40 дней расследования. Одержимость

Утро судьбоносного дня, обещавшего безотлагательный отъезд в Орхус и Калуннборг началось как-то неоптимистично. Первым делом вызвал недоверие, последовательно перестастающий в опасение, поднявшийся холодный ветер. Со вчерашнего дня погода упрямо ухудшалась, и даже закрытое окно и надетый меховой жилет не давали необходимого тепла и уверенности. Парна позвонила Каду и снова разбудила его первой, в душе подавляя подогретые прошлым утром сомнения о его целомудрии и «Парноверности», так сказать. Он согласился встретиться в центре города, у городского транспортного терминала, и распределить между собой пути до предполагаемых мест укрывательства преступника. Закончив звонок, он даже не взглянул в окно на тот «стужадуй» из книг Кинга, зазывающего в своё морозное око свистящим шумом. С ночи все туристы и просто испуганные граждане сидели на чемоданах во всех портах и вокзалах Оденсе, греясь кто чем мог: кофтами, прижиманием друг к другу, чаем и кофе, ещё чем покрепче. Во многом разобщённую толпу объединяла надежда уехать, к утру сменившись разочарованием в один миг, стоило надписям на табло с временем рейсов сменится на «отменён». С севера, словно располагая данными о том, что в базу МОУП попал ещё один беглец, в слепом сочувствии налетел плотным покрывалом сильный ветер и стал преградой на пути и пассажирам, и следственным органам. Впрочем, последних оповестили заранее и даже прислали в подмогу агентов ЦРУ, не успевших попасть в черту города до буйства вируса, послужившего поводом перекрыть въезд. О чём Аркадиусу стало известно сразу после разговора с Парной, попутно ошеломив распоряжением как можно скорее возвратиться в Австралию за необходимостью проставить подписи на документах для повышения, потому как право МОУП вести расследование переняли американские коллеги, имеющие больше полномочий в отношении своего гражданина. Ослушаться указаний в преддверии повышения в звании — очень глупая затея, но Паркс какое-то время, стараясь обуздать мужество напополам с безрассудством, всё же поспорил с вышестоящим начальством, умолял и взывал к снисхождению. Чувствовалась с их стороны некая предубеждённость упразднить следственные дела. Группе Паркса же удалось продвинуться достаточно далеко в разоблачении и поимки Бэрристера, а попутно и Майерса, чтобы теперь отступать. Но опрокинутая перед окончанием звонка фраза начальника о давно переданных в соответствующие органы материалах и уликах, собранных благодаря их заслугам, вынудила засомневаться в своей полезности обществу. И скрепя сердце Уоли позвонил Парне ещё раз. Она негодовала. Если отрицающие возгласы, со временем перерастающие в непримирительные ругательства так можно назвать. В номер даже забежала обеспокоенная администратор поинтересоваться, всё ли иностранную фрекен устраивало в номере, не предполагая о каверзном разговоре по телефону. В конце концов, частично отказавшись следовать условленному плану, но всё-таки собраться вместе, Парна прилегла на кровати с датскими вкусняшками от Када, призванными покончить с плохим настроением и подавленностью ещё двое суток назад. На деле они пролежали в духоте и затвердели, так что смогли лишь только занять зубы, стучащие от злости. Медовые пирожные и шоколадное сдобное печенье кончилось ещё за двадцать минут до прихода Аркадиуса, и Джексон задумалась над тем, чем бы ещё заняться, чтобы запретить мыслям о Хароне овладеть ей. «Не тем, что первым лезет в голову. Это психопатический срыв и только. Ничего страшного. Но почему хочется повторить? Из-за правдивых ощущений? По сути, да». Парна не обнаружила ничего более интересно, кроме как смотреть в окно. Пейзаж заметно «опустел»: сотрудники кафе на открытом воздухе подсуетились сложить зонты, убрать или припереть к стенам домов столы и сидения, жителей не наблюдалось, машины на электрических двигателях ленно ползли по улицам, останавливаясь на красном сигнале светофора. Происходящее было похоже на пытку, и Джексон обрадовалась, впервые за утро, когда в дверь узнаваемыми четырьмя ударами постучал Кад. После окончания разговора его мысли не покидало «Hygge» — своеобразное обозначение уюта, гармонии, и спокойствия по-скандинавски. Северные народы интересно проводят время и живут счастливо, австралийские учёные отметили это ещё давно: не засиживались на работе, не гонялись за прибылью, проводили время в семье, с любимыми и обожали развлекаться, и развлекаться культурно, невзирая на льющийся шнапс и ликёр, как на средневековых пирах с громкой музыкой на многострунной цитре. Оный образ жизни, «Hygge», он хотел испытать на своей шкуре, планируя выпросить несколько дней отпуска у хмурого начальства, пока то насильно не отправило его домой, чей холод и нелюдимость ощущались гораздо сильнее северного ветра, дующего с пролива Каттегат. Испытать вместе с Парной. Нарисовалась проблемка, как же не только намекнуть об этом, но и убедить женщину, не уступающую в упрямстве самому Парксу. На всякий случай он заранее обеспокоился забронировать столик в «Кулинарной Алхимии», чем успокоил сердце и удвоил решимость. — Что нам теперь делать прикажешь? — Она сложила руки и свесила ноги с не застеленной кровати. — За себя скажу, что не собираюсь терять работу-смысл жизни. — Он потёр замёрзшие щёки и тоже скрестил руки на груди в оппонировании её смурному настрою. — Тогда оставайся здесь. Я отправляюсь одна. Без сомнений, она говорила серьёзно, без раздумий, с той же решимостью, сопровождавшей её по жизни в любых ситуациях. Изумляться и переспрашивать было излишне, посему причмокнув губами Уоли спросил по существу: — У тебя есть предложения как это провернуть? Потому что моё волшебство, кажется, иссякло. Его вид был в самом деле заинтересованным, и Парне нравилось то, что её выходки, не иначе как безрассудные, он поддерживал с маньячной верностью, бросая вызов самой Адель Гюго, влюблённой до беспамятства, принимал участие в авантюрах, далеко не поверхностно ознакомленный