1158 и ещё один новый день

                    - Работать в архиве? - Стайлз скривил лицо, став похожим на забавную обезьянку и постарался не рассмеяться - беседа со школьным психологом накануне выпускного хиханек не предполагала. - Ну, ты же хочешь быть полезным обществу? - заметив сомнение в глазах своего собеседника, снова спросил его этот незнакомый врач, потому как у Стайлза еще с пяти лет имелся свой собственный, знакомый, тогда же - в пять - и диагностировавший ему какой-то заумный синдром, из-за которого мальчишка с детства был, как юла, и еще - слишком говорливым, выучившимся без остановок общаться длинными, плохо понятными предложениями. Пока Стилински был ребёнком, еженедельные сеансы у доктора неплохо помогали, ну и терпение отца, конечно. Подростковые же бури, едва начавшись, психолог погасил регулярным приемом аддералла. Поэтому-то походы к унылому специалисту, прикрепленному к школе, были не особо нужны. Он все равно показался Стайлзу профаном. - Вы видели мой диагноз, док? - спросил Стайлз его. - У меня острая форма СДВГ. Работа в архиве мне не совсем подошла бы. - Напротив, Мечислав, - с улыбкой мягко возразил странный докторишка, назвав его настоящим именем, от которого пришлось поморщиться снова. - Именно строгая, упорядоченная, организованная деятельность в тихом спокойном месте приведет твои мысли в порядок. И, кстати, без ущерба для окружающих. - Это на что вы намекаете? - сердито прищурился Стайлз, но в принципе, прекрасно понял, на что: его говорливость мало кто мог выдерживать долго. - Я не намекаю, а говорю прямо, - честно ответил врач, - тот вид деятельности, который ты выбрал, совсем тебе не подходит. Ты совершишь ошибку. Разумеется, если наберешь необходимое количество баллов для Стэнфорда и тебя примут.... - Что б вы знали, - нанес сокрушающий удар Стайлз, - я уже набрал и меня уже приняли. - ... на отделение журналистики, - закончил за него психолог и снова мягко улыбнулся. - Я знаю о твоих успехах, но все же намерен настойчиво рекомендовать иную профессию. И это действительно всего лишь рекомендация, Мечислав. А вот теперь будет и маленькая просьба - возьми две недели летней практики в какой-нибудь библиотеке. Просто проверь, так ли уж я не прав... - Не правы, - бескомпромиссно заявил Стайлз. И даже не особо впечатлился, когда тот же доктор любезно выбил для него место в крупнейшем архиве Фриско. Будто бы Стайлз сам был какой-то опасной рукописью, которую нужно было вот прямо срочно спрятать от всего белого света в такой-то дыре. Две недели пролетели быстро. Стэнфорд ждал, но Стайлз... Стайлз, проработав в пахнущих старыми бумагами помещениях, хранящими тайные сведения, собранные в очень строгом порядке, Стайлз уже туда не торопился. Сначала он психовал и не знал, куда себя девать, оказавшись среди всех этих книг в одиночестве. Но в конце осточертевшей практики, вдруг увлекшись систематизированием какого-то страшно важного куска данных по истории штата, до которого руки ни у кого не доходили, обнаружил у себя в вещах совершенно целую пачку аддералла, которую даже не достал из чемодана, когда разбирал его, заселяясь в общежитие для стажеров. Все таблетки в блистере были на месте, а раздражение, которое Стайлз ощущал все время работы в мышином месте прямо физически, ушло в никуда. - Это какая-то магия психиатрическая, да? - с недоумением спрашивал он того же доктора, который осторожно улыбался своей победе. - Нет, конечно, - рассмеялся он, - но ты должен понять, Стайлз, что внутренний хаос можно гасить внешним порядком. Чувствовать систему в своей работе и исподволь переносить упорядоченность и в свою жизнь, отказавшись наконец от лекарственных средств подавления своей болезни. Это куда как гуманнее по отношению с собственному организму, правда? - Но почему журналистика... - начал было Стайлз, не понимая, чем активная, яркая профессия могла бы помешать устраивать ему в своей жизни порядок. - Ты бы слишком быстро сгорел, - пояснил врач непонятно. - Подозреваю, что такие, как ты, специалисты, очень ценятся, но не слишком долго... эмм... живут профессионально, потому что жизнь в постоянном хаосе, в постоянном огне эмоций зеркально отражается и на жизни