что в тебе поменялось? Куда делось твоё сострадание? Почему ты оставила меня? — тяжесть каждого последующего вопроса только возрастала. Плечи непрошибаемой с виду женщины прогнулись, она повела ими, будто разогревая суставы. — Я был уверен, что наша любовь станет такой же монументальной как старинный маяк Маккуори, я глазел на его величие и внешнюю неподверженность времени с упоением каждый день и вспоминал о тебе. Он стал памятником моих мечтаний. — Не утверждай пожалуйста, что этот тот самый «бумеранг», который мне стоит вернуть. Мы расстались обоюдно. — Нет, ты рассталась со мной. — Слушай, я не хочу возвращаться в тот знаменательный день, неделю или месяц, который всё у нас, по твоему мнению, перевернул, но знай, это уже в прошлом. — Ох, ты бываешь так же жестокосердна, как пироманьяки, поджигающие в засуху лес, или военные, что расстреливают диких кроликов и верблюдов с вертолётов. Когда ты стала такой? — Молчание с её стороны представало наказанием. — Ты единожды явилась в моей жизни, как чудо, как снег, который я ни разу не видел. Но, видно, я быстрее застану снегопад, чем дождусь от тебя реакции. — Как-то нереально для Оз, не находишь? — у молчуньи на этот раз нашлась пропитанная отравой реплика. — Я мечтал проехать с тобой по шоссе Эйр — самом длинном в мире шоссе, напомню, — на кабриолете и заглядывать в каждый маленький встреченный городок на равнине Налларбор, поросшей малли скрэбом[9]. На высокой скорости. Увидеть твои колыхающиеся волосы от встречного ветра. Надеялся … к дьяволу! Я привёл тебя сюда, чтобы попрощаться с родиной перед отлётом. Mea culpa (моя вина). — Отлётом куда? — В Данию. Решил устроить неожиданный подарок, глупец, ведь ты сейчас разозлишься, что я сразу не рассказал тебе. — Парна приоткрыла рот от удивления. «Что там? Выкладывай! — кричала она беззвучно. — Ну же, чернозадый ушлёпок!» — Нет никаких сомнений в том, что Харон там. Он выдал себя. — Его поймали? — Кад помотал головой. — Боже, вся эта прелюдия точно была необходима?! — Он ожидал подобного возмущения, но из этого совершенно не следовало то, что он готовился встретить его флегматично. — Как давно? — Пару часов назад. — Теперь Парна помотала головой из стороны в сторону, то ли в досаде, то ли в укоризне, но в любом случае, сейчас любая её реакция расценивалась Кадом как позволительность. На самом деле ей не надобились эти встречи с ним, она допускала их, терпела ради того, чтобы иметь возможность встретиться с другим, более важным для неё мужчиной. Она использовала полицейскую организацию ради личной мести. — Поведение совсем нехарактерное для этого преступника, но одна весомая улика убила все сомнения. — И что же это такое? — Анализ ДНК, — томный мутный взгляд сопроводил беспристрастную реплику, которую, по ощущениям, добыли из него пытками. Багровая земля оппонировала чёрному небу, Светило на котором уже почти скрылось за линией усеянного звёздами горизонта. Окружение навязчиво напоминало о втором официальном флаге Австралии. Дополнял красоту пейзажа астеризм Южный Крест, предания о котором сохранили многие народы древности Полинезии, равно как и трепет при взгляде на ночное небо. Но пара, устроившая привал посреди дикой земли, уже покинула обочину границы с глушью, и вновь отправилась в городской аэропорт Перта, лишив себя наслаждения в тихом созерцании природы, но не обделив предвкушением разгадок в нелёгком расследовании. Последнее в равной степени вызывало непонятную тревогу, словно предвещая нечто более опасное чем бедствие. Парна по природе своей не суеверная не видела никаких дурных знаков — её «химера» растворилась, больше не докучая своим незримым присутствием. _____________________________________________________________________________ [1] В мифологии греков огнедышащее чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи (др.-греч. Χίμαιρα — молодая коза). В переносном смысле — необоснованная, несбыточная идея. [2] Мифологическое морское божество, сын Посейдона и Геры. Обладал способностями предсказания и мог принимать различные облики (др.-греч Πρωτεύς). [3] Два вымышленных детектива в романах Агаты Кристи, имеющие типичные характеры персонажей писательницы. Их полные имена Томас Бересфорд и Пруденс Коули. [4] Беглые преступники в первые годы колонизации англичанами Австралии, имевших необходимые навыки проживания в глуши, где они скрывались от властей. Впоследствии термин стал обозначать всех, кто отказался от социальных прав и привилегий и жил вооружённым грабежом, используя глушь в качестве базы (англ. Bushrangers). [5] Австралийцы без постоянного места жительства, путешествующие со своими пожитками в свёрнутом одеяле (англ. swagman). [6] Самовольно заселяющие покинутые постройки в глубине австралийского континента без какого-либо юридического соглашения (англ. squatter). [7] Основатель учения гедонизма (греч. ἡδονή — наслаждение) утверждающего, что удовольствие выступает высшим благом и целью жизни. [8] Хроническое расстройство настроения с теми же умственными и физическими проблемами, что и у депрессии, но менее тяжёлое и более продолжительное (др.-греч. δυσθυμία — уныние, подавленность). [9] Заросли низкорослых вечнозелёных засухоустойчивых кустарников из семейства бобовых и миртовых (эвкалипты, акации), распространены в степях и полупустынях Австралии.