40 дней расследования. Одержимость

— Аркадиус, я не ослышалась?! — слишком громко на малопонятном языке воскликнула необычная — чернокожая посетительница магазина, благодаря ценам в витринах которого можно понять, что он «не для простаков». — Нет. Он называется «Кулинарная Алхимия». Я забронировал столики сегодняшним утром. Поздновато, — он зашипел, как «многоязычная Хелла» за телефоном. — Видишь ли, некоторые блюда готовятся от нескольких часов до нескольких суток, и я обрадую тебя, если скажу, что рассмотрел меню заранее и сделал заказ. Отказы не принимаются. — Что это за ресторан такой фантастический? Парна оглядела на напольных вешалках платья и костюмы, распределённые по ценам, цветам и размерам. На любой каприз, в общем. Каждый наряд хоть и выглядел по-своему, но обладал одной общей притягательной чертой, роднящей его отнюдь не с ювелирными украшениями — для не совсем женственной Джексон они по большей части относились к дурновкусию, — а с полицейской формой. Да, мысли о которой подкреплялись обещанным недавно — со слов искусителя Када, конечно же, — восстановлением в должности. Обычной сине-чёрной формой, олицетворяющей собой статус, движение, приключения и власть. Олицетворяющей совершенно другую жизнь. Неудивительно, что строгие замочки или пайетки отдалённо напоминали ей шероховатую поверхность зубчатых браслетов наручников, вызывая в памяти сюжеты в осознанных снах не без участия возбуждающего фетиша. В связи с чем в недвусмысленном желании хотелось примерить почти каждое ограничивающее свободу платье. — Особенный, как ты, увидишь. — И мне, то есть, можно купить любой наряд? — Сочту за честь предоставить тебе такую вольность. Всполошённые шумом, в поле зрения появились сотрудницы магазина, представительные коротко постриженные дамы в украшениях и костюмах, что подчёркивали их фигуру. «Во многом не лишённую недостатков, но маскируемых цветом, длиной и фасоном. «Заповеди» модных передач они соблюдали ответственно. Когда-то и я тоже не пропускала ни одной, была поклонницей тех двух ведущих-искусниц, а потом постройнела, и все эти знания-обманки внешнего вида стали ни к чему». Для предупреждения неловкого момента, они поздоровались на эсперанто и согласились «оказать подмогу», как они некорректно выразились, и подняли шумный смех. В женском отделе, как успел понять Аркадиус, стоя рядом с галантным седым мужчиной перед стойкой с костюмами ценой в пару его сержанстких зарплат, было намного оживлённее и потешнее. Стоит заметить, обоих обстановка устраивала. После второго костюма Кад определился с выбором и на трясущихся ногах проследовал в женский отдел. Присел на скамейку перед примерочными, послушал английские возражения, отвергающий смех с нотками самоуважения и напоследок — восхищение. Две женщины в летах перед голубовато-розовой кабинкой, что держали то ли отвергнутые, то ли понравившиеся платья для Парны, светились неясной радостью. Настрой вскоре перешёл к нему, и он не совладал с нетерпением сидеть в непримечательной согнутой позе, пошлой и утробной, когда перед глазами появилась женщина в платье настолько прекрасном. Он вмиг пожалел, что когда-то смел грубить ей. Хотелось выпрямить спину, показать стройность, улыбнуться широко и красиво, как умел, и ни в коем случае не давать ей повод расстраиваться, ни вызывать ни единой морщинки, движения её дуговых бровей к тонкой переносице. Настал наилучший момент для искренних слов, идущих от сердца, потому как оно отчётливее ощутило биение другого, её. Нашло идеальную частоту для передачи сокровенного: — Если мир посчитает тебя не прельстительной, то я стану его злейшим врагом. Привыкшая за два десятка лет к огромному числу комплиментов, не ожидала, что удивится, застесняется девочкой и засмеётся. Она часто вспоминала себя молодой в последний месяц. Тому причиной стал человек из прошлого, Аркадиус Паркс, нахальнее «Линча» возвращающего в настоящее, вытесняя его, но до последнего надеющийся, что обладал гораздо большей силой, гораздо большей властью для женщины со взбаламученной душой. Впрочем, не отметить его прыть было бы большим допущением. Его классический костюм с чёрным пиджаком, синими лацканами и белой рубашкой («хитрый сукин сын с галстуком, да он великолепен!») встретился своей хлопковой тканью с нейлоном бального пышного платья цвета австралийского неба в сумерках — синевато-чёрного с блестящим порошком серебра. Роскошная. Совершенная. Она выглядела слишком изящно для окружающей обстановки: пятидесятилетних дам с улыбками, чьи лица изъели морщины; монотонного коридора с видневшейся тут и там грязью и пылью. Недостаточно было света, придающего блеск её коже, заставляющего мерцать все микрозвёзды на юбке платья, сшитого точно под неё. Даже зеркало, выполненное в идиотических полосках в угоду стиля, резало отражение возлюбленной на отдельные фрагменты, вызывая отвращение. Её цельный образ, она настоящая не заслуживала такого унизительного кромсания. Сам Аркадиус, найдя в себе уверенность произнести зеркалу в примерочной кабинке «ты отлично выглядишь», сомневался в том, что заслуживал быть рядом с той, которая была красивее всех в мире. Всего мира. В нелепом порыве, который был свойственен ему в первый визит в Сидней, показав себя более нелепым, чем слабоумный иностранец, Уоли подхватил под талию любимую и взял её ладонь в свою, позволив языком танца выразить всё восхищение и любовь, которым Парна щедро окатила его появлением из примерочной. Словно серебряная пыльца на её платье была волшебной, и с тем первым шагом, что она имела неосторожность сделать, и произнести обыденное «ну, как я?», колыхнуло юбку и рассыпало приворотную магию вокруг, превратив Аркадиуса с тех пор и до конца жизни в закоренелого однолюба. Он предпринял неспешный, но широкий шаг в сторону центра магазина, в простор меж напольных вешалок, повёл Парну за собой, кружась, под люстру из узорных цветов, кружась под её золотым светом, придающий контуры их изломанным фигурам, как на картинах в стиле маньеризма, кружась и кружась в застывшем обоюдном взгляде, пропитанном нежностью. Так и не заметив музыку, нагло воспроизводящую избитый современный девчоночий писк, совсем не подходящую под блюз и тяжёлый рок, которые заложили уши влюблённого мужчины, так как олицетворяли Парну лучше любых других мелодий. — Мы зря друг другу изменяли, — выронила и она своим сердцем искренне спустя минутку. Он же потерял слова на вдохе. Впервые сказала ему нечто очень личное, правду, которая сблизила их. «Так неправильно, но невозможно удержаться». Ситуация накалялась, прямо как курица в духовке, у которой уже румянилась и чернела шкурка в ожидании, пока хозяйка выкрутит температуру и вынет ароматное блюдо из духовки. И Парна выбрала разумное решение предотвратить пожар, не «жечь курицу, а вынуть на стол», прекратить необдуманный и нелепый танец под странную публику из великовозрастных консультантов, которые редко когда наблюдали подобные представления чему-то обрадованных иностранцев. «В городе траур, а они танцуют! Только представьте себе!» Она плавно протянула руку к его лицу и погладила щёку, внутренне желая сказать что-то, что предотвратит их чувственный поцелуй, перечеркнёт страсть и неизбежные вопли в постели… Но внутри было пусто, неоткуда ждать помощи в ситуации, которой — неизвестно почему! — хочется избежать. Просто уйти — ни в коем случае, сказать «прости, но нет» — избитый приём, да и есть ли шанс, что Кад будет к этому не готов, что смешные попытки превать телесный контакт, от чего приятно нагрелись оба низа живота в предвкушении близости, остановят его решимость овладеть давно утерянным и давно оберегаемым в памяти, вспомнить вкус счастья?! Ни единого шанса. Поэтому, когда её тёплая и дрожащая ладонь пошла выше, к виску и макушке, Парна мысленно взвизгнула от радости. «Вот оно! Пом, опора и спасение из ловушки». — Кад, да у тебя волосы растут! Новость его огорошила. «Духовку» внизу живота выключили, и проснулся интерес самолично проверить нелепое утверждение и безусловно удивиться. Кад замер, любовно пощупал кривые и колкие волоски, словно садовник стриженный газон, и улыбнулся. Широко-широко, казалось, у него рот порвётся от ликования. Стресс его последних лет ушёл, собрав все вещи. «Он переключился. Ура!» Ей удалось — хотела она или же безотчётно сопротивлялась в странной приверженности «Вевакской влюблённости», не разгадала — отвлечь его и в большей степени испортить момент, чья романтичность претендовала на пиковую за всю историю их отношений. Он отошёл к кассе, пока возлюбленная любовалась в зеркалах своим отражением — искажающим, представляющим её неестественной, не такой сногсшибательной и обворожительной. Она приподняла юбку с рядом широких складок и покрутилась в туфлях — пару раз оступившись — так и не избавившись от