обыкновенной. Поверь мне, ты сможешь вносить хаос в свою жизнь по своему желанию, когда захочешь, и без такого ущерба. Ну, если станет скучно. Но не позволяй хаосу становиться твоей работой. Иначе доза аддералла будет только расти, а симптомы - усугубляться. Это не приговор, это просто совет. И Стайлз совету последовал. Он отучился в Стэнфорде, но только на отделении лингвистики, устроился на работу в тот же архив Сан-Франциско и вот уже несколько лет упорядочивал свой хаос посредством сложной систематизации древних фолиантов. Поговорить в глухих тупиках и лабиринтах библиотеки было не с кем, хотя разговаривать хотелось. Но вскоре Стайлз понял, что общаясь с золочеными корешками книг, под обложками которых жили знаменитые исторические личности, он вполне сносно утоляет в себе эту жажду. Более того, знаменитые исторические личности его не перебивают и очень внимательно прислушиваются к двадцатилетней гейской чепухе. Стайлз не считал себя сумасшедшим, давно поняв то, что многословные внутренние монологи, которые подчас ведут с собой люди, ему требуется проговаривать вслух. Теперь он делал это без ущерба для общества, всего-то. Через какое-то время руки его стали пахнуть старой бумагой - чем-то пряно-ванильным, как всегда пахнут книги, отпечатанные на хорошем материале, а аддералл исчез из аптечки. Вскоре появился Дерек, и Стайлз тогда впервые позволил внести в свою жизнь небольшую порцию хаоса. Хаос был приятным, сладким, томным и повторился за ночь несколько раз. Наутро Дерек целовал ему пропахшие ванилью времен тонкие запястья и на ухо бормотал нежную чепуху о том, что всегда мечтал трахнуть библиотекаря. Или он сказал - библиотекаршу? Стайлз этот момент упустил, гораздо четче запомнив обидное замечание о своих девчачьих стонах. Но и этот нюанс они пережили, приняв друг друга такими, как есть. Дерек внес в жизнь Стайлза небольшие перемены, а Стайлз сделал мир Дерека громче. Четкая система, как и работа в архиве, сохранилась у них и в быту - в шкафу Стайлз упорно развешивал рубашки Дерека по цветам спектра, упорно составлял меню на неделю, не терпя изменений, но сам по-прежнему раскидывал свои вещи, находя этот беспорядок восхитительным, а попросту, дозируя свой созданный искусственно порядок такими исключениями из правил. Дереку тоже было позволено хулиганить, и примерно раз в месяц он заявлялся к бойфренду в его темный, пахучий архив, в своей стильной кожанке и обязательно сильно небритый, с видом плохого парня распугивая остальных работников. Начиная игру, спрашивал недовольно: - Ну что, ты скоро? Поехали уже домой. На что Стайлз с улыбочкой отвечал: - Мне нужно еще немного поработать здесь. А Дерек подхватывал, продолжая: - А я тебе не помешаю? - Конечно, нет, - милостиво разрешал ему остаться Стайлз, уже совершенно очарованный контрастом черной кожи и бандитской щетины с ровными рядами укомплектованных в идеальном порядке формуляров, представляя Дерека богом апокалипсиса, который мог случиться с миром с минуты на минуту. И он, конечно же, случался. - Ну, раз не помешаю, - тянул хищно Хейл, - тогда давай поработаем. Он медленным движением смахивал со стола тяжелую кипу еще не разобранных документов (никогда - особо важных), смотрел жадным взглядом, как Стайлз, безропотно соглашаясь "поработать", ложится грудью на пустой стол и, путаясь в ремне брюк, расстегивает пряжку. Тянет штаны с трусами вниз, оставляя их висеть на коленках, и чуть расставляет ноги, чтобы в полумраке Дереку было лучше видно его белые ягодицы с темной, опушенной шелковыми волосками промежностью. Дерек молча смотрел, ждал, когда Стайлз до конца продемонстрирует ему свою готовность. Стайлз, выполняя безмолвное пожелание, клал руки на ягодицы и широко их разводил, дав любовнику полюбоваться на свой приоткрытый, но сухой вход. - Тебе следовало бы подготовиться, - с сомнением рассматривая это упущение, говорил Дерек. - Ты очень неожиданно приехал, когда бы я успел? - виновато отвечал Стайлз, прекрасно зная о том, что неожиданность эту он допустил в своем мире сам. - Тебе придется немного потерпеть, - тихо шептал ему Дерек, вдруг оказываясь слишком близко и уже успев достать из расстегнутой ширинки набухший