1158 и ещё один новый день

                    Стайлз понял, как плох, когда заметил - к нему приглядываются девушки. Они первые перестали распознавать в нем гея, купившись на слишком отросшие и неухоженные волосы; на слишком растерянный, а оттого немного детский взгляд; слишком несуразную одежду, которую Стайлз, не выбирая, просто доставал из шкафа и надевал на себя, не заморачиваясь сочетанием цветов. Он ехал в больничном лифте на дежурство, машинально косясь в сторону стоящего рядом молодого врача, из-под халата которого выглядывала бледно-лиловая рубашка в тонкую серую полоску, стильная и отлично выглаженная. Прикрытая манжетой, с левого запястья мужчины смотрела на любопытствующего Стайлза павлинистая тропическая рыбка, вытатуированная очень изящно. В руке холеный доктор держал какие-то бумаги; пальцы у него были тонкими, длинными, а отполированные ногти матово посверкивали в полумраке. Стайлз улыбнулся ему уголками губ, скорее вежливо, чем заигрывающе, сообщая причастность к единому клану. Но тот, окинув неопрятного парня удивленно-вопросительным взглядом, непонимающе отвернулся и холодным айсбергом выплыл из кабины, как только лифт остановился на нужном ему этаже. Стайлз фыркнул - ну и не очень-то хотелось - и тут же с ужасом, натуралу незнакомому, почувствовал заинтересованный взгляд медсестры, что стояла в той же кабине и вряд ли была им замечена по причине полного отсутствия интереса к девушкам. - Вам что-то подсказать? - спросила она заботливо. - Не знаете, на какой этаж вам нужно? Стайлз нервно сжался и подумал, что если сейчас примет, согласно приличиям, предложенную помощь, то девушка эта, взяв ситуацию в свои цепкие и тоже наманикюренные лапки, тут же начнет его спасать. Потому что есть такие девушки на свете, которым непременно нужно спасти и по-женски пожалеть таких вот плохо одетых, неухоженных и несчастных мальчишек. Он в этот же день сходил к своему стилисту, привел в порядок волосы, зачем-то сделал бразильскую эпиляцию по всей промежности, терпя жгучую боль от горячего воска, как самое сладкое наслаждение в своей жизни. Купил дюжину белоснежных рубашек и достал из бархатной коробочки маленькие золотые пусеты, с микроскопическим бриллиантовым осколком в каждой. Они ладно проткнули его розовые аккуратные мочки, которые так любил посасывать ртом Дерек, со спины обнимая по утрам своего мальчика и медленно в нём, сонном, двигаясь. Дереку вообще нравилось, когда Стайлз демонстративно хвалился его подарками, будь то простая футболка для дома или же роскошное ювелирное подношение. Это конкретное было подарено Хейлом в пору его недолгого, жаркого ухаживания, а может, сразу после их первой ночи, Стайлз не особо запомнил. Он почему-то надевал серьги редко, в отличие от футболок. Сегодня был именно тот день, когда нужно, необходимо просто было начать сиять заново. Стайлз с сожалением отбраковал несколько пар джинсов, которые стали висеть на нем слишком свободно, так он похудел за последнее время, и выудил из глубин шкафа какие-то старые, подростковые, пусть немного короткие, но очень правильно облегающие его маленькую задницу. Он собирался на своё дежурство, как на свидание, прекрасно зная, что Дерек его не увидит и вряд ли услышит, но с идиотской уверенностью в том, что Хейлу бы точно понравилось то, как он выглядит. Свежий, бриллиантовый, монохромно-классический, Стайлз в этот же день добился того, что тот самый гламурный доктор с игривой рыбкой на запястье, столкнувшись с ним в каком-то коридоре, вдруг удивленно вздернул идеальные брови, облизнул Стайлза оценивающим взглядом и, словив зрачком пронзительный луч сверкнувшего камня в ухе яркого брюнета, признав в нём