застывшей улыбки с белоснежными зубками. Он всё-таки способен вводить её в состояние близкое к счастью, и если подумать, не так дёшево оно обходится. Но Аркадиус постарается всеми силами не заводить об этом разговор. Ни одна валюта мира не сравнится по ценности с её расположением. Покинули они магазин под руку, совсем как пара, смеясь и рассуждая на тему предстоящего ужина, о котором Кад темнил также старательно, как и о личной жизни. Он даже повторил жест «ещё увидишь», чтобы окончательно отбить интерес у восторженной Парны, вынуждая смотреть куда угодно, лишь бы не на раздражающего спутника. Занимался вечер; громадные серые облака приобретали цвет гранита и рассасывались сахаром в воде. Покатые крыши окружающих домов скидывали на прохожих лишнюю влагу. По бокам длинной улицы, эхом отражающей шаги прохожих, светились вывески «творческих» предприятий: парикмахерские (в одну из них Парна заскочила минут на сорок для создания причёски) тесно соседствовали с ювелирными магазинами. Жадный взгляд останавливался на каждом камне всевозможных оттенков и каратов, фигурно расположенных на витрине. Цитрин среди прочих вызывал ещё и некоторого рода восхищение, так как совпадал с цветом радужек любимой женщины. Когда её взгляд из полуприкрытых век приобретал светлый, огненный окрас в пламени свечи, Аркадиус застывал. Купить его, чтобы вспомнить об этих мгновениях? Вряд ли она воспримет подарок должным образом. Да, они любили друг друга на словах и доказывали складками на мягком ковре и тканях мебели, вроде как даже иногда обоюдно твердили о намерении пожить вместе. Но, в конце концов, правду говорил лишь один из них. Он засопел, как фантастические драконы перед плевком огненной массы, и поборол порыв остаться возле цитринов, обладающих магической тоской по прошлому. Грациозно вышедшая из салона Парна с обновлённой головой, напротив, застыла перед другим примечательным объектом — огромным в цветах картушем[2] и изображёнными рядом женщинами в развевающихся одеждах прямо над входом в нужный ресторан, название которого мог прочесть только датчанин. Пропустив любимую вперёд, он снял с неё купленный и слегка намокший полушубок и вручил встречающему гостей. Парна первое время неловко переобувалась, и ей потребовалась помощь со стороны, чтобы поддержать куполообразную юбку, своими размерами отлично подходящую под колокольный чехол. Ресторан молекулярной кухни рядом с центром Оденсе встретил нешироким залом с ровным рядом обеденных столиков с золотой скатертью — по большей части на двоих — гостей эдак на тридцать. В иное время, видимо, заведение устраивало пышные фуршеты, сгрудив посредине всю мебель с десятками творений талантливых поваров. Фоновой музыкой ласкал уши джаз. Крайне мелодичный, с надрывным саксофоном в сопровождении электроники. Такие ритмы тянули воображение в небо, в черноту ночного мегаполиса перед открытой кабиной вертолёта в компании высокого богача в чопорном костюме из бостона. Длинное и безусловно дорогое, переливающееся блёстками атласное платье ритмично колотит по лодыжкам, но ты увлечённо смотришь на открывающийся вид; на сияние таких же огоньков, какими бликует платье перед светом софитов; на великанов — деловые центры с мигающими шпилями; на цветную массу микромашинок, которые, катаясь по дорогам стального цвета, издают шума на порядок больше их размеров. А потом обращаешь внимание на своего спутника. Ухмыляющегося щёголя с обязательно яркими влекущими глазами, полными тех же «аппетитов», что просыпаются в тебе. Шагнуть вперёд. Воспарить. «Интересно, Кад подходил под эти описания? Подарил бы те же ощущения? Так ли он богат, раз позвал сюда? Надо бы узнать при случае, есть ли у него вертолёт, чтобы воплотить мою фантазию». Парна неровно задышала по причине схожего с возбуждением состояния, вызванного яркими представлениями. «Кад предупреждал о том, что грёзы наяву столь же живы, как люцидные сны, так как по сути являются «сновидениями реальности», но не упоминал о захлёстывающих чувствованиях. Боже, неужели можно забить на все развлечения и просто закрывать глаза? Если есть в миру гипноманы или гипнофилы, чёрт их разбери, то Кад их ряды пополнил обязательно». Взглянув на фигурный стул, она мысленно перебрала в мыслях нелепые и смешные случаи, что сулила пышная юбка, но ткань на поверку оказалась весьма плотной и тяжёлой, без промедления поддавшись на деланное приглаживание ладонями. «Только бы не помять этот звёздный купол. По «звёздной» цене». — Ну, и что это за ресторан, адепт кулинарных технологий? — полюбопытствовала она уже за столом, секунды назад усаженная внимательным и заботливым жестом со стороны Када. — Едва ли единственный в стране ресторан молекулярной кухни, душечка. — Занял он место напротив неё и взмахнул взятой салфеткой, кропотливо сложенной официантами в виде готового взлететь лебедя. — О, как загадочно и торжественно. — Похоже на то. Сейчас я поясню, чем ресторан отличается от тех, в которых мы бывали. Во-первых, здесь трудятся не обычные повара, а биохимики и биофизики. Вместо кипящих кастрюль и раскалённых сковородок кухонные помещения обставлены конвекционными печами, ультразвуковым оборудованием и даже лазерами, тут есть даже какие-то сифоны, а также много из того, чьего названия не знаю, — снизил голос до шёпота и улыбнулся. — Да, понимаю, звучит научно-фантастично. — Да-да, о чём я тебе и говорила ещё в участке. Я была удивлена, когда узнала, что кухня существует уже порядка ста лет, но мне, довольно косной особе, не доводилось с ней познакомиться. — Для этого с тобой я, проводник в мир «высокой еды, — приписав себе новый статус, мужское самодовольство растянулось улыбкой. — Приготовление её, кстати говоря, невероятно трудоёмко и энергозатратно, потому в счетах не стесняются танцевать многозначные цифры, а порции слишком малы, чтобы насытиться. Посему предупреждаю, я привёл тебя сюда ради исключительных вкусовых ощущений, от какие, надеюсь, оставят приятное воспоминание. — Ты забыл сказать о полезности этой чудо кухни, — заметила она ехидно, поставив в козни этикету локти на стол. Но через секунды быстро исправилась. — О, всё согласно высочайшим стандартам: никаких химических добавок. Научно-фантастические методы приготовления даже сохраняют все витамины. Давай сами убедимся: скоро доставят первые блюда. Учти. — Выставил он указательный палец. — Форма тебя обманет, и ты вряд ли догадаешься о том, что перед тобой. Советую просто класть всё в ротик с самым искушённым видом. — Наглядно изобразив мимикой как, он рассмешил Парну. — Ты меня конечно заинтриговал, Кад, но не нагнетай, иначе мои завышенные ожидания блюда не оправдают. Он поспешно извинился, списав всё на воодушевлённость. Когда принесли широкие плоские тарелки с нарисованным соусами и фруктами не иначе как пейзажем, Парна закусила нижнюю губу и подняла повыше дуговые брови. — Я предупреждал о маленькой порции, но скрасил это допущение пятью блюдами каждому, — признался он шёпотом. — Ты прав. Я не имею ни малейшего понятия — через смех вопрошала неофит в кулинарных изысках. — Не знаю. Давай помолчим и насладимся стараниями поваров. — Ты можешь запросто внушить что угодно своим гипнозом, — Парна произнесла последнее слово вымученно долго, с издёвкой. — У меня всё же есть совесть, душенька. — В тонкой его улыбке было сложно прочитать плутовство. Но оно могло там таиться. — Хорошо. Предлагаю делиться, что мы только что попробовали. Например, вот, ммм, этот плоский мандарин напоминает гуся. Да, вроде он. — Смотри, они мне даже кенгуру сделали, вот пресно-бежевый. И нет, он не из пива. — Он опустил насаженный на вилку кусочек в рот. — Это вроде говядина. — Просто потрясающе. Нет, Паркс, это нечто изумительное. Эта «молекунария» весьма чудная! — Чувства захлёстывали её, сбивая дыхание. Не удержав впечатления внутри, она рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Польщён. — Он кротко кивнул, зачерпнул что-то, медленно пожевал. — Внешне похожее на томат вроде икра. — Он посмотрел на неё с обворожительной неширокой улыбкой. Счастливый тем, что она если не счастлива тоже, то хотя бы усердно делала вид. — Не забывай запивать шампанским, душечка, оно здесь, как говорят, предельно точно передаёт суть искрящихся в небе звёзд, и вкус имеет такой же космический. — Тебя всегда тянет сказать какую-нибудь романтическую ерунду, когда мы посещаем подобные места? — слегка взбешённо отреагировала она на скромный совет, больно резанув по ожиданиям мужчины с другой стороны стола. Может, он не рассчитывал на то, что они взглянут друг на друга по-новому, придут к взаимовыгодному решению, начнут «долгое путешествие по дороге из жёлтого кирпича» через ухабистые невзгоды, в противовес, без сомнений, встретят и облегчающие радости, заведут новых друзей и всё ради того, чтобы