с их последствиями. «Тронутую поддерживал, только что сбежавшую из психодрома, лучше не стесняться в диагнозах. Однако признать это — уже оказаться на полпути к исцелению… И «он» тоже говорил нечто похожее, а я с недавних пор привыкла разделять своё «я» на две половины. Безумие, какое бы оно ни было, странное, щекочущее, так и подталкивающее обнаружить заветную дверь с надписью «истина». Подталкивало с удвоенной силой обговорить всё со специалистом. Так вот же он, психолог-криминалист, поди отличник, так чего я медлю? Расскажу о своих снах и спрошу, как действовать в ситуации, когда мой ярый враг вдруг превратился в любовника… и пойму, что это будет одной из самых бредовых идей. Я же сделаю ему больно». — Вроде как есть. Хитрость. Может, мне понадобятся твои навыки и без «магического порошка». Нужно посетить участок и прояснить дела с переводчиком. Как минимум. — Кад кивнул ей. — Ты поел что-нибудь? — «Настало моё время позаботиться о маленьком, лишённом дела вот-уже-скоро-старшем-сержанте». — Он повертел головой из стороны в сторону. — Найдём что-нибудь по пути, — опередил её и задал скорость шага в их предстоящей прогулке. Улица, из окна тёплого помещения кажущаяся довольно морозной, встретила порывами ветра, проникающего даже не сквозь одежду, сквозь тела, остужая все внутренности привыкших к жаре австралийцев. Даже Парна, имея за плечами долгий срок службы телохранительницей, и по этой причине достаточно много путешествовавшая по миру («куда меня только не просили сопровождать достопочтенные наниматели: в снежные и суровые Норвегию, Исландию и Канаду»), немного отвыкла от воздуха температурой ниже четырёх градусов Цельсия. Всё-таки не зря темнокожие проживают в удобстве на Экваторе и южнее. Стоит только взглянуть на Аркадиуса и удостовериться, что холод для него сопоставим с чумной лихорадкой. Четыре руки в перчатках, отозвавшиеся на датскую погоду сухостью и шелушением, он предложил смягчить кремом аккурат после того, как надломил свежеиспечённые круглые булочки с начинкой, обжигающие ладонь, втянул носом колечки жара-аромата и разобрался с каждой в два укуса. Продавец за стеклом цветастого фургончика позабавился, но голод диктовал Каду свои условия. Напоследок прихватив бутылку воды, он вернулся к ритмичному шагу вдоль прямых датских улиц, все неровности которых скрывались под слоями асфальта и каменной кладки. Если вообще были. Проходя мимо транспортного терминала, Джексон поджала губы в расстройстве и злости: из-за угрозы шторма все суда стояли на месте, а вылетевшая за границу пара самолётов стала единственной поднявшейся в воздух в тот день. Большинство уцелевших и способных передвигаться туристов, конечно же, покинуло проклятый Организацией город, оставшиеся перебрались в Зеландию («как же географически далеко поселилась её наследница!»), на соседний остров, для перевалочного пункта перед отправкой на родину. Места гипотетического укрывательства Харона застилала пелена плохой погоды, однако купленные на завтра билеты вселяли надежду на милость природы. Когда Паркс, всё ещё располагая почётом и некими правами среди местных полицейских, вместе со своей аннулированной начальством помощницей зашёл в участок, не подразумевающего искусственного освещения, их с радостной улыбкой встретил отдохнувший Эйнар Бенгстон. Вернул одороприбор с заранее внесёнными образцами Линча-Майерса и посочувствовал в отстранении от дела. Напоследок он не тая удивление обронил новость о выезде из столицы его доброй знакомой. Переводчиком он назвал её со значащим что угодно смехом, но уточнил, что она поможет лучше кого бы то ни было в Дании. «Загадочно». Хелла Амундсен-Иде набрала номер полицмейстера (как выяснилось позже, с редкой периодичностью она переводила для него специфичные книжки, что их и сблизило) через несколько минут и чуть ли не кричала на максимальной высоте своего голоса, обеспокоенная как обезумевшей погодой, так и слышимостью собеседника. За короткий разговор она предупредила об опоздании по причине особого режима движения на мосту Storebælt или Большой пояс и ограничения скорости. Она стояла в пробке и любовалась полем для гольфа, так что особенно не скучала. Но периодически всё же перезванивала, тем самым лукавя о смирении со своим одиночеством в автомобиле и незаинтересованности в просьбе следователей. Во всяком случае, её любопытство росло с каждой минутой, стоило Бенгстону посвятить в подробности. В моральной готовности Хеллы и мотивации можно было уже не сомневаться после пары другой звонков, когда вопросы сыпались не прекращаясь с нетерпеливым тоном. Почему-то напоследок, словно подобное происшествие имело место быть часто, сообщила страшную весть, особенно для датчан, — повреждение моста Малый пояс, ведущий к материковой части страны. Вроде как у одного из пришвартованных кораблей цепь не выдержала, и его течением прибило к опоре. «Похоже для того, чтобы я не натолкнулась на Харона, судьбина придумала множество шипов и преград. Или таким образом захотела утихомирить меня? Эх, знала бы ты, что даже при отсутствии шторма поездка в Орхус или Калуннборг могла ничего не дать: перед гражданской отсчитываться не будут и попросят не вмешиваться. Одна мысль о несамостоятельности меня с ума сводит, теперь это. Есть ли в произошедшем вина Организации?» Ожидание подруги Эйнар предложил скрасить обсуждением вчерашнего дня в его отсутствие да угостить горячим чаем или кофе, на что Кад без промедления согласился, так как по пути замёрз от слова очень. Освещение и обстановка кафетерия участка выглядели вполне по-ресторанному: художники и меблировщики постарались украсить всё так, чтобы при входе сотрудник преображался, увидев сочные цвета и изысканные формы. Над каждым углом помещения потрудилась настоящая творческая мастерская, придав особое настроение, но несомненно положительное. По сути, желающие подкрепиться каждый день имели возможность добавить красок в трудовую одноцветную рутину. Каждый, приходя из душного