своего, заинтересованно улыбнулся. Стайлз победно мысленно хмыкнул и с ледяным видом продефилировал мимо, прямо жопой чуя, как продолжают и продолжают на эту жопу заинтересованно смотреть вслед. Он обнаружил теперь, как стало снова приятно смотреться в зеркало и пахнуть свежим цитрусом, что содержала сердечная нота его одеколона. И как приятно, и стыдно, и непривычно ощущать своей абсолютно голенькой промежностью каждый шовчик на обтягивающем белье. Стайлз, конечно, не думал, что это заслуга Питера. Нет, нет. Он просто не хотел больше быть мальчиком-катастрофой и своим ложно-гетеросексуальным видом давать повод к заигрываниям молоденьким медсестричкам; он хотел оставаться собой и, слава богу, вовремя вспомнил, как делать это. Он стал снова милым и хорошеньким. Не потому, что таковы все геи (стереотипы, прочь) а вернувшись к себе настоящему - никогда не скрывающему лет с пятнадцати, даже от отца, что он сладкий, немного женственный детка, любящий брутальных самцов в коже. Питер, его увидев, ничего и не сказал. Так, пробежался по стройной фигурке взглядом и снова уткнулся в какую-то книжку, вдруг сбившись и перестав зачитывать ее вслух. И дни стали опять похожи один на другой. Некоторые были лучше, некоторые хуже. Сегодняшний, сто пятнадцатый, Стайлз снова обвел красной ручкой, выделяя среди всех прочих, а позже удивляясь тому, как же бесцветна и монотонна стала собственная его жизнь, раз он вынужден раскрашивать ее вехи цветными чернилами! Дерек спал. Пахло в палате привычно - мятой и лекарствами. Щека была теплой, а щетина кололась. Стайлз сходил в процедурную, растёр в руках спиртовой гель, выдавив на ладонь побольше. Вернулся в палату. Достал одноразовый станок из сумки и только принялся за бритьё, как в дверь без стука заглянул кудрявый парень. Стайлз недовольно нахмурился, хотя медбрат всего лишь делал свою работу - проверял пациентов. Айзек был исполнительным, красивым и неопределившимся. Ухаживал за Эрикой. Эрика не давала. Тогда Айзек шел в гей-клуб и трахался с парнями. Стресс снимал. Моль бледная, отчего-то называл его Питер. Смотрел Айзек за Дереком хорошо. Лучше было это или хуже, но важные процедуры были в ведении Эрики, старшей медсестры, поэтому в обязанности Айзека входили такие мелочи, как проветривание, поддержание в палате нужного уровня влажности, уборка и смена положения головы пациента на подушке. За остальное отвечала Эрика. Это остальное было настолько деликатным, что представляя на её месте парня, Стайлз почему-то краснел. Ему было бы неприятно доверить тело Дерека мужским рукам. Поэтому Айзек Стайлза не раздражал. Он был союзником. - Сегодня была двигательная активность, - почему-то шепотом сообщил Айзек ему в тот странный день. - Ну и что? - ничуть не удивился Стайлз. - Утром, - заговорщицким тоном уточнил Айзек. - Ну и что? - уже сердито повторил Стилински. - Такое бывало и раньше, Айзек! Он двигает пальцами левой руки и иногда большим пальцем левой ноги. Врач говорил мне, и это ничего не значит! - Это были не руки, - прошептал Айзек с предвкушением. - И не ноги. - А что? - тупо переспросил Стайлз и тут до него дошло. - Ты имеешь в виду... - Ага, - просиял Айзек. - Член. Я имею в виду его член. - У него была эрекция? - вскинулся Стайлз радостно, как будто показатель этот мог повлиять и на все остальные показатели тоже. - Угу, была, - снова немногословно подтвердил медбрат. - Но это же... ничего не меняет, - Стайлз погасил в себе преждевременную радость. - Если бы меняло, то врачи бы наверно... - Это меняет, - уверенно возразил Айзек. - Меняет, Стайлз, для тебя. Ты же его парень. И если у Дерека сохранилась или же начала восстанавливаться половая функция, то... Ты