вернуться домой, в Оз. И потом, разумеется, воплотят в жизнь сказочный девиз долгой и счастливой жизни бок о бок. Почти как герои Баума, но в своей манере, без столкновений со Злыми Колдуньями с их жуткими прихвостнями и Волшебником Изумрудного города. В общем, Аркадиус, надеялся хоть на что-нибудь. — Возможно, на меня влияет волшебство обстановки и спутницы, согласившейся на подобный опыт, — без прежнего обаяния и лёгкости констатировал он. — Здесь у меня каша, а на самом деле курица. Удивительно сочная курица, — она посчитала, что уйти от темы таким образом гармоничнее всего, но Кад был противоположного мнения. — Спорим, Логан Картер не удосужился бы привести тебя сюда? — неосознанно кольнул своего соперника по части притязаний на сердце одной привлекательнейшей австралийки. — Не будь столь категоричен, у нас была всего пара дней, чёртов «зомби-отпуск», у нас всё ещё впереди, — не придав значения его компрометирующей реплике, защитилась она. Насколько Кад знал, оправдывать ухажёров для Парна Джексон было неестественно. — У меня тут тёмные точки — сыр. — И всё же… я не уверен в том, что он тебя достоин. Что в нём особенного? — надавил он, очевидно, желая проверить на прочность стойкость супротив уколов ревности, прибавившей в весе от исходящей напротив уверенности. Если у неё всё впереди, а бросать слова на ветер она не привыкла, то о чем он вообще думал своей тупоголово-романтичной башкой, когда пригласил сюда, в «обитель предложений пожениться»?! — Он любит меня, — решительность опоясала каждое слово, она не гордилась, но испытывала чувство схожее. Женщины, как она, обожали, когда их расхваливали и почитали. Когда они владели чужими сердцами, одновременно не давая разрешение пользоваться своим.  — Я тоже тебя люблю, Парна, в этом смысле он теряет свою особенность. — Джексон смутилась, у неё сбилось дыхание, но непоколебимость мимики говорила обратное: о том, что её не волнует мужчина рядом. — Я счастлив с тобой, мне не надо описывать свои симптомы, чтобы ты поняла, каким дорогим человеком мне стала. — То есть затащить меня в это «прикольное место» стало поводом возобновить наши прошлые отношения? — Это конечно «замечтательный» финал, но нет. — Он раскатисто вздохнул и не менее тревожно выдохнул. — На такое я могу лишь надеяться. Идея прийти сюда пришла ко мне совершенно спонтанно. Когда мы с тобой… — Паркс, — фамильярность вернула их отношения к началу. Началу их повторной встречи, когда они так много вместе пережили, но старательно изображали незнакомцев. — Несмотря на пышность заготовленного вечера, я бы хотела молча закончить ужин. Или уйти сейчас же. — Постой… — снова это слово, снова просьба, вылетевшая из горла, но произнесённая самой душой, мужским рвением убедить, что Парна так им необходима сейчас. В любой момент времени. — Ладно, давай закончим, согласен. Разговор, я вижу, и так никуда не зайдёт. Начнём с начала, с того этапа, как нам принесли великолепную еду, — расстроившимся тоном предложил он, указав обеими ладонями на тарелки. — И не будем вспоминать об этом. — Вроде… забудем и останемся друзьями как прежде? — Душечка, эх, — помолчал он немного, — быть тебе другом равнозначно вести о твоей гибели, но твоё присутствие в виде так называемого «приведения» нисколько бы меня не утешило. — В смысле? — Она поправила мягкие распущенные волосы, совсем недавно расправленные из локонов усилиями двоих стилистов. — В смысле если я не смогу претворить в жизнь с тобой то, что хотел, планировал для нас двоих… эх, то мне остаётся только ждать, а не смириться. — Ждать чего?! — вскрикнула она, чувствуя, как в белках глаз набухают капилляры от раздражающего непонимания. — Когда ты… — Он облизнул губы в поисках убедительных слов, слов, что её растрогают, встряхнут; — поменяешь мнение относительно меня. Нас. — Я не изменю его. — У мужчины промокли глаза, чтобы скрыть реакцию на болезненную безысходную реплику, он поднял их и потерял среди спиральных люстр, блестящих ромбовидными хрусталиками. Улыбнулся. С трудом проглотив заявление, он выпил бокал долго откладываемого — в ожидании чего-то наивного — шампанского наполовину. — Останусь позитивно настроенным, — соврал Кад. — Только не делай из этого трагедию. — Она сложила руки и выглядела настолько хмурой, что даже роскошное платье не умаляло её обыденной мужиковатой твёрдости. — Трагедия не в том, что любовь проходит. Трагедия — это любовь, которая не проходит, — еле вымолвил он, заранее зная, что не стоило, но душа требовала высказаться. Очиститься от бремени многолетнего хранения правды. Правды, прожигающей кожу. — Так, мне необходимо выпить. — В гневе стукнула ладонью по столу, привлекая взгляды рядом сидевших посетителей ресторана. Какое-то время они разглядывали чернокожую пару, особенно часто оборачивались на них во время неясных споров на английском. Парну это не волновало в данный момент, да и вообще когда-либо. — Извините, можно чего покрепче? — в необычной и граничащей с наглостью выходке привлечь к себе внимание она обратилась к парню в золотом фраке. Как только подошедший служащий объяснил, какие высокоградусные напитки может предложить это до чрезвычайности дорогое заведение, рассерженная женщина сделала выбор в пользу набора миниатюрных бутылок, также известных как «самолётные антистрессы», которыми они с Кадом баловались при перелёте Перт-Оденсе. Размашистым движением руки попросила всего по одному. Раскрыв прозрачно-голубые глаза до размера пятидесяти австралийских центов, служащий поклонился и направился широким шагом в кухню. Парна заметно приободрилась и подобрела, принимаясь кушать принесённое второе блюдо, розовую пену с апельсиновыми дольками, хотя и ошибочно было признавать их фруктом. Аркадиус уминал корзинку с бразильским орехом, колбасой и помидором. Всё внешнее оказалось обманчиво, о чём он и сообщил так же округлившей глаза, как и недавно у официанта, спутнице. Упорство Уоли Паркса издавна покоилось на понимании того, что он добьётся своего. Теперь же он стал сомневаться. Он терпел поражение. Даже если данное выражение и числилось в его словаре, то давно было вычеркнуто. Сейчас же проявилось вновь. Если бы он не знал эту женщину раньше, то несомненно бы удивился, что делал до сегодняшнего дня по меньшей мере сотни раз, но нынче, заслышав о том как она желанна, и выданный шанс на почитание и всепрощение совершенного ею чего-либо мало-мальски походящего под скверное, она изменилась. По-настоящему изменилась. Весь долгий месяц в свободное, а порой и часто в трудовое время, попытки соблазнения достигли своего пика сейчас. Возможно, даже в магазине, вероятнее всего, вчера, когда она коснулась губами его щеки. Тот поцелуй совсем не походил на дружеский. И необузданная страсть поняла, глухое и слепое вожделение осознало: всё напрасно. Она — не его. И не будет его, сколько бы Аркадиус ни старался. Есть Логан Картер, есть Кевин Бэрристер, возможно, даже Орвелл Майерс и Йерема Коритойя — они во многом интереснее его, и появится ещё кто-нибудь, но только не из прошлого, нагло предлагающего себя в качестве спутника её жизни. Об этом было горько думать, прикрываясь потешными разглагольствованиями о молекулярных блюдах, которые он отведал в своей жизни уже несколько раз, пока она опорожняла бутылочки горького «расслабительного». Приносили «листья», ставили зелёный «муравейник», клали «лепестки», формировали шариками «пюре» и поливали «шоколадным» соусом. Блюда были разными, вкус становился всё хуже, всё незаметнее, прозрачнее, преснее воды, налитой у него в бокале после первого же бокала игристого, дорогого и уже никогда не способного утолить потребность в разрядке. В заготовленном романтическом сценарии две темы ещё остались не зачёркнуты её выходками: призыв вернуться на родину, чтобы повидать родителей (на друзей он не рассчитывал, у Джексон были только коллеги и бывшие, не стоившие её внимания), и предложить пожить вместе, также как и решить всё между ними окончательно, будучи уже давно немолодыми горячими головами, полными сумасшедших идей и разрываемыми надвое жаждой новых впечатлений с риском угрозы собственному психофизическому здоровью. Как взрослые. Без проявлений характера как одной, так и другой стороны. С мудростью и прилежностью. Но жизненный опыт подсказывал не медлить с зачёркиванием и этих пунктов. Ему надо примириться с тем, что разговор о родителях всколыхнёт давно зажившую рану бросившего её отца и хворающую от астении мать, а невинная, в его случае, даже жалкая, просьба посетить одну старую, но знакомую квартиру поднимет его на смех. Он так и представил, как она обзовёт его безынициативным идеалистом и обязательно хохотнёт. Осознавая, что это будет весьма обидно и унизительно для него, но всё равно хохотнёт. Из-за того, что выпила. Из-за того что ей наплевать. И когда она ушла, прикрывшись надобностью опорожнить уже мочевой пузырь, особо не стесняясь выражений в пьяной дымке, он впервые, сидя за чистейшим столом с канделябром на две ароматические свечи, тяжело вздохнул и унял дрожь. Закрыл глаза — покрасневшие слёзные мешки не прекращали оплакивать безысходность положения — и вынул из кармана купленную несколько дней назад коробочку из ювелирного. Круглую, сиреневую, шершавую. С любопытством, словно впервые, он поддел её большим пальцем. Внутри лежали ключи: от его дома в Мельбурне, от личного автомобиля и квартирки в Бухте Элизабет. Последнюю он выкупил, чтобы периодически скрываться за её дверями, гладить кольцо на безымянном пальце, больше воображать, чем чувствовать себя неодиноким. Бутылка крепкого помогала действеннее всего. Тогда он чуял её парфюм, слышал её голос и даже ощущал присутствие. Дома впитывали людскую энергетику и долго хранили в себе даже после того, как жильцы покидали их стены. Часто голова болела, вспоминая отголоски ссор, часто голова пустела, вспоминая обрывки любовной близости. Музыка, возня и разговоры на датском отвлекали от сосредоточенной траты времени на самогрызение, самоуничтожение кусачим прошлым. Но он был им признателен, захлопнул коробочку и спрятал во внутренний карман пиджака. Давно пора было покончить с этой привычкой. Он разглядывал пары за соседними столиками, светлокожих белокурых датчан, пришедших сюда в поисках утраченной гармонии. Многие, он был готов поспорить, очень многие признались в чувствах и отводили половинок в дворец семьесочетания или в церкви, напуганные кошмарными последствиями вируса в городе. Инстинктивная потребность восстановить численность. Это природа. Видимо, на зов воссоединения с кем-либо, обретения смысла жизни, отреагировал и он: унять огонь внутри или, наоборот, разжечь его в пустой поленнице. Телефон зазвонил так внезапно, что Аркадиус какое-то время пропускал мимо ушей знакомую мелодию. Второй раз за текущее расследование ему звонила бывшая жена. В первый раз отвлекла его у входа в ворота «ГеоФарм», взволнованного столь «интимным» розыском с Парной, ещё воодушевлённого, полного планов и идей, с каждым днём непременно отвергаемых и предаваемых забвению. Вычёркиванию из записной книжки «как охмурить Парну и не навлечь на себя её гнев». Завёл он книжку сразу после одного вечера в Соронге, когда заявился к ней с шампанским и воспользовался привычными и избитыми методами любителя развлечься анатомической стыковкой. Теми методами, которые применять к Парне Пете Джексон было не просто недостойно, при ней о таком даже думать было оскорбительно. И она всецело дала ему понять, что «обычной сиднейской цыпочкой» не была никогда. Просто он не изменился. И это ничего, что постоянные стрессы лишили его половой жизни, и полноценным сексом он занимался в последний раз в прошлом году. Желания сильнее нас самих, и если бы она согласилась, то удовлетворить её уж точно бы сумел: имелся опыт. И вдруг он задумался над тем, если бы она взаправду поддалась на постыдный флирт, бессовестные приставания. Нет, не над риском заразиться от неё неизведанной и страшной болячкой. Не о том, чем сулил банойский вирус и интрижка с Логаном. Задумался над тем, удовлетворил бы он свои хотелки. Если бы она так быстро поддалась, — неудивительно для её отчаянного и изнурённого состояния, в общем-то, ведь он выкатил обаяние в подгаданный момент, — он полюбил бы её так, как сейчас? Через отказы, через строптивое поведение, грубость, жестокость, безразличие и пренебрежение? Ему показалось, что нет. И за это он был также ей благодарен. За осознание ещё одного чувства, порождаемого многогранной любовью. — Et in Arcadia ego[3] (и в Аркадии я). Тягостное смирение. Он взял трубку и с той же внимательностью, когда влюбился в неё много лет назад, с открытым ртом, слушал новости жены и задавал интересующие вопросы. Узнал о последних событиях, планах, посочувствовал неудачам и несчастьям (она даже не напомнила ему о недобросовестных выплатах алиментов), и порадовался за успехи Петы, ожидающей возвращения домой «потерянного папочки». Когда к телефону позвали дочурку, слёзы, в несвойственном для мужчин количестве, у него всё-таки пошли, и он воспользовался салфетками, сложенными здесь лебедем. В тот миг он понял, как ошибался и как сильно захотел вернуться домой. К ним. Попрощавшись с душевными обещаниями, он замер, успокаивая неровное дыхание как можно естественнее. Спустя несколько минут изо рта вырвалось: — Как, наверное, было бы глупо показать её своей дочери! Разговаривающий сам с собой мужчина не привлёк ничьё внимание. Левее от стен, где выгравировали тех же, что с рядом с картушем, распрекрасных женщин с прямыми развевающимися волосами и платьями, все в цветах, появилась та, с которой дыхание ровным не становилась ни на секунду. Но на этот раз экстаз куда-то ушёл, — вместе со стрессом, наверное, залез в один из чемоданов — и осталось рассеянное любование. Очаровательная женщина, как и картины неизвестных здесь художников с большим количеством деталей. Даже очень. Пожалуй, именно с этого расстояния ею и надо любоваться. — Представляешь, мне пришлось платье целиком снимать, чтобы помочиться! Целиком! Кад учтиво прижал указательный палец к губам, призывая к тишине, но Парна отмахнулась тем, что английский здесь всё равно не знают. В таком случае, что же о них вокруг шептали датчане? Неприятная оборотная сторона. Каждая выпитая бутылочка мутила камни цитрина в глазах, каждый пустой сосуд тянул пухлые потрескавшиеся губы в стороны в улыбке широкой, вызывающей, расположенной к флирту, рисовал в её притягательной мимике наливающиеся щёчки. Теперь она точно позволила бы притрагиваться к её телу. Судьба, ты мерзость! Судьба, ты презренная сука! Эта женщина сейчас находилась в «форме», которую старательно придавал ей Кад в течение месяца. Она добровольно влила в себя «развязность» и только ждала, пока мужчина напротив, её спутник и бывший любовник поймёт намёк на то, что его крайняя роль способна вновь стать действующей. Но они беседовали. Он держал её рассудительность в относительном порядке, кинул на обсуждение игру, в которой следовало озвучить на первый взгляд неприметные признаки в различных предметах и явлениях. Из разряда не распространённых, характерных для образа мышления преступников. Именно рассмотрев ситуацию под неестественным углом и предложив точку зрения обратную привычной, можно понять «их» мозг. К примеру, что означал для обывателей магазин самообслуживания? Простор, выбор продуктов, яркое освещение и громкая заводная музыка, толкающая посетителей к кассам с полными корзинками? Верно? Верно. С позиции злоумышленника и соответственно менее предсказуемой магазин представлял собой незапертые склады и сравнительно лёгкий способ совершить кражу в ночное время суток, если сонного охранника соблазнить харизмой или применить физическую силу. Подключив к игре Парну и разогревая её, он начал с известного, простого: — Штат Виктория. — Кад прежде всосал желейные водоросли, растаявшие у него во рту и сказал, что больше всего эта «странь» походила на рыбу. Символично. — Не шутишь?! — Она положила в рот «сырный сухарь». — Естественно, ты, Аркадиус, скалы «Свинка с поросятами[4]», и, пожалуй… Эм, пляжи и проклятая долина Ярра с винодельнями! — плавной заплетающейся вереницей вырвались пьяные слова. — Это распространённые. Теперь, наоборот. — Он покрутил ладонь против часовой. — Кстати, и себя я бы тоже вычеркнул, но лесть засчитана. — Он погладил галстук. Действие это Парна «проглотила», облизнувшись. — Хм. — В задумчивости она потёрла подбородок. — Футбольная лига, зоопарк. Горнолыжный курорт… — по-датски неразборчиво и лениво произнесла она, напомнив об обширном диалекте, до которого ни она, ни любая другая уважающая себя австралийская женщина старалась не опускаться. — Какого чёрта я не вспомнила о нём раньше?! — Эх, Викторианские Альпы, — прошипел он. — С ними связана одна очень занятная история. — Ты что, там не был что-ли ни разу? Некоторые сиднейцы готовы потеть в автомобиле по восемь часов, чтобы покататься на лыжах. — Да нет, был. Однажды. — Тогда к чему вся эта лажа с «увидеть снег»?! — Она не без причины. — По другую сторону стола глубоко вдохнули и сложили руки, и в результате поднявшаяся женская грудь притянула внимательный взгляд Када, потерявшего на мгновение мысль. Нарочито-сердитое покашливание бестактно дало понять о подобии заинтересованности Парны. — Для того, чтобы увидеть и прочувствовать зиму во всех смыслах, следует ехать в сезон, в июль–август, подумала семья Паркс. Но беда в том, что так подумала едва ли не каждая семья в Виктории, и несколько раз мы сталкивались с проблемой жилья. Когда же мы забронировали его заранее и прикупили снаряжение, то в первый раз у нас сломалась