1158 и ещё один новый день

                    "Если вы по каким-то причинам пропустили прием очередной таблетки, ни в коем случае не принимайте в следующий раз двойную дозу, это не восполнит ущерб и может быть опасным для здоровья..." Стайлз не помнил, в инструкции к какому лекарству он это читал - лекарств за последний год было слишком много - но он понимал, что оказался как раз-таки тем самым непослушным пациентом, который инструкции не последовал. Приняв за раз не две таблетки, а целых восемь, лучше он себя не почувствовал, и ущерб восполнен не был. Поэтому Стайлз от таблеток отказался вовсе. Нечего и пробовать было. Неслучившийся Питер был ошибкой, групповуха была ошибкой. Не ошибкой было сидеть рядом с Дереком, держать его за руку и ждать, когда он проснется. Ну, и поэзией баловаться. У Стайлза не оставалось выбора - исчезнувшее из жизни удовольствие нужно было срочно чем-то заменить. Надоевший еще в университете Шекспир для этого не годился. Поэтому Стайлз с забытым азартом пошел в букинистический магазин, понимая, насколько давно там не был. С удовольствием облазив все полки, он остановился на отделе новинок и, выбрав пару книг, удовлетворенным вернулся домой. Чтобы, неосознанно копируя Питера, дежурить наутро у постели своего бойфренда с книжкой в руках, не отвлекаясь на греховное, темное, чувственное. Позже, заметив в руках старшего Хейла идентичную обложку, констатировал, что читают они одно и то же. Кончилось тем, что Стайлз, плюнув на приличия, стал книжки у Питера таскать. Точнее, он просто брал очередную, случайно или же нет оставленную Хейлом на тумбочке, и читал, упиваясь открытием, что вкусы их схожи. Литература неплохо помогала справляться, физиологический голод можно было банально зачитывать, окунаясь в придуманные писателями истории, забывая историю собственную, по которой тоже можно было бы написать целый роман. Незаметно рядом с книгами, которые оставлял Питер для Стайлза, стали появляться знакомые контейнеры с едой, и Стайлз бездумно пользовался щедрыми дарами. Нахально ел всё, что предлагалось, отмечая, что нужды свои, те самые, которые удовлетворить он не мог, можно не только зачитывать, но и успешно заедать. Стайлз ел. Читал. Был образцом преданности, и Талия смотрела мягче, добрее. Талия тоже приносила ему какие-то сэндвичи, будто надеялась, что дорогой колбасой, криво туда всунутой, она вымолит прощение или хотя бы заставит забыть тот их гадкий, стыдный разговор о судьбе драгоценной спермы Дерека. Стайлз давно простил её, он даже был бы не против - извлечь, заморозить, сохранить. Поэтому на осторожные улыбки миссис Хейл отвечал искренне, но сэндвичи выкидывал незамедлительно в урну. Сэндвичи Талии были гадость, что уж там говорить.

***

      - Я никогда не думала, что у тебя ямочки. Стайлз поднял глаза от раскрытой книги и удивленно воззрился на Кору. - Что? - Я говорю - у тебя ямочки, и это жуть, как мило. - В твоем предложении два противоречия: жуть не может быть милой и у меня нет ямочек, - сделав протокольную рожу, занудно сказал Стайлз и неожиданно вспомнил, как в детстве мама всегда умилялась его пухлым щекам. Ямочки тогда были. Потом их не стало. Не стало и мамы. И ничто из этого не могло уже вернуться назад. - Ладно, это не жутко, это просто мило, - по-родственному тыча пальцем в щеку Стилински, снова сказала Кора. - Пойди в зеркало посмотри. Теперь я понимаю, на что запал мой брат. Стайлз почувствовал непонятное раздражение, недовольно дернул плечом, припоминая причину, по которой они оказались в палате его парня втроём, и так её и не вспомнив. Кора стесняла его. Некоторые вольности, какие он еще позволял себе наедине с Дереком, теперь отменялись. При Коре он не мог касаться его, гладить лицо, прилечь рядом с ним на подушку, чтобы просто молчать или читать очередную главу какой-нибудь книги... - Что читаешь, кстати? - будто услышав его мысли, тут же поинтересовалась девчонка. Стайлз молча показал обложку. - А, скукота, - тут же резюмировала она и, потеряв к нему интерес, стала копаться в сумочке. А через минуту, вытащив телефон и бегло ответив кому-то на сообщение, сказала Стайлзу, что у нее свидание. Дерек? А что Дерек? Она посидела со своим братом целых десять минут и больше времени не имеет. И, знаешь что, Стайлзи, по этому поводу не надо бурчать, тебе не идет хмуриться - ямочки пропадают... И Стайлз остался с Дереком наедине. Отложенный в сторону, на белой простыне остался лежать недочитанный роман, а он обнимался со своим спящим парнем, задумчиво трогая собственную персиковую щеку, посередине которой и правда образовался считающийся генетическим отклонением маленький кратер - ямочка. Вероятно, милая.       Раньше Стайлз плохо ел. Стайлз ел невкусно. Он вряд ли мог обзавестись заметными щеками, даже при условии подкармливания заботливыми и совершенно ужасно готовящими женщинами семейства Хейл. Но был же еще Питер. Распробовав изысканный вкус дорогих ресторанных блюд и заменив ими все те удовольствия, что вычеркнула из жизни болезнь Дерека, Стайлз ел и наслаждался, плюнув на то, что Питер наслаждается этим тоже, прикармливая его, как щенка. Плевать, думалось, лишь бы не трогал, в конце концов Стайлз заслужил, если не брать в расчет групповую измену, хотя бы шоколадное фондю. Именно сладости были повинны в начавшихся изменениях: Стайлз стал округляться. Джинсы снова сидели, как влитые. Ямочки, тут уж поспорить с Корой он не мог, имели место быть. Еще и потому, что улыбаться он начал чаще. Привык ходить по улицам один, совсем этого не стесняясь и не обращая внимания на парочки. Он даже стал поглядывать в сторону тренажерного зала, куда его никак не мог затащить железный Дерек. А посетив как-то ближайший к дому, был приятно удивлен - демократичными ценами, разнообразными абонементами на выбор, набором услуг и... заинтересованными взглядами нескольких накачанных парней. Это были как раз те случаи, когда можно было познакомиться, не обременяя себя и партнера излишней серьезностью. Но Стайлз, снисходительно оглядываясь на себя прошлого, понимал - теперь ему этого не нужно. У него всё есть. Еда, вода, чтиво и спящий бойфренд, который вот-вот проснется. Ах, да, есть еще Питер, который тоже во все это верит. Пожалуй, всё. Поэтому на действительно последовавшее предложение знакомства, когда Стайлз пришел на свою первую тренировку, он ответил вежливым отказом, сказав, что давно состоит в отношениях и почти женат.       Когда ты знаешь, что происходит в твоей жизни, ты спокоен. Осознание, принятие, понимание своего горя тоже может стать обыденностью. Стайлз, как ни странно, чувствовал себя хорошо. Он чувcтвовал себя почти счастливым, решив однажды, что это немножко неправильно. