Гарри Поттер и магия Востока

— Ильнур! — поплыл голос от двери. Черноволосый, загорелый, зеленоглазый подросток поднял глаза от пробирки. Сейчас он находится в аудитории где преподавали зелья, и почтенный, длиннобородый мастер зелий Абдулхамид Шимшек, одобрительно смотрел на то, как мальчик снимает котел с настоем бодрости с огня, и наливает в колбу свежесваренное зелье. Он просто жестом показал невидимому спрашивающему Гарри Поттера-Ильнура, что пока тот занят. Тем временем, подросток, не торопясь, закупорил пробирку и поставил ее на подставку. Поклонился мастеру. — Иди, — просто сказал преподаватель, наконец отпуская ученика. Ильнур неспешно обернулся к позвавшему его. Говоривший был мальчиком с младшей ступени, прием этого года. — Ильнур, — повторил тот его имя, — тебя директор к себе зовет. Срочно. — Иду, — чуть склонился ему подросток в знак благодарности за информацию. Малыш шустро поклонился ему в ответ, и был таков, добросовестно исполнив поручение. *** Ильнур не питал никаких эмоций по поводу вызова — он и так знал, что вернется к себе на родину только из-за того, что нужно будет отучиться в английской магической школе Хогвартс (давил магический контракт, заключенный ныне покойными родителями), хотя он бы предпочел остаться здесь, в Магической Школе Востока, в том месте, где теперь его дом. Но, вообще, он понимал, что когда-нибудь все же вернется обратно. Письмо на День Рождения ожидаемо запоздало на пару дней — как-никак из Англии в Турцию «летело». И, разумеется, по этому поводу его и вызывали. *** Охрана приветливо поприветствовала воспитанника трех учителей, и беспрепятственно пропустила к директору. Данис, восседая за столом, уже раскрыл конверт, но держал его почему-то лишь двумя пальцами. И морщился. — Проходи. Садись. — Отрывисто проговорил мужчина, не отрывая взгляд от пергаментного свитка. Ильнур молча опустился напротив директора. Теперь их разделял мраморный стол, переживший немало поколений прежних директоров и пару-тройку султанов, и пашей без счета. На нем стоял знакомый медный поднос, возрастом больше ста лет, и на нем — три длинных, больших свечи. Традиционно, старый корпус освещался турецкими лампадами, светильниками и свечами, как и в старину. Но и электричество тут было тоже проведено — правда им пользовались нечасто. В постоянном пользовании оно было только в корпусах-башнях женского и мужского общежития. Данис, вздохнув, протянул письмо-пергамент непосредственному получателю, Ильнуру: — Осторожно, Гарри, держи только за края. К счастью, билет на поезд чист. Мальчик наметанным глазом отметил, что письмо пришло к нему «заряженным» — бумага имеет свойство идти пузырями, когда на нее попадает жидкость. Чья-то топорная работа. Не обращая внимание на то, чем был пропитан пергамент (у него был нейтрализующий амулет так как сегодня было зельеварение), Ильнур начал вчитываться в рукописные строки, разбирая чуть подзабытые им за годы обитания здесь английские письмена. Разобрал. Поднял вопросительный взгляд на директора. Тот кивнул: — Нам не о чем с тобой разговаривать. Мы оба знаем — это неминуемо случилось бы. Да мы и все обговорили заранее. Настала пора нам с тобой прощаться, — сверкнули серые глаза. — До поры, — поправил слегка Ильнур-Гарри, — чемодан я уже собрал. — Добавил он. — Тогда — до свидания. — До свидания, — склонил голову парень, вставая. *** Едва мальчик зашел в лазарет, чтобы попрощаться с целителем, как Раис сгреб его в крепкие объятия. — Раис! — Парень, ох ты там не дури! — Последовал от него жесткий мужской наказ. — Вообще и не вздумай даже! А то знаю я тебя… Ильнур тут же демонстративно перевел взгляд на потолок — именно его «стараниями» плитка под этим куполом лазарета частично обрушилась. Тогда, на первых двух курсах, магия была неустойчива у всех, но именно у него она представляла одно сплошное «стихийное бедствие». Когда он колдовал — близко сидящие к нему бедные студенты-школьники дружно прятались под столы (иногда время от времени к ним присоединялся и сам преподаватель), вцепляясь в обереги и защитные амулеты — обязательный атрибут младшекурсников первой-второй ступени. Соблюдение такой техники безопасности обеспечивало хотя бы относительную выживаемость на некоторых занятиях. Хотя лазарет Раиса, за годы обучения, самыми большими «порциями» невольно пополнялся именно из-за Ильнура… Одно сла-а-абенькое заклинание призыва предмета (они призывали гусиное перо) на первом уроке у Ильнура шарахнуло так, что в воздух поднялись и с грохотом повалились все столы разом, сломав свои ножки, а окна задребезжали — и некоторые из них пошли ветвистыми трещинами. Преподаватель по чарам, годами натренированный такими вот «самородками», тут же упал на пол, закрыв голову руками и мыслено читая про себя суры из Корана, при этом не забывая вслух посылать проклятия на несчастную мальчишескую голову. Ильнур очень потом каялся, стоя на ковре у директора. Зато как был доволен преподаватель по боевой магии (или боеголовке, как ее называли старшие студенты) Азамат! Чистая, незамутненная ильнуровская магическая мощь начисто сносила все заклинания, щиты, защитные чары, руны и все прочее в таком духе. Взрывы у Ильнура удавались особенно хорошо — пару раз все неволшебники в округе думали, что началось землетрясение, и испуганно выскакивали из своих домов. Азамат, настоящий боец, воин, с огромным удовольствием добивался от парня контроля над его неуемной мощью. Заодно и тренировал физически, выбивая из парня весь дух и лишнюю энергию — чтобы тот меньше что-то «портил»… К третьей ступени магия более-менее устоялась, и от ильнуровских заклинаний стали шарахаться вокруг гораздо меньше. Вообще Ильнур все равно стал любимчиком всего младшего потока, настоящей душой компании. Все ребята с удовольствием дружили с пареньком, обмениваясь шутками, новостями и слухами. Иногда они все-таки пересекались на занятиях и с девочками. Реже — с женщинами. Девочки, разумеется закутанные по всем правилам в чадру закрывающую полностью голову (кроме глаз) и плечи, тоже высоко ценили юного волшебника, так как он единственный различал всех юных восточных волшебниц по цвету глаз, а не по голосам. Но с ними общение сводилось к минимуму — все-таки раздельное обучение. Он вот-вот должен был перейти на шестую ступень обучения — своеобразную специализацию, введение в профессию. Парня тянуло заняться артефактами и амулетами — это все из-за чертового Маховика Времени, с которым у него были связаны самые негативные воспоминания о постоянной занятости и недосыпах (и возврата назад во времени) на первом году пребывания здесь. Его это заинтересовало, и до сих пор не отпускало. Отделение артефакторов юным да ранним магом, с убойно большой магией в крови — Ильнуром, очень заинтересовалось. И, разумеется, маги были в восторге, и с удовольствием принимали в свои дружные ряды нового сильного члена — в последние годы у них не было достойного пополнения, новички были сплошь «стандартными» до самых кончиков туфель… — Да ладно! Обещаю ничего не делать! — шутливо проговорил парень, горячо обнимаясь с целителем. — Замок останется целым… Раис фальшиво вздохнул: — Это-то и напрягает… Ну ладно, я уверен, что ты не опозоришь Школу Востока, и нас, преподавателей, к старению и к первым седым волосам которых ты приложил руку. Ильнур смутился. *** Медленно он поднимался в башню, которую занимал Наби. Прорицатель, как и всегда, сидел на коленях — перед ним на подставке лежал древний, раскрытый книжный том, и он невидящим взглядом смотрел на вечерний Стамбул. В городе уже зажигались первые огни светильников, а народ внизу постепенно расходился и разъезжался по домам или по мечетям. — Наби… — тихо проговорил мальчик. Маг не шевельнулся. Пророк сейчас был в каком-то своем мире. Ильнур вздохнул, и опустился рядом с ним, садясь на колени, на пушистый ковер, зная, что он мог «выплыть» в настоящее в любой момент. Нужно быть только очень терпеливым. *** Именно Наби помог ему тогда поправиться. Мужчина кормил его с ложечки, когда он не мог даже шевельнуться от боли (ему ломали ребра и вновь сращивали, и, к тому же, исправляли хромоту), поил водой и зельями, большая часть из которых была очень мерзкой. Про действия Костероста отдельная тема — он едва приходил в сознание, мучаясь от дикой, невыносимой боли, и в него только и успевали что вливать укрепляющие зелья, и он затем снова терял сознание. Прорицатель заботился о нем как о своем родном ребенке — любил, холил, лелеял, ругал, порицал, терпеливо все объяснял. Также он покупал мальчику все нужные ему вещи, иногда чрезмерно того балуя. Гарри-Ильнур отвечал Наби горячей привязанностью к мужчине, называл его отцом, хотя тот терпеливо его сразу же поправлял, говоря, что у него уже есть (точнее был) отец и об этом не стоит забывать. Как только здоровье позволило Ильнуру, Наби показал ему всю школу и весь восточный город, провел экскурсии. Где они только не были! Они были и на рынках, и посещали древние лавки, магазины (и не только магические), в изобилии расположенные здесь, ели в кафе и ресторанчиках, катались по морям на различных суденышках и яхтах, бывали и на побережье; побывали они и на многих островах. Они вообще потом часто гуляли по Стамбулу, разговаривая на самые разные темы — Наби жадно читал буквально все, что попадалось под руку, уделяя особое внимание древним трактатам и духовным книгам. Ильнур, кстати, неоднократно рвался к тому чтобы принять исламскую веру. Ему нравились все обряды, он посещал храмы и молельни, знал молитвы, призывы и прочее в таком духе, он много читал Коран и прочие священные книги, но Наби отнесся к этому отрицательно: — Ты должен понять веру. Ты должен принять ее не телом, а духом. Ты сам должен прийти к этому, как пришел я сам. Тебе еще рано, — жестко последовали его слова когда он узнал о просьбе ребенка, и мальчик, после своих яростных протестов и долгих дум, все-таки с ним согласился… хоть и не до конца. В конце-концов, когда он станет взрослым, его уже точно никто не остановит в принятии решений. Ильнур, к тому же, не был единственным европейцем среди школьников и студентов — очень многие приезжали сюда со всех уголков мира специально, так как тут давалась очень хорошая, крепкая база основных знаний и умений. В стенах школы уважали порядки, правила поведения и веру «исконных» учащихся, и европейцев. Просто на первых же общих собраниях приезжих предупреждали о всех правилах, и это спокойно понималось и принималось всеми. *** Наби моргнул, и перевел свой меланхоличный взгляд на сидящего рядом мальчика. Тот, сжав губы и восседая на персидском ковре, явно ожидал того, когда мужчина обратит на него свое внимание. Вся его поза прямо-таки излучала нетерпение. Наби слабо, едва видно, улыбнулся и прикоснулся к пареньку. Тот моментально распахнул закрытые веки, и с радостью взглянул на пророка своими яркими, зеленющими глазами. — Ну здравствуй, Ильнур, — спокойно поздоровался с ним прорицатель, и тут же потонул в крепких мальчишеских объятиях, бессвязных грустных словах расставания и рыданиях. *** — Я знаю, что ты очень не хочешь уезжать отсюда, — очень мягко сказал Наби, гладя парня по коротким черным волосам; они оба продолжали беседу, но теперь лежа на ковре, — но, как ты знаешь, контракт заключен твоими кровными родителями, и актуален на этот день. Так что… — Я это понимаю, — всхлипнул ребенок, и сердце пророка скребнуло жалостью к нему. — Но… — Гарри-Ильнур, — тонкая, но сильная рука пророка, цепко подняла его за подбородок, и взглянул в грустные, заплаканные зеленые глаза, — нужно быть сильным, очень сильным. Ни один человек не заслуживает твоих слез, а те, кто заслуживают, не заставят тебя плакать… — Я понял. Ильнур собрался в один миг, поднялся на ноги с ковра и стер с лица остатки пролитых слез. Это всегда очень нравилось Наби — то, что неудачи ребенка не пугали, и он моментально умел перегруппировываться, и подниматься, если упал. Парень никогда не унывал, если что-то не выходило, а с новыми силами бросался на преграду. Наверное такая сила воли — награда ему от Всевышнего. — Да поможет тебе Аллах! — Приподнялся с ковра Наби, — ступай. Парень принял это прощание. Поклонился пророку напоследок, и спустился вниз по винтовой лестнице. Прорицатель, взглянув на последний мелькнувший в окнах лучик солнечного света, начал доставать коврик — чтобы помолиться. Затем снова предстоит чтение священной книги — для успокоения, и произнесения молитвы Ильнуру в дорогу. Но прежде всего — надо навестить директора… *** Триумвират собрался вместе как-то слишком… оперативно. Данис, Раис и пришедший к ним последним Наби, сначала молчали, а потом наперебой начали говорить, сбивая друг друга, так как всем было тревожно за своего птенца, Ильнура. Конец, как само собой разумеется, положил директор. — Господа профессора, — с улыбкой проговорил он, — а с какой стати мы решили, что он беззащитный одиннадцатилетний ребенок? Возраст — это просто обычные цифры. А он не такой уж… и беззащитный. Если вспомнить кто его учил… Наби и Раис, сначала растерявшиеся, расплылись в одинаковых, коварных улыбках и переглянулись.