машина, а в другой — ремонтировали шоссе. — Тебя послушай, так твоя семья похоже слыла едва ли не самой неудачливой в городе или штате. — Парна звонко опустила на стол выпитую бутылочку. — Может быть. Но в тот единственный раз, когда я попал на гору Хотэм, я как-то… разочаровался, — в медленно затихающем голосе слушательница распознала искренность, но произносил слова Кад словно очень далеко, на другом континенте, на той самой горе, горькие воспоминания о которой пробудились с новой силой. — Я не увидел сугробов, в которых мог поваляться, только грязь и пробивающуюся зелень травы да листьев. Я застал горы в не совсем подходящую погоду. Тогда была аномально жаркая зима, пожары губили лес и посевы, не как в восемьдесят третьем, конечно, но вполне ощутимо для подростка. И я довольно надолго потерял смысл исполнять свою маленькую мечту. Как ты понимаешь, потом я переехал, поступил на службу, завёл семью, а времени так и выделил. Не хотел его выделять, точнее. — Он огляделся и нашёл глазами окно. — Но вот с недавних пор я понял, что поступал неверно. В паутине такие чудесные снимки зимних улиц Дании… — Ну, успехов, я не планирую оставаться в городе так долго. Слышала, зима тут крайне мягкая и неустойчивая. — Щёлкнула пальцем. — Вот тебе и не распространённый признак для, казалось бы, слишком северных земель. — Умница. Ловко вернулась к нашей игре. Полярные мысли в каждой области непременно снабдят тебя новыми и порой неожиданными подробностями, с которыми можно будет делать новые выводы и быстро. — Кад указательным пальцем постучал по подбородку. — Следующее слово — семья. — Поддержка, душащая любовь, ссоры по любому поводу. — Ну, на самом деле всё не так печально. — Ты мои или свои версии хочешь услышать?! — Уоли в извиняющемся жесте приложил ладошку к губам и кивнул. — Что ж, остались менее очевидные. Это даже проще. Бессчётные обязанности, связывающая по рукам и ногам отчётность и, наверное, безысходность. — Махнула рукой подчёркнуто-безразлично, от которого Каду стало столь неловко, что он поёрзал на сверхмягкой сидушке. — Почему?! — Невозможность выбрать. Мы с детства тычем на понравившееся мороженое, тянем за руку понравившегося мальчишку, выбираем занятие по жизни, но вот наши мамки с папкой остаются нетронутыми. Может, ты и начнёшь твердить мне эту чушь про «мы все выбираем свою судьбу» и наверху действительно есть кто-то или что-то, вселяющийся в некую беременную по непонятным мне признакам, но я предпочитаю этому не верить. Мне было достаточно несправедливости, чтобы идти ей наперекор, пойти в полицию. И, как видишь, ни хрена мне не удалось: в мире пока ещё несметная прорва засранцев бегает, хотя должна быть за решёткой! — Ты в этом уверена? — Совершенно-блядь-точно! — Как жаль, что я не захватил с собой статистику убойного отдела, где чёрным по белому обозначен почти нескончаемый список засранцев, благодаря тебе получивших по заслугам. — Бездарная капля в вонючем криминальном море. — Такие капли и составляют море и очищают его. Вряд ли именно я должен убеждать тебя в том, что ты, Парна, и так понимаешь. Твою незаменимую роль. — Небрежно прикрывая глаза одной ладонью, она покрутила другой, в её манере как можно вежливо предлагая собеседнику заткнуться и переходить на другую тему. — Ладно. Харон. — Шутишь, да? — Он посмотрел на неё с надеждой, передавая смысл не вербально. — Харон, значит. Ты имеешь в виду обоссанного лодочника или обоссанного придурка, что взял себе его имя? — Аркадиус покачал головой из стороны в стороны, словно раздумывая, но противно улыбнулся, сморщив нос, и оставил Джексон догадаться самостоятельно. — Одинокий, обречённый на труд, не щадящий сил, самоотверженный. И печальный, — весьма быстро придумала она эпитеты для своего «тормозостояния». — Сложно сказать, насколько ты охарактеризовала его… — Харон, который наш, ненаглядный, видимо поэтому и уехал. Его грызла вина за то происшествие на катере, и он уехал подальше, туда, где мог погрузиться во что-то с головой. Глушить трудом страх или… раскаиваться. Удивительно, что он, запуганный погибшими по его вине подростками, присоединился к «криминальной банде». — Она затихла и выглядела довольно трезвой, хотя цветных бутылочек осталось мало, ровно как и съеденных с большим аппетитом молекулярных изысков. Насыщала кухня очень слабо, поэтому у Када вот-вот должен был начаться неугомонный бунт полупустого желудка. Зато для нетрезвой элиты лучшей закуски было не найти: разнообразная, не обременяющая желудок и тем самым допускающая скорейшее пагубно-замедляющее воздействие на мозг. — Он искал себя. И они его, одинокую индивидуальность, приютили. — Хах, не верю, что этому хериле нужна опека. Он же вырос в прекрасной полноценной семье! С озером под окном и поцелуями матери на щеке перед сном. Если не откровеннее. — Она выпила нечто прозрачное — ром или текилу. — Он рос без отца. — Уоли осушил бокал воды, так и не притронувшись больше к шампанскому с резиновой крышкой на горлышке. — А полгода назад так он вообще… — Я тоже выросла без него. — Тогда, думаю, ты ответила на свой вопрос. — Я не требую опеки, Аркадиус. Он вспомнил о том, как ей всегда было сложно находиться одной. Как даже случайные связи приносили ей радость. И покатал по зубам языком, мирясь с её историями о труде телохранителем. Как в недавних плавных разговорах о снегах севера и самумах пустынь она мимоходом упоминала и о своих романах. Сейчас она, конечно, стыдилась того, что слухи вокруг пару раз обращались неопровержимым фактом, но она была привлекательна, её наниматель — тоже. Роль не последнюю в принятиях столь поспешных решений играл и алкоголь. Одна ночь интрижки не возбранялась, не приравнивалась к чему-то неприличному по их мировоззрениям. Сразу после этих откровений он внутри покраснел припоминая свои мимолётные связи, закончившиеся ничем. Её же пока устраивала любовная энтропия, а он со своей вдумчивой семейной жизнью был явно лишним. — Парна. Следующее слово.  — Стало быть, теперь Я? — местоимение, затрагивающее её личность произнесла с горячностью, «с большой буквы». Интонация сочетала в себе как недовольство в обращении к ней любимой, так и гордость от участия в игре. — Привлекательная, несгибаемая, самодостаточная. — Последний сосуд с выпивкой шёл трудно. Она посасывала его младенцем из материнской груди. — Ранимая, влюбчивая, эксцентричная. — О, вот как ты заговорил. Не боишься оказаться неправым? — Ничуть. — Как мило. Кад. — Она подавилась выпивкой. — Считаешь, у зассанца тоже есть слабости, оправдывающие гнусь? — Ты знаешь его гораздо лучше меня. И ответ находится в тебе. Это я и пытаюсь всё время тебе внушить. Кстати… Рядом за столиком писклявые визги возвестили о каком-то неожиданном напополам с отрадном событии. Предложение помолвки. Типичная бархатная коробочка сопутствовала ей и вызвала реакцию Парны Джексон, задолго до этого застолбившей позицию критика в таких ситуациях: — Пфеф, — странным шлёпаньем губами выразила своё отношение. — Надеюсь, ты не затащил меня сюда ради того же… — последние слоги потерялись ещё в горле, и оба замолкли. «А я бы согласилась?» Озадаченно, с глубоким вдохом оставила воздух внутри в испуге. Замерла ненадолго, схватилась за голову, будто унимая возникшую боль. Задрожали пальцы, которые она сжала в кулак и опустила на колени, впившись взглядом перед собой. На того, кто неким мистическим образом наводнил мыслями разум об их общем прошлом, о молодых летах через фильтр ясного дня: сплошь однотипно-счастливых и беззаботных, как на свадебных фотосессиях. Знакомство, которому оба сперва не придавали значения, а Парна к тому же посчитала наивность Аркадиуса смешным; первое дело с поехавшим от горя парнем, угрожающим врачам бутафорским пистолетом; дежурства, со временем превратившиеся в тайные свидания и всё чаще склоняющие с вертикальных ухаживаний к горизонтальным, неудобным, но приятно-рисковым, с использованием подручных средств. Среди утопии отношений не промелькнуло и пятнышка ссор, размолвок или недопонимания. Они стёрлись как будто и не существовали вовсе. И это пугало. Как пугало и то, что цепочка воспоминаний тянулась одна за одной, грозясь не кончаться. Парна сделала несколько волнительных вдохов-выдохов, коря себя за неспособность воспротивиться эмоциональному туману. Столь же внезапно, петляя в прошлом, она зацепилась за мелочи вроде полицейской дубинки, арсенала, орудий влияния и воздействия, кои были спутниками Парны всю жизнь, когда её сухопарую фигурку не воспринимали всерьёз. Она вспомнила подонков, подхалимов, предателей, всех преступников, ставших смыслом её борьбы, её мотивацией, гневом — и картинно-счастливая круговерть стала обычной чернотой, которая сменилась золотым светом, стоило Парне открыть глаза. Уоли уловил её волнение, и что-то внутри у него