можешь, понимаешь? Воздействовать на него. Любое положительное событие для тела такого пациента шажок к полному выздоровлению. К пробуждению, то есть. Ты мог бы... это... Ну, в смысле, это. Айзек смущенно сбился. А Стайлз потихоньку прозревал. Авансом злился на сучку Эрику, которая никогда бы не сказала ему таких проникновенных речей. Она бы даже не удосужилась известить о весьма радостном изменении в теле Хейла! А Брейден-то, наверно, узнала первой... - Выйди, Айзек,- дрогнувшим голосом сказал он. - И... можешь никого сюда не пускать? - А то, - важно кивнул тот и дверь в палату захлопнул. Стайлз несколько минут посидел на кровати, сложив на коленях руки, будто боялся, что руки эти могут без ведома его что-то натворить. Он в первый раз думал о том, о чем не думал с момента катастрофы. Он, исключив из мыслей боль, ужас, разбитую окровавленную голову, дыру в которой стягивала теперь титановая пластина; исключив нынешние трубки, капельницы, внутривенное питание и весь бессознательный дерековский вид, думал о нём, как о мужчине, которого хочется ему касаться с одной единственной и откровенно порнографической целью. Вот прямо сейчас. "Господи, я не был с ним больше ста дней!", - подумал с тоской и взял спокойно лежащую кисть Хейла в свою руку. Понял, как жутко скучал он по прикосновениям. Как редко прикасался и трогал сам. Подумал с закономерной злостью и даже завистью о той, кому все это доставалось в последнее время. Эрика, меняя белье, сильными натренированными руками переворачивала обнаженного Дерека, выдергивая из-под него несвежую простыню. Она еженедельно обтирала его специальным моющим раствором, освежая тело. Она... трогала его даже там. Когда делала клизму. Смеси, которыми питали тело Хейла, были почти безотходны, но все же раз в несколько дней приходилось кишечник прочищать, просто раздражая таким образом перистальтику, заставляя работать и её, и слизистую, и мышцы сфинктера. Почему, ну почему Стайлз раньше запрещал себе думать об этом? Зная детали чуть ли не с первого дня? Почему он настолько абстрагировался от физики, предпочтя забыть о том, что у спящего Дерека есть тело, есть нужды этого тела и этого тела можно касаться? Почему казалось ему это чем-то грязным и недостойным? Трогать его, пока он спит, ничего не чувствует и не может трогать в ответ? Стайлз зажмурился и заставил себя отчетливо и правдиво представить нынешнюю жизнь тела Хейла: вот Эрика отбрасывает белоснежную простыню прочь, подстилая под бедра Дерека клеенку. Вот переворачивает его на бок и профессиональным ловким жестом отодвигает ягодицу ему рукой. Смазывает поросший темными волосками, плотно сжатый анус гелем, чуть проталкивая кончик указательного в латексе внутрь, таким образом увлажняя и внутренние края тоже, и аккуратно прилаживает в мокрую дырку наконечник клизмы. Вставляет её беспощадно на всю длину внутрь, а после со скучающим видом садится рядом на стул, качает ножкой и, возможно, попиливает себе ноготок. Хотя, нет, стерва же в перчатках... И вот сидит она, сидит, даже не смотрит на неприкрытую задницу восхитительно голого Дерека, а смотрит в окно и думает о вечернем свидании, не с Айзеком конечно, а с каким-нибудь классным парнем, любителем кисок. Потом проходит десять минут и вода из ёмкости клизмы переливается вся в нутро пациента. Эрика вновь склоняется над Дереком и медленно тянет насадку из ануса, тут же подставляя под бедра таз. Ждет еще несколько минут, пока из расслабленного отверстия коматозника не выльется почти вся вода, и в завершение мастерски массирует ему специальными круговыми движениями живот, выдавливая остатки влаги на клеёнку. Вода под конец желтоватая и с запахом. Но