серебристо-голубого помещения с гулом компьютеров, остающимся в ушных раковинах до засыпания, в кричаще-оранжевый уголок с отделанными ковролином стенками, садился на стул с выгнутой спинкой за ромбовидный стол и моментально преображался, забывал об утомлении. «Не как у нас в Сиднее. Из серости в серость, чтобы никогда не отвлекаться и сохранять настрой, какой бы он ни был до этого. Радоваться в такой обстановке было нечему, но и справедливо сказать, гневаться — тоже не на что. Золотая середина?» Трио выбрало более деловой уголок, классический чёрно-белый с гармонией во всём: различные геометрические фигуры красовались на поверхностях с противоположным цветом. Другие два угла — деревянный «лофт» и белый «скандинавский» — на время стали объектами пристального внимания Парны, пока Аркадиус сухо отчитывался испано-итальянской речью с «приправой» из его любимой латыни. Во взаимно доброжелательном и затянувшемся диалоге мужчины обсудили настоящую личину Линча, его проделки и связь с Консорциумом. Джексон поглядывала на Бенгстона с предвкушениям, волнуясь, стуча ногой, ожидая, пока оба замолкнут, и выпалила о готовности воспользоваться услугой полицмейстера в осложнившейся ситуации. Стало немного стыдно из-за факта признания бескорыстия её ночной вылазки супротив людоедов, но удерживающая её цепь в Оденсе только усиливало желание оторваться, как и тому кораблю, которого унесло из порта прямо в опору моста, и попасть туда, где, она уповала, решатся все проблемы. «К нему». Эйнар Бенгстон нахмурился, поворчал («подобной реакции стоило ждать и бояться»), затем заулыбался. Отвёл в сторону, шутливо отсчитал и сказал, что обязательно поможет, только ему нужно дать время до завтра. Если дело, конечно же, подождёт. Для Джексон, лишённой полномочий изначально, перспектива осуществлять судопроизводство даже на незаконных основаниях, но с благороднейшей целью поймать бывшего «особиста» и вернуть обратно за решётку, а попутно и неблагодарнейшей, личной — разобраться в себе, толкнула сказать «да». Даже от радости вскричать и привлечь ненужное внимание. Датчане — народец по большинству тихий в трудовые часы. Чего нельзя было сказать об откликнувшейся на просьбу полицмейстера. В приземистой даме за сорок пять в длинном до щиколоток сером плаще и голубом шарфе угадывалась Хелла Амундсен-Иде. Она находилась в весьма приподнятом настроении, вынула наушники, длинными чёрными проводами затерявшиеся между расстёгнутыми пуговицами («вспоминая Паркса, можно предположить, что слушала классику: блаженные их лица как-то подозрительно похожи). Потрясла короткими влажными от дождя волосами охрового оттенка со светлыми прядями на кончиках и сняла верхнюю одежду. Загорелая кожа выделяла её от других датчан. Фру Амундсен-Иде пару секунд вслушивалась в неразличимый гомон сотрудников, вернувшихся с недавних пор к привычному трудовому графику, зажмурилась и пискляво-громко огласила о себе: — Дорогой мой полицмейстер, я приехала! Эйнар расстегнул верхнюю пуговицу на пиджаке и поспешил на зов, обнялся, о чём-то личном с искренней улыбкой неравнодушных друг к другу знакомых переговорил, сопроводил в свой кабинет и представил иностранным следователям, всё ещё цепляющимся за любые улики даже при потере полномочий. Парна цеплялась, а Кад вслед за ней, словно от неё зависела его жизнь. — Undskyld, jeg taler ikke engelsk (извините, я не говорю по-английски), — призналась она с полной разочарованности серьёзностью в голосе. А потом засмеялась. Противно, по-детски, не совсем шёл такой смех взрослой даме, создавшей образ способной помочь лучше кого угодно в стране. Теперь она виделась Каду и Парне не приземистой женщиной, а девочкой с гормональным нарушением. Не заметив по мимике и намёк на улыбку, которая бы подтверждала её умение шутить, она вдохнула. — Не поймите меня неправильно, я считаю долгом обмануть ожидания каждого иностранца. Вам удобно говорить по-английски, как мне передали? — Они кивнули. — Мы надеялись на эсперанто на самом деле. — О, «надеющийся язык», благородный, звучненький, но простите, я немного не по искусственным, отдаю предпочтеньице народным. Давайте я побуду «аллигатором[1]», так это у вас называется? — Кад и Парна покивали. — И поговорю на вашем языке. — Вообще мы рады, что вы знаете и греческий, и датский, очевидно. Ровно, как и английский, — Аркадиус немного растерялся в неловких предположениях, но Хелла быстро выручила его: — Я полиглот. — Бенгстон, кто из троих собравшихся за рабочим местом полицмейстера знал её, не округлил рот и не заулыбался. — Не бойтесь, я обычный человечек, главное, болтайте со мной побольше, чтоб я привыкла к звукам вашей речи. Я мастак больше в письменном языке, а в произношении частенько ошибаюсь. — Она тянула гласные и стопорилась на согласных звуках, что выдавало в ней носительницу датского, вокального языка. — Рада буду ответить на любые вопросики, выслушаю ваши просьбы и только затем позвоню вашей девчушке из Греции. — Джексон и Паркс посмотрели друг на друга. Если британские диалекты, а значит и австралийский — в мире называли помпезными со своеобразной манерой произношения, у этой дамы он звучал совершенно по-иному, ещё более помпезно, сказали бы они, но у обоих одновременно возникло в памяти более удачное слово — выкрутасный — и посмеялись. — Что не так? — поинтересовалась она, сразу же ища проблему в себе.  — Всё в порядке, фрекен Иде-Аму… — Лучше зовите по имени, фамилии я часто меняла. Четыре раза, если быть точной. В них целая история моей супружеской жизни. — С улыбкой узкое лицо её зарделось. Серёжки-палочки дрогнули. — От моей девичьей ничегошеньки не осталось, но вот фамилии текущего и прошлого мужа я ношу до сих пор, — с непонятной гордостью откровенничала она, прислушиваясь и присматриваясь к своим чернокожим собеседникам. Говорила она медленно, будто впервые выступала перед классом и жутко боялась осуждения. — Хорошо, Хелла, а давно вы обнаружили в себе способность к языкам? — учтиво полюбопытствовал Кад, засунув руки в карманы под серебристой кофтой. Его верность белым атласным рубашкам осталась в аэропорту Перта. — Я считаю это перед… пред…предра… — Предрассудками, наверное, — поправила её Джексон. — Да, благодарю вас. — Фру Амундсен-Иде поджала сухие губы, и её щёчные впадины дрогнули. Показалось, что она недовольна. — Многие считают обучение разным языкам досужей забавой, развлеченьицем для гениев, и хоть нас по миру может быть не очень много, всё это заслуга ленности.– Попривыкнув к английскому, она начала вспоминать менее распространённые слова. «Забавная техника у полиглотов. Или только у неё. Она видится мне заводным механизмом, которому нужно немного покрутить ручку, чтобы он действовал как надо». — Мне, например, было интересно изучать мирок вокруг себя. Родители с самого детства брали меня в плавание по проливу Каттегат с помещением всех скандинавских стран, и я всегда диву давалась, почему мы, живя так близенько, говорим на разных языках! И стремилась познать их, познать другой народец, но не отличавшийся от нашего. Затем перешла на языки других соседок, с юга, запада и востока. Я люблю флективные языки, а мэнский, валлийский и гэльский с их свободным построением предложений считаю своими любимчиками. И, о, Боже Милостивый, я нашла столько похожего с датским! — запищала восторженно и прочистила горло. — Я начинала с малого: брала учебник, затем переходила на литературу и кино, практиковалась в болталках с иностранцами, путешествовала, общалась вживую, флиртовала, шла под венец, ах. — Она прислонила ко лбу внешнюю сторону загорелой ладони, словно у неё закружилась голова. — Полиглоты — такие гурманы по части выбора партнёров, скажу я вам. Кстати, откуда вы? — Австралия, — ответили жители страны Оз в один голос и слегка растерялись. — О! Никогда не была так далёхонько. Но я даже пока не достигла Африканского континента, так что не скоро доберусь до ваших коренных языков. — Она махнула ладонью, как бы и обещая, и отмахиваясь от глупой затеи. — У вас есть цель выучить все языки мира? — Возможненько. Но первым делом индоевропейскую семью. Она мне больше импонирует. Мечта всегда должна быть в какой-то мере недосягаемой, но и дразняще свисающей с верхней полки, если меня понимаете. — «Очень символично для её маленького роста». Она показала улыбку губами, подведёнными вишнёвым. Столь тёмный цвет выставлял их тоньше, чем они есть. — Я хотела бы доказать миру, что давно мы были одним народцем, и напомнить о том, что в единстве — мы сильнее, а разделение — прямой путь к краху. В связи с чем тихонько пишу книжку и записываю, как многие лингвисты, похожие словечки, ищу их предка, пытаюсь вычислить исходную фразочку, её первоначальный смысл. И этот язык намного древнее нас самих, — внушила профессорским тоном, глубоким, серьёзным, как в учебнике ядерной физики. — Вы считаете, вся индоевропейская семья произошла от одного языка? — спросила Парна, приправив пренебрежение и недоверие к её высказыванию. — В теории. — Она сложила руки, защищаясь от негативного выпада. — В результате многолетних расселений по континенту в индоевропейской семье появилось множество наречий. В меру своих предпочтений, нрава и настроений поселенцы сперва понемногу, а затем не стесняясь коверкали некоторые стародавние словечки и закрепили в своём письме. Замена коснулась многих других слов под влиянием религии, войн, даже болезней и погодных условий. Терялись буквы, затем и звуки, — выразила скорбь долгим вздохом. — Стоит понимать, более не скованные какими-то обязательствами перед древним языком, которым владели предки, будущие поколения вольно называли новые предметы и явления. К сожаленьицу, со временем они забывали исходные значения и правила, так что в итоге всё привело к тому, то мы лицезреем сейчас. Разобщённости. — Она сглотнула, и её дряблая морщинистая шея дёрнулась. — Но это лишь моё мнение, а я далеко не экспертик. Любитель на грани мании, — она снова хохотнула маленьким толстеньким чадом, получившим конфетку. Четвёртую или далее по счёту. Легкомысленной она казалась моложе. — Желаем удачи в вашей объединительной миссии. — И вы способны на это. Осваивать языки проще простого, если набраться смелости, терпения, труда, усидчивости, силы воли и энергии! — при перечислении качеств она загибала пальцы на раскрытой ладони, но, как только задействовала другую, хрюкнула сытой свинкой и развела в стороны. «Для тех, кто родился в стране с большим влиянием Великобритании здешний метод счёта по-своему интересный». Паркс и Джексон уставились на неё с кривыми улыбками. — О, как много требуется от одного человека! — для поддержки посмеялся Аркадиус и почесал затылок. — Мы больше разбираемся в криминалистике, — защитила Парна интеллектуальную сторону обоих. — Каждый из нас первоклассный следователь, поэтому у нас можно с лихвой занимать контактность, бесстрастность суждений, честность и критический взгляд. Так вы готовы оказать помощь в расследовании («какого нас лишили»)? — подтолкнула некоторое время назад как распробовавшую «деликатесный» язык, так и поделившуюся им с другими. — Конечно, — мягко утвердила она, притом что в голосе её слышалась готовность и твёрдость. Начал посвящать её в подробности Паркс, но Джексон часто и много перехватывала право слова, вмешиваясь как с мнением, так и советами. Они заранее составили вопросы, ответы на которые хотелось бы выпытать от бывшей пассии Бэрристера, в том числе ненавязчиво выяснить кое-какие личные детали, которые Парна потом на бумажке тихонько подложила Хелле на стол. Они бы очень пригодилась в осознанных наваждениях, дополнили бы образ лже-Харона и сделали более похожим на себя. Парна не догадывалась, как сильно для следствия и личного успокоения ей поможет эта информация. — Так, зовут её… — Хелла, взгромоздившись за высокий стул начальника участка, держала перед собой бумаги с распечатанной личной информацией Марией Сураси и набирала номер телефона. — Так, возраст двадцать семь, молоденькая, надо вспомнить разговорный новогреческий, хотя я так давно не общалась с носителями. Ссс, — роптала она шипя. — Прелестница до сих работает в отеле? — потребовала полиглот ответа, когда в трубке в личном кабинете полицмейстера пошли гудки дозвона. — Да, насколько мне известно, то барристой, то барменом. Профессионально разливает и подаёт напитки, алкогольные или нет — думаю не так важно, — улыбнулся ей Уоли, показывая бесполезное умение завести разговор на пустом месте. Фру Иде-Амундсен как-то странно на него посмотрела, закусила губу и заставила окружающих думать, что малость огорчена ответом; даже Бенгстон отчего-то похмурел. Затем она уставилась на наушники, торчащие из кармана её плаща, застывшего на вешалке, словно на человеке-невидимке, и стала быстро шевелить губами в беззвучной неизвестной речи. Как выяснилось позже, она собиралась с мыслями, ведь английский и датский были сейчас ни к чему, и в мозгу стоило найти «кнопку, отвечающую за новогреческий», на котором вот-вот поздоровается в трубку Мария Сураси, потерпевшая, свидетельница и безвольная соучастница в преступлениях Бэрристера. Но та молчала в первый раз секунд тридцать, второй звонок через минуту закончился с тем же результатом. Только на третий раз низкий женский мелодичный голос поприветствовал — kαλημέρα (доброе утро), и началась долгая, прерываемая смехом беседа, в которой Парна сразу даже отметила выделяющиеся чётко проговариваемые согласные и меньшую подверженность «кашепроглатыванию», свойственную датскому. Если так подумать, то греческий напоминал смесь испанского и русского, сочетая в себе жар и твёрдость первого, скорость и суровость второго. Никакой плавности. Громкий язык, с открытой душой и сердцем, совсем не идущий умело притворяющемуся греколюбом мужчине по кличке Харон. Парна быстро заскучала. Желательно быть рядом, если у полиглота возникнет проблема и надо подсобить с расшифровкой вопросов или что-то уточнить, но не всем же бравым отрядом, двое из которых более не представляют никакой ценности для дела! Со скуки она порассматривала мебель в скромно обставленном кабинете полицмейстера: золотого цвета статуэтку лыжника с ружьём и сервиз с руническими символами за стеклом стеллажа, стулья-кресла с вогнутыми к середине ножками для посетителей. Остановила взгляд на глубоком, цвета морской волны с тиной овальном ковре и такого же цвета торшером поодаль. «Старо, но притягательно. Способно создать уют». Под конец встретила влюблённый взгляд Аркадиуса, — в тёмной радужке его непредусмотрительно зажёгся свет — раскатисто выдохнула, шлёпнула себя по коленкам и тихо, чтобы не помешать важному звонку и случайно не сбить параметры речи полиглотки, прокралась к выходу. Паркс, стоя напротив Эйнара и облокотившись на шкаф, поменял упорную ногу, удивительно скопировав позу полицмейстера, вслушивался с умным видом в ни разу не слышанную до этого речь и по прошествии минуты также решил покинуть кабинет. Парна впала в крайнюю задумчивость, насупившись более обычного, присела на скамейке, наклонилась и сдавила щёки кулаками, лишая Када шансов пристать с расспросами. Поэтому он проследовал к ещё свободному рабочему месту, вот-вот готовому служить его настоящему владельцу, до сих пор безукоризненно выполняющему обязанности уличного констебля. Написал начальству, что в связи с погодными условиями задержится максимум на пару дней и тогда предстанет старшим сержантом перед их гордящимися глазами, а может даже успеет поглазеть на гоночный фестиваль, имеющий благотворительную наглость размахнуться на половину восточного побережья. Он не знал почему, но ему сразу на ум пришёл Логан Картер, баловавшийся во времена своей давней молодости автомобильным спортом, и захотел в какой-то степени поучаствовать в поданном на «подносе судьбы» шансом завоевать сердце возлюбленной, показав ей те навыки, что ей — скорее всего! — приглянулись в заурядном качке. Вытащить свой старенький «Хольден» из гаража родителей или подкупить на оставшиеся деньги подержанного гоночного «Гепарда», обратиться к паре информаторов-автомехаников и потребовать должок — и он уже полноправный участник самоубийственного представления. Помнится, любимая бросила, — или как она поправила его недавно тем, что «рассталась обоюдно», — как раз ради какого-то бородатого уличного гонщика. Или молоденького судмедэксперта, скользкого в общении и крайне небрежного шутника с экзотическими потребностями в развлечениях. В её романах можно запутаться также легко, как и в клубке ниток, подкинутом любопытному котёнку. Как и в его. Хорошо, что всё это в прошлом, и они выросли из неутолимой пагубной потребности плоти подросткового максимализма. По крайней мере, он так считал. И глядя на Парну, хотел надеяться на лучшее. Попытки застрять в воспоминаниях как можно дольше прервались под знакомый пищащий смех фру Хеллы («с таким именем на западе сценический образ рисовался сам собой»), и давно бездумно болтающая ногами на скамейке Парна вздрогнула. — Я закончила разговор с той девушкой, уважаемые мисс Джексон и мистер Паркс! — Носящие оглашённые фамилии обернулись на наматывающую шарф женщину и подтянулись к ней. Заимевшие привычку реагировать на «херр» и «фрекен», они обнаружили приятным услышать прежнее обращение. Хелла, несмотря на то что жутко нервничала, ничего не упустила, много ошибалась, переспрашивала и радовалась тому, что её собеседница была слегка пьяненькой и более чем настроенной на разговор, временами похожий на допрос. Доброе знакомство с Бенгстоном сказалось на скорости выполнения перевода на английский язык, поскольку в качестве «оплаты» услуг он с наслаждениям обязался сводить фру Амундсен-Иде в ресторан русской кухни, о которой она вспомнила сразу после звонка. Покатала на языке название красного, но без томатов, «кашесупа» и жареных картофельных лепёшек толщиной с палец. На минуту замерла, будто прислушиваясь к пополнившимся шумам города, вернувшего открытый статус, за