растопилось. Не так много на его опыте гипнолога случалось прецедентов, чтобы сказать наверняка, успешно ли он осуществил внушение. Но он очень старался и, судя по всему, преуспел, раз присутствие любимой стало намного более зыбким понятием, нежели минуту назад, когда она точно сидела напротив. Он мог польстить словами «ты достойна самого лучшего, Парна», закрепить далеко не совестливый стимул… но всего лишь побеспокоился, произнеся вслух — вместо задуманного — любимое после своего имя. — Я в порядке. Это всё млядский алкоголь. Скоро пройдёт. Враньё. Прокашлялся и живо пересмотрел своё решение в отношении неё. Теперь пальцы задрожали у него, схватились за мягкую ткань золотистой скатерти. Поспешно ли отказался от своих намерений? Нет. Если она нашла в себе силы противостоять внушению, значит, ей это не нужно, не стоило вообще встревать в чувства, где для него выделено едва ли больше места, чем для какого-либо другого мужчины в её жизни. — Тогда тебе лучше не стоит налегать. Будут проблемы как со сном, так и сновидениями… Кстати говоря, как твои успехи с последними? Я всё хотел выпытать у тебя подробности, — поинтересовался столь непринуждённо, поверив в плавность смены темы. Она ведь сходилась с кем-то, с «ним», даже во снах. Она ненавидела одиночество, ибо слишком давно повязалась с ним даже в окружении людей. — Пойдём лучше потанцуем. — «Тебе уж точно не нужно знать. Хватит признаний на вечер. Даже напившись до «состояния нестояния», не буду выкладывать свою тайну». — Надо бы растрястись, иначе совсем «заплыву».– Резко встала и тут же пожалела — каблук на новых туфлях снова подвёл, и она едва не упала, но удержалась на месте, когда схватилась за высокую спинку стула. Аркадиус схожим по скорости движением подскочил к спутнице и отвёл к свободному пространству между столов. Никто почему-то не отваживался танцевать под фоновую музыку, исполняемую вживую. В этот раз играл один саксофон, но под те мелодии, что в головах играли чётче и пронзительнее, легче было настроиться на собственный темп. Она положила одну руку на его плечо, другую — поместила ему в ладонь. Парна была слишком неустойчивой и оттого цеплялась за Аркадиуса на пределе своих сил, доставляя ему массу неудобств. Они выглядели ослепительно, но видимое равнодушное лицо пьяной женщины и весьма заметно омрачённый мужчина вынуждали скривить губы и усомниться в том, что существовали пары образцовые. — Почему ты таишь свои сны? Уоли убрал руку с талии партнёрши по танцу и дал понять, что собирался покрутить её. Она с робкой сопротивляемостью поддалась и после оборота упала ему в объятия. Если бы на их памяти проходили выпускные с пьяными школьницами и чуть менее пьяными кавалерами, то живо бы окунулись в эти деньки, полные как веселья, так и необдуманных, часто заканчивающихся чем-то неприятным, поступков. Однако в случае Аркадиуса всё происходило до скуки по-деловому, а Парна так и не доучилась в старшей школе. Зато оба вспомнили комедийные фильмы и поджали в застенчивости губы: как правило, из возникшей неловкости персонажи уходили поцелуем. — Потому что они слишком жестоки, — соврала первое, и по совместительству самое толковое, что пришло в залитую алкоголем голову за доли секунд. Она сократила расстояние между партнёром по танцу и собой и, наконец, ощутила желаемую опору. Музыка лилась плавно, мелодично шумела, резко меняла ритмику, обладала успокаивающим воздействием. Они кружились медленно, также медленно, верно, совершала оборот Земля вокруг Солнца. Парна глубоко дышала, вдыхала аромат мужского беспокойства, перебирала пальцами мягкий хлопок, ещё в магазине притянувший магнитом. Вид примерного франта в дорогом костюме портил шрам, коричной выпуклой полосой выделявшийся на шее. Парна помнила, как целовала его и заверяла, что он исчезнет, а Кад со смехом отвечал, что придётся смириться с изъяном в идеальном теле. Но она замечала, часто замечала, как тот разглядывал его, яркую метку риска работы в структурах, вспоминал окутавший его тогда страх. Теперь рубец будто бы выглядел хуже прошлых лет. Будто её словесные заверения действительно могли положительно сказаться, будь она с ним до сих пор. Или чуть дольше того срока, что был им отведён. Она моргнула, тем самым сбросив наваждения прошлого, прижалась своей щекой к его — размер каблука выровнял их рост — потёрлась, не выказывая никаких возражений из-за их небритости и снова запечатлела поцелуй. У уха и ещё один, ближе к губам. Влажный, даже мокрый. С непонятной целью. Голова пустела от выгнанных мыслей, тело горело в участившемся кровотоке и сердцебиении, а ноги едва держали и стремились охватить бёдра партнёра — нехитрый набор симптомов, обещавший весёлую ночку, а отсутствие как доводов, так и сил в споре за получение удовольствия выступали веским аргументом против неприступности Парны, утверждавшей до этого свою неподверженность обаянию Када. Но сейчас она была пьяна, а он элегантен и долгое время склонял к сближению. Показательнее момента просто не было! Отключились логические механизмы обработки информации, прямо как в гипнозе. «Нравится-не нравится» — вот новый способ определять для себя поведение. Сейчас её прельщала свобода выпустить сдерживаемые чувствования и поддаться им, бесцеремонно атаковавшим её ещё перед сном, подсовывая постыдный очкастый суррогат. Фантазии о Логане Картере уступили перед кем-то ближе расположенным. Но мыслями объект её страсти был далеко, и пока тело кружилось в танце, голова занималась раздумьями. Её слова встрепенули естество, отвлекли от суеты мира, заставили задуматься. Какой смысл в себе содержали «зря мы друг другу изменяли»? Первым на ум пришло сожаление, досадная горесть за упущенное их счастье. Однако вероятнее было другое, более глубокое значение, а он понял его своей тугоумной башкой только сейчас, в романтический для них — и во многом по его инициативе — вечер, в момент, когда едва не допустил роковую ошибку. Она обязана быть с «ним» и ни в коем случае Аркадиус не должен вмешиваться. Они зря друг другу изменяли и этому не стоит повторяться. Правда жизни преодолела ткань реальности и шепнула на ухо простую истину, горькую, с которой трудно смириться (труднее чем со шрамом, навсегда оставшимся напоминанием о собственной невнимательности, едва не стоившей жизни). Не «если любишь — отпусти», а «если понимаешь её стремления– позволь их исполнить». Кажется, это и называлось настоящей любовью, и эгоистичный порыв завладеть женщиной уступил пожеланию счастья. Да, без неё он не спал, страдал, что равноценно состоянию сильного алкогольного опьянения, и занимался самобичеванием, но он жил, старался жить, и завёл семью, со временем ставшую ширмой для его истинных мечтаний. Доказательством для осмелившихся причислить его к несчастным. Быть может, посмотрев на это под другим углом, он даже нашёл в жене утешение. А как же малышка Пета? Она росла и радовала глаз, постоянно спала клубочком на боку в обнимку с той деревянной поделкой, что они вместе сделали на заднем дворе из оструганных веток, а Аркадиус об этом и думать забыл; примерно училась, радостно прыгала и трясла дневником с высшей оценкой. Она старалась ради отца, ради него. Запоздалое понимание пробудило в его сердце за долгое время намерение увидеться с семьёй, с дочерью, несправедливо оставленной ради женщины, носившей её имя. Его любовь всё время была жалким подлогом. Маленькая Пета была призвана спасать его от уныния, от необходимости горевать по упущенному прошлому, заменяла нежность. Изначально приговорив её к этой вероломной роли, он много лет отказывался замечать похолодание к созданной идиллии, преуменьшил значение семьи, чувств к жене и даже вершине их выражения, их плоду, кучерявому чаду, беспокоящемуся день ото дня в отсутствии папы. И размышления над этим убавили в решимости притворяться тем Парксом, которого они с Джексон знали несколько лет назад. «Что?!» Мозг забыл про существование мыслительных процессов после третьего алкобутыля и смог лишь ёмко и громко изуммться. Нейтральный тон, каменная мимика, недрогнувшая при кротком поцелуе и нежнейшем прикосновении. Её поцелуе и прикосновении. — Кад, — позвал шёпот, вырвав его из загадочного молчания и безразличия, когда мелодия затихла. — Да, Парна? — без интереса спросил он и самозабвенно продолжал переставлять ноги рядом с её, замыкая без конца неровную окружность по золотому узорному полу. «ЧТО?!» Она часто заморгала и даже немного отклонила голову назад. Остановила уже бессмысленное кружение, повернула его лицо к себе и всё никак не могла свыкнуться с реальностью. Даже здравомыслие вернулось. «Я больше его не привлекаю? Что произошло?» — Что случилось, Кад? Ты… вообще здоров? Прямолинейный, лишённый приличия вопрос обидел. Да, несложно понять, почему тебе высказали подобное обвинение в