орган. - Я смажу тебя слюной. Надеюсь, ее окажется достаточно. Стайлз молча кивал - а какой был у него выбор? Дерек всегда обильно сплевывал на его растянутую руками дырку, и слюны оказывалось всегда достаточно: Стайлз не испытывал при проникновении боль. Или же они слишком часто трахались, чтобы чувствовать от знакомого объема хоть какой-то дискомфорт. - А-а... - начинал стонать Стайлз, ощутив, как кишка его заполняется членом, вставленным до самых яиц; почувствовав и эти самые яйца, прилипшие к прохладной коже. Но Дерек всегда зажимал ему рот в самом начале стона, чего не делал никогда в их спальне, потому что в спальне орать было можно, а в архиве - нельзя. Так, держа ладонь, которую Стайлз кусал от бессилия и удовольствия, на его челюсти, Дерек и трахал его в грязной позе сзади, на "глазах" у наполеонов и боттичелли, которые, может, и смотрели на них, но, как казалось всегда Стайлзу, без укоризны. Да и возразить ничего не могли... Сейчас, после недели беспорядочных дежурств у постели спящего Дерека, Стайлз чувствовал себя вымотанным и беспомощным. Он злился. На Дерека прежде всего. За то, что в отлаженной системе образовался чудовищный сбой, когда вместо того, чтобы выбирать своему парню нужного оттенка рубашку, а Дереку шли практически все цвета, такой он был универсальный в своей классической мужской красоте, Стайлз выбирал... ничего. Дерек лежал под простыней абсолютно голым. И Стайлзу не нужно было теперь выбирать, не нужно было заботиться, не нужно было фантазировать о меню на следующую неделю, где обязательным пунктом в один из дней, Стайлз никогда не знал, в какой именно, в том и состоял особый смысл, между калорийным омлетом с беконом и крепким каппуччино предполагался бурный утренний секс на разделочном высоком столе, когда лежишь на нем, такой растерзанный весь своим брутальным парнем, и все твои стыдные выпуклости на виду у наглого солнца, что уже заглядывает в окна опороченной кухни, обещая хороший день. Стайлз любил элементы стыда в их сексе. Разложенный на кухонном столе в неопрятной позе, стыдился он так отчаянно, что кончал в первую минуту спонтанного акта, Дереку даже стараться не приходилось. Эта физиологией обусловленная легкость, с которой получал Стайлз удовольствие, вряд ли была заслугой любовника, но и другого партнера Стилински никогда не желал. Он любил Дерека. Любил порядок своей жизни, изредка нарушаемый запланированным хаосом. И теперь не знал, как порядок этот восстановить. Дерек сломал систему. Окончательно и, казалось, необратимо. ... - Хочешь побыть в своей комнате? - спросил его отец, когда Стайлз приехал к нему после особенно пустой смены в госпитале. - Я там ничего не трогал, оставил все, как есть. Ну, ты знаешь. Джон Стилински теперь редко видел сына в их стареньком коттедже. Чаще он сам гостил у них с Дереком или же они все вместе устраивали сытные ланчи в парке, как примерные отец и сын, встречаясь по выходным. Сейчас шериф вырывался с работы и приезжал в госпиталь посидеть скорее со Стайлзом, чем с его молчаливым парнем, с которым не знал, как быть - не разговаривать же? Поэтому Стайлз немного удивился, когда приехав в отчий дом, увидел свою старую комнату. Она была наглядным пособием для тех, кто в ближайшем будущем планировал изучить науку абсолютного хаоса. Даже пятилетней давности фантики были все на своих местах, не говоря уже о смятых подростковых тряпках. Беспорядок был неожиданно приятен. То же самое сейчас Стайлз чувствовал у себя в голове. Только фантиков там, наверно, было все-таки больше. Он уселся в кресло перед запыленным столом. Увидел, что рядом с лампой лежит новая упаковка каких-то таблеток, судя по угрожающе-яркому блеску фольги - купленная недавно. А может, вчера, когда Стайлз позвонил отцу и сказал, что приедет. - Пап, это что? - спросил хмуро, сразу же спустившись в гостиную. - Лекарство, - не стал юлить отец, пояснив, - я кое с кем обсудил сложившуюся... ситуацию, и мне посоветовали, ну, ты понимаешь... Я имею в виду, что знаю, как все это тяжело - для тебя, для всех нас... Шериф Стилински никогда не умел говорить складно. Сейчас казалось, будто он весьма грубо отзывается о деликатной проблеме, которая вдруг нарисовалась