окном, улыбнулась и задержалась в памяти на своём первом муже, имеющем связь с русской кухней самую непосредственную. — Я отправлюсь к своей сестрёнке в Стиге, быть может, опять попробую её рыбный торт, вкуснотищу! Если будете в тех местах, зайдите к ней на ужин, она отменно готовит. — Для пущего подтверждения похвалы Хелла подняла кулачок с оттопыренным большим пальцем. Подумала секунду — и показала второй. — У неё я и поработаю над тем, чтобы достойно передать всю суть разговорчика. Мария такая жизнерадостная, оптимистичная девчоночка, так жалко, что она связалась с тем Кевином. — Парна как-то зло через нос задышала. Она уже давно пренебрегала его именем, заменяя привычным прозвищем, так навязчиво схожим по звучанию. — Покорнейше благодарим вас, фрекен… — Она хмуро и пристально посмотрела на говорящего, однако претенциозность зелёно-серых глаз не воспринималась с серьёзностью. Красивый, женский талый взгляд; — Хелла. Сколько вам потребуется времени на перевод? — Часто заканчиваю с переводом книги в районе шести-семи недель, однако получасовый разговор дастся мне гораздо быстрее. Думаю, уже вечером перешлю вам документик и попутно расскажу о своих наблюдениях. Эта девушка, Мария, вспоминала те времена с крайней неохотой, понимаю её, но мне всё же многое стало ясно и без слов. — Боюсь, вечером мы можем быть заняты, — неловко влез со своим скромным тоном Аркадиус, из-за чего вызвал неодобрительный взгляд Парны, так и готовой спросить, нет, даже с гневом воскликнуть «а чем это мы будем заняты, Кад? Не твоей ли очередной хернёй романтической?!» Уоли всеми силами подготовил себя к этой, самой ужасной в его понимании, реплике. — Чудненько, — с сухой учтивостью приняла ответ. Она прищурилась, будто примирялась с позволением оставить данному ей ответу жизнь, умалчивая о его некоторой дерзости. Фру Хелла Амундсен-Иде, по природе человек уникальный, время для подобных сомнительных занятий в помощи следствию выделяла крайне редко, если не сказать никогда. — Я могу задержаться до ночера, если возникнут трудности: смысл слов весьма часто можно переводить по-разному в зависимости от интонации. Тогда встретимся с вами утречком, перед отъездом. — Оглядела обоих своих «нанимателей», приметив в них чудную пару. — Farvel! (До свидания!) — подключилась она вновь к датскому по причине большей ценности в будущем, улыбнулась, хихикнула шутке в своей голове и пошла на выход под руку с Эйнаром Бенгстоном, оставив новых знакомых наедине. — И чем мы будем заняты? — Она подбоченилась. Аркадиус воспользовался хитрой возможностью избежать ответа и «поманить» интригу: указал на глаза пальцами и затем — на Парну. Старенький жест обозначавший у них «ещё увидишь». Как правило, такие сюрпризы ничем «дружеским» не заканчивались. «В нынешнее время это будет некстати, уж точно». Она вздохнула, как ленящийся перед неизбежностью встать в туалет пузан. Не совсем располагающая реакция, впрочем, не затмила так и не погасший свет в больших глазах с тёмными радужками. — Ты не разочаруешься, — шепотком прошёлся он по женским губам и потёрся с ней, отчего-то сварливо-заторможенной, носом. — Слово старшего сержанта. Парна не оценила порыв нежности и отстранилась. «Нельзя давать себе послабления, иначе он «выиграет». Харон «выиграл». В её сновидениях он в открытую показал, что Парне и в неосознанном кошмаре не способно привидеться — их близость. Теперь она не понимала что по-настоящему хотела от жизни. Поймает его… и? На чём нынче зиждется её «сокровенная мечта»? Ни пытка ни смерть не принёсет успокоения. Харон каким-то образом изменил мечту, украл, и теперь Парна пропадала в размышлениях, пыталась понять своё сердце, до этого подсказывающее и указывающее без промедлений на необходимое. А теперь, если дать слабину («а слабину ли?») перед Кадом, он увезёт её в Оз в подвенечном платье, и она навсегда потеряет смысл в другой жизни, той, в которой должна быть счастлива. «Я словно долбаный подросток, посылающий портфолио в различные университеты, мало имеющий представление о том, куда попадёт. Кем станет. И пока идёт отбор, пропадать в замысловатом неведении, полном путающих и противоречивых опасений. Стоп. Отвадить Када, поймать пидора-Харона и к Логану. Никак иначе моя формула счастья не работает. И хотя сердце разоблачённым шпионом во всю силу дрожит, надо понять, что его успокоит». К счастью для Парны, сразу два события отвлекли назойливого Паркса: зазвонил его телефон и вернулся с расспросами о поддельном удостоверении Эйнар Бенгстон. Пока рука судьбы поддерживала интерес Джексон к жизни и подкидывала много насыщенных событий различного характера, иногда, правда, вызывая утомление. Уяснив пожелания и инструкции, полицмейстер решил пару возникших в участке проблем и только затем сделал звонок знакомым из службы безопасности и разведки Дании с просьбой подсобить женщине, рисковавшей жизнью ради спасения жителей Оденсе. Получить позволение ему удалось после волнительных и больно бьющих по самолюбию разговоров, жутко напоминая Аркадиуса, просящего на грани унижения остаться во главе «Церберов». Парна умела заставлять всех вокруг быть ей обязанными. Вот почему вид у Паркса был столь воодушевлённый, когда он вернулся и подхватил под локоть без слов «свою» женщину, сопроводив не без сопротивления к пустому столу и усадил на крутящийся стул. Он хотел, чтобы полученная им информация от мистера Дадае и господина Муиса спровоцировала ту необходимую химическую реакцию в её теле, как у неё бывало при распитии шампанского: «расслабиться и что-нибудь учудить». Только в конкретный момент добивался всполохов азарта, душевного подъёма и искрящейся радости. Словом, он хотел пробудить в ней пламя. Он хотел, чтобы она стала обязанной ему и дала согласие опрометчивому и пышному предприятию. Иначе то, что он тщательно планировал, обратится в пепел до того, как разведут костёр, и его патологическая привязанность к Парне станет чересчур болезненной, настоящим синдромом Адели со всеми