Эрика, чертова профессионалка, даже не морщится. Вытирает промежность Дерека мягким полотенцем, смазывает раздраженный и покрасневший анус вазелином и накрывает тело простыней. Всё. Стайлз не заметил, блуждая в мыслях, как уже давно, скрючившись на краешке кровати, тихо плачет от бессилия, омерзения, жалости и немыслимо грязного, неправильного возбуждения. Брейден, сидя рядом с бывшим, наверно такого не чувствует. Брейден, блять, святая мадонна. Это Стайлз, неожиданно запоздало, спустя сто дней позволивший себе мечтать: о Дереке, его обнаженном теле, которое терпит безропотно гадкие процедуры; о его члене - его эрегированном члене - ощутил себя грязным подонком, у которого встал, когда он представил какую-то совершенно несексуальную гадость с участием своего парня. Интересно, девчонкам стыдно, когда у них намокают трусы? Интересно, эти две обсуждали эрекцию Дерека? Интересно, Брейден посмеет коснуться его? Или может... уже касалась? Ему захотелось встретиться с ней лицом к лицу и трясти за плечи до тех пор, пока она ему не признается. А после, добившись правды, трясти Эрику точно так же, выбивая уже из нее непонятно что. Да просто наказывая за то, что она имела право касаться его парня, а он - нет. Потому что это - неэтично и неправильно. Точнее, было неэтично и неправильно. До этого дня. Он решительно встряхнулся, вытер слезы и закатал зачем-то рукава рубашки до локтя. Потом, кинув тревожный, вопросительный взгляд на спокойное красивое лицо Хейла, словно спрашивая разрешения, запустил руку под простыню, не смея откидывать ее полностью; не смея показывать белому свету обнаженное тело своего мужчины, стыдясь демонстрировать его такого - слабого, беспомощного, спящего. Бедро, на которое наткнулись пальцы Стайлза, было очень теплым. Теплее, чем щека. Стайлз нежно погладил кожу подушечками и продвинул руку еще дальше - к чуть раздвинутым ляжкам. Дотронулся вслепую до влажной мошонки. Замер. Потом, повернув кисть, взял её в ладонь и привычным жестом покатал под кожей тяжелые яички. Следом положил руку на спокойно лежащий член - большой, мясистый - и долго держал её там, вспоминая. Стайлз всегда любил смотреть на то, как у Дерека наступала эрекция. Ему нравилось начинать секс, когда были они спокойными, расслабленными и мягкими оба. Потом яйца у Дерека начинали поджиматься, а член - темнеть. Головка выскальзывала из-под крайней плоти и упиралась, в зависимости, в каком из положений находился Стайлз рядом с Хейлом - ему в раскрытую ладонь, ему в распахнутую промежность, ему в рот. Головка у Дерека на члене была намного объёмнее самого основания, хотя и ствол не уступал, он тоже был толстым. Но именно из-за внушительных размеров рельефной короны, проникновение всегда было таким... чувствительным. Пусть сама плоть багровой головки и была более мягкой и пластичной, она все равно ощутимо давила на сжатые морщинки ануса. Она требовательно раздвигала мышечные кольца сфинктера; она делала порой больно, особенно когда Дерек ненадолго замирал так в нём - с наполовину введенной головкой. Чтобы потом, сильно качнув бедрами, вогнать ее глубоко за пределы эластичных мышц входа, коснувшись, наконец, мягких стенок кишечника. Сам ствол шел уже легче, хоть и был тверже, горячее. Стайлз чувствовал на нем каждую вену, каждый миллиметровый изгиб. Заполненный всей длиной члена, он чувствовал даже, как жесткие паховые волоски Дерека касаются растянутых анальных морщинок, влажных от смазки. Сейчас бы наверно, Стайлз смог почувствовать даже простой взгляд, если бы встал он перед Хейлом раком - обнаженный и раздвинувший руками для него свои ягодицы. Он бы сгорел под его оценивающим прищуром. Он бы умер и тут же