в личной жизни его сына. Стайлз бы обиделся, если бы не знал отца. - Да говори ты прямо, пап - звонил моему врачу, он и насоветовал, - всего лишь раздраженно бросил он Джону и вздохнул - в конце концов, таблетки могут помочь, психолог не так уж не прав. Но было обидно. - Прости, ребёнок, я просто сильно за тебя переживаю, - сказал поникший отец, а Стайлз, кивнув ему, не стал возражать, послушно спрятав аддералл в карман куртки: когда порядок в голове, набитой фантиками, уже не восстановить, это с успехом сделают за тебя таблетки. Но прав оказался не свой, а тот, чужой странный доктор, который отправив Стайлза - говоруна неугомонного, мальчика-искру в архив сидеть среди фолиантов, сделал верный за своего пациента выбор. Стайлз, наученный систематизированию данных и управлению сложными информационными потоками, точно так же поступил теперь и с семейством Хейл, по-прежнему беспорядочно толпившемуся у кровати спящего Дерека. Поговорив с психологом отделения, выяснив и так понятную всем истину, что постоянное общение пациенту на пользу, он выработал четкое расписание дежурств, учитывая присутствие не только родственников, но и ребят-коллег из фирмы Дерека, которые исправно приходили тоже. И став ответственным координатором, Стайлз более других был задействован в терапии. Пришлось взять на работе отпуск, с припиской в заявлении - бессрочный. Но это были пустяки, главное - порядок в жизни был установлен, и цель его была в одном - поскорее разбудить Дерека, воздействуя на него организованно и регулярно. К концу первого месяца комы вся семья действовала, как один хорошо отлаженный механизм. Все были на своих местах, и Стайлзу уже казалось, что они всегда так жили. В этом был смысл и утешение. Талия пела сыну колыбельные и просто детские песни, взывая к глубинам памяти. Сестры наперебой рассказывали о девичьей своей жизни, посвящая глухого, но очень внимательно слушающего брата даже в интимные её детали. Друзья с работы делились новостями и цифрами прибыли. А Стайлз... Стайлз Дерека трогал. Он трогал его за лицо, за спокойно лежащие на покрывале руки; он брил его скуластые щеки. Он гладил волосатую грудь и разминал стопы, зная, как кинестетика влияет на таких пациентов. Он делал бы это даже неосознанно, втайне надеясь хоть на какой-нибудь отклик, отчаянно и эгоистично желая, чтобы его трогали в ответ. Но Дерек не мог. За него это делали остальные Хейлы. Талия, сменявшая Стайлза у постели Дерека, ласково обнимала, гладила по голове и улыбалась глазами, суя в руки контейнер с парой невкусных сэндвичей. Готовила она плохо, но забота была той самой лекарственной магией, которая всегда положительно сказывается на детях, рано потерявших мать. Кто не имел ни братьев, ни сестёр, а лишь усталого, вечно занятого работой отца. Папу Джона Стайлз все равно любил. И маму Дерека любил тоже. Ну, потому что это же была мама. Пусть и не его. В иной день он сталкивался в палате с Лорой и Корой, сестрами своего парня. Они обнимали его уже несколько фамильярнее матери; тискали, как игрушку, по-хейловски интуитивно определив именно его в их паре "девушкой", и всегда говорили, что всё будет хорошо. Эта мантра стала обязательной к произнесению после того, как врачи окончательно вынесли свой вердикт - глубокая кома с небольшим процентом пробуждения. Стайлз знал, что теперь ничего не будет хорошо, не с ним, так точно. Хейлы в той катастрофе потеряли много, но только Стайлз - свое сердце, свою... нет, не половинку, а серединку, потому что Дерек всегда был у него внутри в самом центре, в самой глубине сущности, и в романическом, и в грязном, телесном смысле. Хейлы говорили - всё будет хорошо, но Стайлз не верил, пусть никому из них и не противоречил. Так и жили. Это было, в сущности, только начало пути, всего лишь тридцать второй день ожидания. Через три дня, уже не испытывая никакой эйфории от собственноручно созданного порядка, Стайлз имел непростой разговор с мамой Талией и, расплакавшись, торжественно что-то ей наобещал. Наутро миссис Хейл оформила его в документах, как доверенное лицо семьи, выбив свободный проход в палату с правом пребывать там круглосуточно. А еще через несколько недель в город приехал Питер.