неприятными вытекающими последствиями. Дрожащими от тревоги и слабо подавляемой горячности пальцами Аркадиус зашёл в свою почту и предоставил раскрытым от удивления, смешанных с восторгом маленького котёнка, глазам Парны документы, фотографии и отчёты — изначально — ставящими под сомнение порядочность и благопристойность Эрика Мейера, и обнаружившие под собой ряд примечательных зацепок, какие удалось за сравнительно небольшой срок, неделю-полторы, нахождения под стражей с условием как не доставить неженке морально-физических неудобств, так и не оставить повода обратиться в суд. Первым делом, встречи его, прикрытые покупкой «снадобий» для его стимуляторов, среди «продавцов» выявили двух мужчин азиатской народности, при виде которых Парна ахнула и признала спасательную группу в капюшонах из Вевака. Она просмотрела все видеофрагменты, где они с Эриком пересекались. «Такие же рост, телосложение, осанка и манера держаться». Те, кто кидали с резким и прерывистым акцентом фразочки на эсперанто и не менее резко угрожали пистолетами-пулемётами. — Больше да, чем нет, отвечу и признаю, что это они. — Парна зажмурилась и с улыбкой на губах сочно ругнулась. Кад, потерявший трезвость и рассудительность, посмеялся, счастливый за то, что дуэт Дадае-Муис полноправно продолжал заниматься делом, так как к Харону он имел опосредованное отношение. В их случае к делу подключился — не сместил! — Объединённый разведывательный комитет Великобритании, тем самым проявив более уважительную политику и благодарность в адрес тех, кто напрягался в поиске улик, ведущих к устрашателям и их деятельности. И хотя Мейер по факту числился в достаточном количестве правоохранительных баз данных с достижениями не в пример остальным, он всё же не добрал баллов по «грязи», чтобы к нему можно было предъявить серьёзную статью. Однако недавно появившаяся связь с Организаций сразу же заставила почесать потные попки спецслужб и двинуть в Океанию для применения более настойчивых методов по отношению к несговорчивому Эрику Мейеру, имеющему несчастье прикрываться «Шероном» в то время, когда мир превратился в стервозную одинокую бабёнку на пороге менопаузы. Оставалось лишь порадоваться или погрустить, как уж поглядеть, следующему факту, что Мейер аккурат в ту пору успешно затерялся и на связь выходить отказался. Устыдился, разболтал лишнего и потому лишился ветреной своей головы или попросил убежища у покровителей, неясно. Ясно одно: искать улики правоохране предстоит в ином месте и от других источников. Второе видеть для Джексон оказалось сложнее. Снимки, на которых запечатлили Йерему. Кое-где неявная, размытая, случайно попавшая в объектив. «Кое-где и не она вовсе! Впрочем, допустимо для тех, кто не видел девушку лично, несмотря на то, что заучили её фоторобот столь же прилежно, сколько и своих любимых киноактёров. Места разнились с завидной частотой: Хальмахера, Бакан, Муари, Латалата, Сакар, Лахад-Дату («где это, мать твою?!»). В случайной последовательности из личных архивов отдыхающих в Индонезии людей. Парна прильнула к каждому изображению, ясно видя перед собой девушку, которую не спасла, и которая — добровольно или посредством шантажа! — помогла похитителю и уехала с ним. Девушку, из-за которой всё началось. «Соучастницу. В силу случайных ли обстоятельств, ведь она уберегла и наши жизни! Может, действовала из благих побуждений, но участвовала косвенно в организации убийства сотен датчан. И я уверена, что это далеко не последний их случай применения «Пандоры». Бездействие в её случае выступало умышленной виной, допущением преступления». На фотоснимках она держалась спокойно, исключая всякое волнение от пережитого и переживаемого в данный момент, в связи с чем принуждению в её случае верилось всё с меньшей охотой. В организме Парны будто нарушился кислородообмен, а сердце методично разбухало, переполненное кровью, угрожая взорваться в тоскливой острой боли, убив носителя, но и избавив того от дальнейшего самораскаяния, приносящего только беспокойство и отводящего разумные мысли. Йерема улыбалась, смеялась. Встречала рассвет на одном из белоснежных балконов отеля, подставляла лицо сверкающим водным брызгам проезжающих мимо катеров, смотрела на небо в больших солнечных очках, расслаблялась на лежаке, купалась в фигурных бассейнах и море, глазела на водопады и забиралась на рельефные камни. «Отдыхала!» Расчёсанная, мытая, накрашенная, пополневшая, без мокрых щёк и дрожащих коленок. Парна Джексон, успевшая достаточно побыть наедине с Йеремой, опознала её. Девушка даже имела случайность засветиться с ними: двумя азиатами и Хароном. Какие-то их части тела попадали в кадр, а дальше воображение вкупе с личными предубеждениями и зрительными галлюцинациями дорисовывало Парне остальное. «Её охранников или конвоиров? Сволочи, что наблюдали каждые её вдох и биение сердца. Может, её всё же принуждали, с ошейником или чипом под кожей? Может, она вообще под действиями лекарств? Подавляли её волю, стирали память, превращали в безмозглую рабыню… Слишком наивные предположения». Лежит ли на ней ответственность в том, что защитила собой убийцу, который заслуженно отбывал пожизненное в тюрьме строгого режима? Добровольно ли сотрудничала с ним и следовала его указаниям? Не она ли покорно предоставила своё тело под скальпели и уколы, помогая психопатам в их насильственных планах по заражению планеты? На её совести лежало довольство таким выбором, если выглядела счастливой? «Да. Виновна. Какие показания вытащат тебя из тюрьмы или укоротят пожизненный срок, пробудят сочувствие у судей и присяжных? Какие твои доводы заставят правительство не запирать тебя в лаборатории, спрятать, уничтожить ради безопасности мира? Что ты должна сделать, чтобы предстать в глазах общества Йеремой Коритойей, а не Пандорой — послушным оружием Консорциума? Зачем ты обрекла себя на гонение, зачем переступила закон? Как спасти тебя, милая бестолковая папуаска? Неужели никак?» Женщина, отчётливо