воскрес. Если бы только Дерек мог смотреть на него. Но Дерек не мог. Ни-че-го. Ладно, зло подумал Стилински, повторяя слова врача, повоюем. И аккуратно приподняв вялый пенис своего парня, сжал на нем пальцы сильно и безжалостно. Мял он член Дереку минут пять - то ритмично, то рвано, то жестко, то легко... Насухую, потом со слюной. Сдвинув максимально кожу крайней плоти, он натирал ему большим пальцем сухую головку, массируя щель уретры, наглаживая атласную уздечку... Мягкое тело пениса Дерека осталось мягким, так и не повторив утреннего достижения, зато собственная эрекция была болезненной, нездоровой. Сама ситуация была какой-то неправильной. Стайлз понимал, что глупо повелся на провокацию Айзека, который всего лишь хотел помочь. Было отрадно, что хоть кто-то был на его стороне. Казалось, будто против него невидимая армия, в составе которой всего-то две девчонки и собственные принципы. Оказалось, чушь. Он вовремя успел прекратить бессмысленную мастурбацию. Успел поправить покрывало, сбитое его бесстыдными руками. И в ту же минуту в палату зашла Эрика. - Время капельницы, Стайлз, - сказала она ровно, но Стайлзу показалось - холодно. - Я ухожу, ухожу, - пробормотал он - виновато и смущенно. Ему пора было идти на работу, куда он снова вернулся совсем недавно, сократив свои смены в госпитале. Соскучившись по разговорам с книгами. Да и книги тоже, как показалось Стайлзу, скучали по нему. И торопливо собираясь под спокойным взглядом медсестры, неловко погладив Дерека по руке, он уже в дверях услышал: - Кстати, хорошо, что я тебя застала, - споро меняя иглу в вене Хейла, сказала Эрика. - У Дерека утром была эрекция. Ну, если тебе интересно. Доктор сказал - хорошо, но не показательно. В общем, я думаю, ты должен знать. Стайлз замер и с адским стыдом заставил себя посмотреть на девчонку. Нет, на красивую, хорошо обученную женщину, которая вот уже сто дней ухаживала за его впавшим в кому любимым человеком. - Спасибо, - сказал тихо и хрипло, все еще ощущая между ног напряжение постыдной эрекции. - Спасибо тебе... Эрика. - Да не за что, - пожала плечами она. Потом подняла голову и улыбнулась, старательно не замечая, как безмятежное лицо её пациента аккуратно побрито только с одной стороны. Что ж, наверно Стайлз теперь понимал Айзека, за Эрикой стоило побегать. Но позже, придя после работы домой, он в ванной комнате наткнулся на завалившуюся в угол шкафчика спринцовку - сам пользовался ею, конечно - которая напомнила о более тяжелой артиллерии: о жутких, объемных, огромных просто ёмкостях; о гигантских грушевидных клизмах с тремя литрами воды внутри; об упругих водяных струях, которые старательно вычищают кишечник от шлаков, и толстых, смазанных вазелином наконечниках. И о руках, которые наконечники эти пропихивают в Дерека. В его узкий девственный зад. Поэтому помилование Эрики, случившееся в палате, перестало быть действительным, и Стайлз снова минут двадцать терзался гадостными видениями. Потом сообразил подрочить, облегчиться, но сделал это замысловато: достал дилдо потолще, долго пытался растянуть себя им, чуть не плача, потому что стал узким, неподатливым, совсем заброшенным пассивом, которому и пальца бы, наверно, сейчас хватило. Но упорство победило, и скользкий кончик залитого смазкой фаллоса проник, наконец, внутрь. Стайлз замер, полежал минуту без движения, наслаждаясь заполненностью и слабой болью от растяжения, потом стал медленно трахать себя и делал это минут десять - долго, по меркам обычного акта. Он никогда не трахался так долго с Дереком, но вот сегодня хотелось именно так - продолжительно и безысходно вставлять в себя что угодно, лишь бы было оно большим и толстым, вытрахивая