безответности, нет, лучше сказать, в не пользовании ситуацией, когда давно, очень давно оберегаемая в сердце женщина вдруг дала прозрачный намёк отправиться в постель или куда бы вы там ни пошли. Она согласится на любой вариант, ты знал. Даже в здешнем туалете. Негигиенично и без удобства, но что поделаешь?! Часто ли мы отвергаем женщину, ради которой теряли голову и готовы на всё?! Проблема в другом. Ты вёл себя всё это время так, словно ждал этого момента, оделся, создал атмосферу и подготовил речь, был полон решимости, пока она перед глотком антитрезвости не отрезала «Кад, отвали на хер со своей любовью, ты мне не нужен». И сразу вновь возвелась стена, которую ты рушил долгие годы, пока не пришёл к ней с открытым сердцем, с открытой душой, с намерениями чистыми, как и при первой встрече. Наивными. И пришлось снова ограждаться. От боли, унижения, разочарования. Последнее имело свойство не отпускать никогда, равно как и другие. Можно даже забыть причину, но боль оставалась. И ты не хотел вновь потратить годы на её усмирение. — Я в относительном порядке, — сказал сонно, сомнамбулой на успокоительном — Просто я… повзрослел. Парна опять приоткрыла рот. Неестественно, нелепо, как впервые попробовавшая наркотики. Причина, которой он прикрыл безразличие, конечно же, представляла собой нечто невразумительное и несуразное для пьяного человека. Но что-то всё-таки осадило её начать перепалку с выяснением подробностей загадочного поведения и вернуться к столу. Все необычной формы блюда уже были съедены, осталось только что-то решить с шампанским, олицетворяющим тот же шик и лоск, что в ценах и на их нарядах, а также дождаться счёта в самой «подмазывающейся» обложке, просящей чаевые. Ведь если кошельки позволяли себе насытить желудки владельцев в таком месте, то и лишние мотивационные не выпросить просто непозволительно. — То есть ты нынче настолько состоятельный, Аркадиус, — вопросительная интонация была призрачной в её голосе. — В последний раз, когда мы не могли оплатить квартиру, ты вынужден был ходить в расходящихся штанах, — с колкостью вспомнила Парна и подпёрла подбородок скрещёнными пальцами. Локти на столе в этот раз её смущать перестали. — Имея остатки скромного приличия и благородной порядочности, отвечу, что могу себе позволить данный пышный вечер. — Паркс однако умолчал о том, что один единственный раз в год или за жизнь, но мимикой постарался не выдать себя. Впрочем, и потерявшая цепкость внимания пьяная женщина не проявила реакции. — И надеюсь, должность старшего сержанта позволит и дальше наслаждаться кухней в подобных заведениях, — замаскированный манерами гнев и расстройство подняли Уоли из-за стола. — Извинишь меня? — Он вышел в направлении того места, где Парна снимала платье и где по его ранним предположениям можно было урвать любви, будь он малость нетрезвым. О том, как бы это было бы мерзко, он начал задумываться уже внутри уборной, пусть внешне и напоминающей дворец. В женской голове было на удивление пусто. Как после душа в отеле. Постоянные её спутники — гнев, отмщение, раздражительность — вдруг решили её покинуть вместе с наставлениями психотерапевта Паркса, крайне болезненно отреагировавшего на её эгоистичные выпады в стиле «отвали», когда она была не в самом лучшем настроении. Расстроенная. После тех увиденных фотографий стремление найти Йерему заметно поубавилось. Когда он вернулся с более ясными мыслями, при взгляде на молчаливую и уставшую Парну Джексон желание поставить на стол сиреневую коробочку, задействовать помещённый ранее во время гипноза якорь и посмотреть на реакцию внутри уже не скреблось, тем более не толкало простить все её резкие словечки и вновь наброситься со своими серьёзными намерениями, как по-лакейски унизительно делал весь прошедший месяц. И затем понял, что не такой горькой будет задумка вернуть их пышные наряды, чтобы они никогда не смели напоминать о вечере, на который он возлагал накопленные за несколько лет надежды. Расплатившись, Уоли не мог не положить ещё одну купюру за причинение беспокойства здешним посетителям и сотрудникам неподобающим поведением своей спутницы. Ему показалось, что покрасневшие изменившиеся лица вокруг были вызваны именно их выходками, а не действием алкогольных напитков. Белокожие — слишком неоднозначные. На улице, уступившей сумеркам, огорчённая поведением друг друга пара всё же взялась под руку: в Парксе кричала обходительность, Джексон же по-прежнему нуждалась в опоре. Как и всегда, тем не менее лелеющей убеждённость в самостоятельности. Частенько, в самом деле, одинокая она была полна энергии, но не в подобные сложные времена. Идти под занимающимся месяцем, к сожалению, на беззвёздном небе («очевидно, что все они остались в шампанском, да на платье») стало затруднительно уже после двадцати минут молчания, а частые остановки с выяснением того, подвернула ли в этот раз ногу Парна или это была кочка на тротуаре, только утроило непонятное рвение Паркса взять ситуацию в свои руки. Буквально. Он всучил ей, слегка ошеломлённой, в руки пакеты с их вещами и подхватил на руки; юбка платья свисала почти до земли. Парна только издала опасливый стон, а затем кокетливо хохотнула: — Куда ты меня тащишь, ночной обходительный похититель? — В парк. — Парна начала так громко смеяться, что прослушала всё что он ответил ей после. — Срежем через него, заодно прогуляемся в живописном месте. — Только сейчас поняла, как смешно это звучит: Парна в парке с Парксом на пару. — На неё набросилась такая приставучая смешинка, что не отпускала некоторое время, пока не упустила пакеты из рук, а Уоли не расценил это шансом отдохнуть поблизости. Ироничная омофония не вызвала у него даже улыбки. Он усадил любимую на самую обычную скамейку и пристроился рядом, отряхнув пакеты от грязи. — Здесь… красиво, — произнесла она одними губами, осматриваясь. Вытоптанная гравийная дорожка вела поперёк парка и делила его на две ровные травяные поляны с цветами и деревьями клёнов, ржавая листва которых, насколько могла судить Парна из-за редкого освещения, готова была в скором времени опасть и стать удобрением для здешней почвы. Ветер сновал между высыхающими ветками, исполняя интригующую партию умирающего лета. Августовская увертюра датского исполнения. Она прикрыла глаза. Здесь было очень романтично, жаль, что она не нашла в себе сил и желания признаться в этом. — Согласен. Я хотел погулять здесь. И погулял, когда возвращался от тебя из отеля. Подумал… — «что тихая ночная прогулка под месяцем настроит меня на любовный лад»; — что будет неплохо и тебе, — сухо закончил, расстроившись собственной отговоркой, и любезно предупредил: — Как отдохнёшь, скажи, и я донесу тебя до квартирки Пруденс. Произнесённая будто сварливым опекуном реплика выстроила новый барьер, через который общаться двоим было не под силу: он глушил звук. Парна не чувствовала себя утомлённой, скорее очень и очень вялой, но ещё понимающей, что отдых он устроил не из-за неё, а из-за собственной усталости, о которой тактично умолчал. Согласившись стать обузой ещё раз и подобрав пакеты, Парна с Кадом дошли с парой передышек, которые прекратились, стоило ей произнести на ушко кавалеру «ты замечательный», до виденных ранее частных домиков — в основном, белых или бежевых — с двускатными крышами и оказались у приземистой лестницы напротив отеля. Ныне лишённого большей части постояльцев, которые когда-нибудь, завидев старания горожан по украшению и возвращению Оденсе прежнего вида, вернутся в скандинавскую обитель сказочного спокойствия, где жил и творил Ганс Христиан Андерсен. Фрекен Хольк принимала друзей с пригорода и потому, довольно шустро выразив удивление и зависть нарядами своих квартирантов, провела в комнату и пожелала ночи полной покоя. Джексон расстегнула молнию на платье, вывернув руку до боли, спустила «купол» аккуратно на пол и скользнула в очередной раз в ванную. Умылась, не поверив в своё отражение, в магазине и парикмахерской ещё казавшееся приятным, сунула вздувшиеся ноги, — напомнившие ночку на каблуках после приземления в аэропорт, — под горячую струю и некоторое время повздыхала. «Вела ли я себя сегодня отвратительно?» Паркс, катая в голове схожий вопрос, расслабил галстук, снял пиджак, повесил роскошное женское платье на вешалку и устроился на кровати. Живот его по-голодному заурчал, и вернувшаяся в нижнем белье Парна предложила ему те самые, до сих пор не съеденные, зачерствевшие вкусняшки и потянулась за сумкой. Он с некоторой благодарностью погрыз рулетики и пару пирожных, успокоив желудок. Даже выдавил полуулыбку. — Может, для романтического ужина и нужно много градусов и мало калорий, но «молекулярия» твоя сказалась, скажем, не очень, — небрежно отчиталась Джексон повертев ладонью, и взгромоздилась на кровать. И хотя Аркадиус был в некоторой