представившая Баной и Вевак, будто они никогда и не покидали её в мыслях, едва шевелила высохшими и потрескавшимися губами, тёрла глаза, виски и лоб, хваталась за затылок, но так ничего и не произнесла, не спросила Аркадиуса, не получила слов поддержки и не услышала точку зрения, не перекинула часть своей мысленной тяжести на него, чтобы избавиться от гудящего давления, подобного тому, что испытывают все ныряльщики на большую глубину. «Ни спасла, ни предотвратила. Никчёмная». — Самая ранняя дата — десятое августа, самая поздняя — неделю назад. Предположительно, крайнее её появление на людях. Местоположение в те две недели после Вевака и последние дни выяснить у них не удалось. В перерывах между «экскурсиями» её куда-то прячут. И если Организация поймёт, что мы прознали о «каникулах» её новой подопечной, то… — начал Кад нейтрально-обрадованно (ещё бы, появилась информация о пропавшей «Пандоре»!), но под конец его настрой с «многоэтажки» счастливого предвкушения упал на «землю» прямо к женскому, и речь больше напоминала засыпающего человека. Она потратила на обдумывание его ответа так много, что Аркадиуса тянуло осведомиться о мнении Парны как минимум пару раз. — Откуда они это узнали? Как нашли её? — тон Парны не просто подразумевал злость, он из неё состоял, но вследствие подавляющего бессилия то было малозаметно. Она ступила на старую проторённую тропу ненависти к себе, корила себя за то, что не она обнаружила её. Первой. Вести бывают тяжелее способности человека выдержать их. — Случайно. В новостях паутины. — Аркадиус присел на стол и постарался приобщиться к затихшему и подавленному состоянию Парны, чтобы не вызвать никакой нежелательной реакции, и нехотя, опечалившись, отпустил хватку на стимуле под названием «Романтический ужин». — По причине врождённых сомнений во всём происходящем, как и у любого профессионального сотрудника органов правоохраны, Дадае и Муис проверяли каждую ниточку по незнанию или халатности, что равнозначно, раскиданной по миру Консорциумом. Одна из них, об упоминании девушки, странно ведущей себя с утопающим, притянула внимание. Она отказалась делать искусственное дыхание, чем и вызвала коллективный шок подошедших позже туристов. Оказалось, что не зря. Теперь фотографии всех подозрительных для туристов чернокожих мисс захламляют почты наших бедных друзей-детективов. — Даже сравнительно шуточное определение не вызвало улыбки, хотя обычно продвижения по делу вызывали боль в челюсти и щеках, уставших тянуть уголки губ в стороны. — Они посортируют фотографии и пришлют тебе, если обнаружат новые зацепки. Дополнительно они планируют транзитную поездку по турфирмам, и, надеюсь, выяснят больше информации. Муис, как гражданин Индонезии, не ограничен ни в полномочиях, ни в доступе к различным сведениям: никаких препятствий следствию. Явно не в пример нам, австралийцам в Дании. — Он выпрямился и покрутился, указывая на снующих датских полицейских: бледнее обычного в связи с холодами снаружи и проблем с обогревателями. — Австралийцам в Дании, которые почти прижали демонический хвост Харону. Всегда имей это в виду. — Парна подняла глаза, полные гнева не свершившегося правосудия. Кад всмотрелся в них и заметил усталость от всего происходящего. В нём пробудилось не сочувствие к отвыкшей от рутины следствия, нет, что-то другое, более эгоцентричное — предвкушение. Идеальное время. Ничто не способно навредить вечеру. — И не смей преуменьшить всё, что мы сделали, только из-за нелепой выходки твоего начальства, кто решил отдать дело всей моей… — и замолкла. Сжатый кулачок её поднялся над грудью на мгновение и опустился, знаменуя заметные успехи в борьбе с раздражительностью. Она исправилась: — Дело такой важности тем, кто наверняка мало представляет об объекте розыска. — Парна, я же говорил тебе о том, что в любых моих фантазиях поимки Бэрристера только ты надеваешь ему наручники и толкаешь за решётку? — Аркадиус присел перед ней на корточки. — И ты это сделаешь. Завтра, — обёрнутая внушаемой победоносной верой фраза воздействовала благоприятно. — И выпытаю у него всё, что касается Йеремы. «Цитрин» в глазах потемнел, но оставался таким же привлекательным. Один взгляд Аркадиуса наполнял самоотверженностью, чтобы поскорее покончить с тусклостью и вернуть такой «драгоценности» пленительную яркость. По сути, он мог рассчитывать на «да» в любой день и на любую просьбу, если собственными руками покончит с тиранией Консорциума. Видя, как она до сих не находит себе места в обществе, подпрыгивающем и подскакивающем от проделок организованной преступной группы, как она недавно плакала и переживала, — как расстроилась, увидев фотографии Йеремы, в конце концов! — в разум закралась не такая уж и глупая мысль урвать у неё эту названную обязанность. Явиться к ней, ещё сонной, растрёпанной и обворожительной, утром, подойти к постели и обрадовать той новостью, после которой она точно станет его. Спутницей, любовницей, женой. Кем угодно! Всем. И почему раньше он об этом не задумывался?! — Непременно. — Парна вытерла почти незаметную, но ощутимую слезинку и улыбнулась. Кое-где лопнувшая кожа на губах закровила. — А сейчас пойдём, дождёмся завтрашнего дня в приятной обстановке. Позволь мне затащить тебя в одно занимательное место. — Зная тебя, возражу, так как стоит мне согласиться, так ты запросишь что-нибудь ещё. И понаглее. — Она усмехнулась, но не устояла перед просящими глубоко посаженными глазами Учтиво Аркадиус протянул руку обнявшей себя Парне, помог встать и отвёл к вешалкам с верхней одеждой. Он пренебрежительно, со вздохом, оценил их неподобающую для статуса молекулярного ресторана неприглядность, но отмёл предрассудки и просто прибавил в списке дел визит в ещё один магазин. Во времени они не были ограничены разве что до следующего утра. _____________________________________________________________________________ [1] Так называют тех, кто владеет эсперанто, но разговаривают между собой на родном языке одного из них.