из головы мысли о том, что кто-то другой аналогично вставляет что-то в его парня. Когда анус достаточно растянулся под размер дилдо, и стало оно скользить внутри легко и размеренно, Стайлз двинул им чуть энергичнее, уже целенаправленно трахая задний проход для того, чтобы кончить. Одновременно мастурбировал себе член, заняв обе своих руки, и выгибался так на кровати, пока не выдоил себя всего на простыни с мычащим стоном. Измазался в смазке, в сперме, в собственных слюнях и слезах. Зато Дерек, которого Стайлз и представлял в себе, в мыслях теперь был сияющим, чистым, незапятнанным и совершенно никоим образом не совместимым ни с какой клизмой. Заснул Стайлз, так и не добравшись до ванной, непозволительно грязный, весь в засохших своих выделениях. А утром, после отстойно извращенной новой мастурбации, в которой воображаемый Дерек в последний раз брал его, используя весь свой арсенал - рот, пальцы, язык, член и даже резиновый хуй-помощник - Стайлз наконец осознал, что, кажется, уже докатился до той степени одиночества, при которой одарённые, имеющие склонность к этому люди начинают строчить стихи. Конечно, ничего поэтического не было в том, чтобы, упорно считая Дерека живым, а не мертвым, продолжать заниматься с ним сексом. Понарошку. В фантазиях. Осознавая прекрасно разницу, с которой всё происходило. С каким Дереком трахался он в мечтах раньше, а с каким, после этого красного дня, будет трахаться сейчас. Тот, прошлый Хейл, был сильный, здоровый и опасный. Стайлз помнил еще, как мог он удерживать его, тоненького, одной левой рукой, попутно раздевая правой. И как действительно удерживал отбрыкивающегося Стайлза, раздетого уже до трусов, успевая журить, нежно уговаривать и доказывать пользу спонтанного утреннего секса, которого, по мнению Стилински и его ежедневника, за прошедший месяц был перебор. Руки у Дерека были чертовски сильные, не поспоришь. Стайлз тихо скулил: - Окей, окей, большой парень, я голый, я весь твой, я согласен. Но только на совместную дроч... ах, ты настроен на нормальный секс? Я понял, понял я!!! Пусти, животное, на это я не подписывался! Я опоздаю, Дер! Не надо, не надо вставл... вставля-я-а-а-ать... а-а... а-а-а... Ты, сука, я же проси-и-ил! Прижатый к стенке в коридоре, Стайлз извивался на члене, стонал и умолял Дерека трахнуть его побыстрее, тревожась о потерянном времени, но совсем не переживая за собственный оргазм, который уже сочился из него мутной каплей, повисшей на кончике торчащего вверх пениса... Эксплуатировать в мечтах такого Дерека было не стыдно. Но Дерек сильный, Дерек опасный, это была неправда. И после ста дней обмана и лжи Стайлз вышел на новый уровень. Дрочил себе по вечерам, уже не оглядываясь на счастливое прошлое, а предварительно накачивая себя, как наркотиком, болезненным возбуждением при виде спящего, обнаженного своего парня-коматозника; касаясь его, как вор, под простынёй, и думая при этом, что всё нормально, всё хорошо и этически правильно. Жалея лишь о том, что, может быть, имея склонность к поэзии, он мог бы для полного своего удовлетворения черкнуть с десяток рифмованных о любви слов... Айзек, после того дня встречая Стайлза, тактично не интересовался результатами эксперимента. Эрика все так же ровно и профессионально ухаживала за больным. А Стайлз бросил пробовать возбуждать своего спящего парня. Касался при случае и делал это теперь просто так, для себя, эгоиста проклятого, оправдываясь тем, что как и общение, прикосновения такие Дереку очень даже нужны. И ему, Стайлзу, можно. Потому что он пиздец, как скучает. По беззаботному прошлому, по ним. По легким временам, которые не заставляли его задумываться о правилах и морали.