степени огорчён и обижен таким мнением, в той же степени был и согласен с тем, что возлагаемые на изыски надежды не сбылись, а только усугубили горькое послевкусие вечера. — Надо полагать, теперь это отучит меня от необдуманных и крайне невыгодных способов потратить сбережения. — Парна его ответ посчитала недостойным своего внимания и принялась усердно растирать ноги с глухим шипением. — Позволь мне. — Она озадачилась, но как только ощутила массажные движения рук на своих щиколотках, занемевших, закостеневших, то расслабилась на подушке и вытянулась. — О, Кад, я всего этого не заслуживаю, ты же знаешь. — Он сухо усмехнулся, но не ответил. Парна додумала за него: «Ему либо всегда радостно касаться меня своими пальчонками, либо «рыцарь» в нём не смел исчезнуть даже после моего «разящего копья отказа» в поединке. В таком случае, где же его боевой конь с попонами?» — смеющиеся мысли отразились лёгкой полуулыбкой. Сквозь тихие женские постанывания, значащие ни что иное, как постепенное избавление от напряжения, Аркадиус пребывал в убеждении, что вечер, хотя стоит сделать поправку на опустившуюся ночь, признаний ещё не закончен, и заговорить о чём-то личном, питая надежды на то, что в сонном сумбуре отравленного алкоголем мозга те вскоре забудутся, будет не лишним. И к общему разочарованию, вынул дело с истёкшим сроком давности: — У нас было куда больше прошлого, чем у кого бы то ни было, и я всегда смотрел на тебя и видел будущее. Ни с кем другим его не представлял. — Его не смутили гулкие разговоры на датском за стенкой. — Я не живу прошлым, Кад, — ожидаемо буркнула она и стала выводить рукой различные фигуры над собой. Был ли разговор ей интересен или нет, сложный вопрос. — Я его отпустила, ты же застрял в нём, как в грязи, это не даёт тебе развития, — умничала Джексон, притворяясь психологом лучше него. — Я видел в нём то, что стоило бы вернуть, превратить в судьбу. Я живу прошлым, так как оно создало плодородную почву для моих стремлений к счастью. Ты радовала меня, а в будущем, я надеялся, мы умножим всё хорошее, распрощавшись со всем иным, плохим. — Парна вспомнила подростковые мелодрамы, в которых всегда был подобный персонаж, утверждающий мракоразъедащий свет любви и обещающий отсутствие проблем. Кад в своё время был тем, кто создавал эти проблемы и нагонял мрак, так что она ему не поверила. «Снова холод, откуда у меня его так много?» — Совместный опыт позволил понять, без чего мы справимся, а от чего отказаться нет сил. — Красиво говоришь. — Не только. Ты же понимаешь, я завоевал сердце жены не просто харизмой, а подкреплял слова делом. — Разумеется, — выдавила с меньшей степенью уверенности, чем хотелось бы, после долгого молчания. Одёрнула ноги и с улыбкой похрустела суставами. Даже не поблагодарив за бесплатный сеанс оздоровительного массажа, исходя из забывчивости или безучастности, — предстояло только гадать — Парна села, перехватила трубочку с начинкой и надкусила с жадностью — фруктовая ваниль брызнула ей на грудину. Испачкавшаяся женщина указательным пальцем собрала каплю и облизнула. Аркадиус немыслимым образом сдержался в намерении опередить её. — Я вдруг вспомнил, — начал он задумчиво, — наш первый раз. — Парна уставилась на него с не меньшим размышлительским лицом, доела тонкую трубочку, размером с сигарету, снова облизнулась и издала смешок. — Да, точно! Пломбир растаял и упал прямо на меня. Вот же ж было холодно и обидно! — она посмеялась. — Но я подоспел вовремя, чтобы разгладить момент. — В итоге я «разгладила» тебя. — Парна ленно облокотилась на мягкое одеяло. — По постели. — Сложно сказать. — Он коснулся вспотевшего лба. — Боюсь преуменьшить, как сильно мне это понравилось. Как прекрасно пахла твоя шея, когда ты прильнула ко мне. Я сидел недвижимый и так боялся всё испортить, ты бы знала! — Почему? Всё же вышло вполне… нормально. Вроде. — Уоли чуть нахмурился. — Потому что ты была моей первой. — Она раскрыла глаза и чуть округлила рот. — Ты мне в этом не сознавался. — Выходит, лишь сейчас я решил, что время подходящее. Моя молодецкая страсть познать чужое тело, познать удовольствие вышла мне боком, и только спустя много лет я понял, что просто занимался самым обычным сексом, когда как с тобой испытал близость. И я искал второе, совсем не понимая, как трудно познать его с первой понравившейся встречной. Я скудоумил насколько это было возможным. — Его пристальный взгляд, призванный в дневное время суток убеждать и воздействовать без слов, в ночной пелене потерял свою власть, поэтому та, к которой обращались, бестревожно дышала. — Близость питается спонтанностью и искренностью, и только с тобой я мог раскрыться, только с тобой я был уязвим. У тебя, как я помню, я не… — Она помотала головой в согласии с продолжением его мысли и прилегла на другой бок, всё ещё располагая его фигурой в своём обозрении. Стыд она ощутила или неудобство, Аркадиус закрыл на это глаза. — Ты никогда не была простой, Парна. — Если бы ты пережил то же, что и я, не удивлялся бы. Типичное поведение эгоистки. За последнее время он привык к таким выпадам. Эгоист не чувствовал беды других и не придавал им значения. Как и в принципе всем людям. Важен только он, остальное — побочное. Парна не знала о Бухте Элизабет или расставании с женой и заслуживала как минимум пару пощёчин и долгие лекции по Кадографии. Он промолчал. Смысла продолжить диалог уже не было, а «записная книжка» обугливалась в пламени воображаемого костра уже несколько раз за этот вечер. К чёрту пустые разглагольствования о несправедливости правления метрополии, затронутые в допросе Линча-Майерса, всё пустое, настало время попрощаться. Он вдохнул, но успел произнести лишь шипящее начало, когда женский надменный голос, уступив искреннему и мягкому, перебил его: — Прости. Аркадиус поднялся и обошёл кровать, чтобы встретиться с её глазами в свете уличных фонарей, подглядывающих через окно. Пруденс Хольк, судя по отрывистым выученным местным прощаниям, провожала гостей. Сверчки и птицы молчали. Настал момент тишины, убеждающий влюблённых, что они единственные в этом мире. — Напротив, прощение должен попросить я. Мне не следовало всё это… — Следовало!.. — фраза была слишком отрывистой, но сонная Парна не нашла слов, которые бы гармонично сочетались с предыдущими и вместо этого выразила свои намерения действием: схватила Када за тёмный синий галстук, в ночном мраке окрасившийся в матовый чёрный, и намотала на палец, тем самым притянув поближе к себе. Он склонился. И тут же слова сошли с языка сами собой: — Это был роскошный вечер, но я не хочу говорить тебе, что тебя не заслуживаю и всё прочее, обыденное, или наоборот. — Во тьме она искала его глаза, но в падающем свете он был чёрным недвижимым манекеном и вызывал тревожное чувство, что своими выходками Парна действительно превратила его в истукана. — Я запуталась, Кад. Мне бывает тревожно и страшно, так что я не владею собой. Прости, — в шёпот облачилась речь постепенно. Она не увидела его улыбку. — В глуши саванн, вдали от шума городского, В конце отравленного горечностью лета Не убоимся тьмы и ропота людского: Ночь скроет нас, чай одного мы с нею цвета. За «чёрным пнём[5]» признаемся в любви И в свете звёзд друг другу посвящаться станем… Как он и ожидал, строптивая возлюбленная онемела, то же проклятие коснулось его, когда последние слова наивного романтика утонули в непроглядной мёртвой спирали, куда он отправился после обвиняющего «ты болен». Крик затихал, превращаясь в хрип, но романтик оставил в память о себе наскоро сочинённое стихотворение. — Покойной ночи, — принудительно попрощался Кад, однако не рассчитывая уходить. — Ты даже не поцелуешь меня? — Парна приподнялась. Так и зависнув над ней, он в темпе расстегнул пару пуговиц на рубашке и бляшку ремня. Возможность оказаться с Парной в постели Аркадиусу Уоли Парксу выпала во второй раз. _____________________________________________________________________________ [2] В архитектуре и декоративном искусстве — художественный мотив в виде обрамлённого завитками щита или полуразвёрнутого (часто с надорванными либо надрезанными краями) свитка, на котором помещают герб, эмблему или надпись (фр. cartouche — свёрток, кулёк). [3] Фраза без глагола допустима по правилам латинского языка. В выражении «я» изначально — смерть, которая обращается к смертным с напоминанием, что и в самом счастливом и беззаботном месте всех когда-нибудь ждёт неминуемый конец. Автор полагает, что вместо смерти может подойти любое другое негативное, трагическое явление. [4] Больше известные как «12 апостолов» (изменено в ХХ веке) — группа известняковых скал на побережье австралийского штата Виктория. Первоначально скал было девять. [5] Воображаемая точка, за которой «кончается цивилизация» (употребляется только в Австралии).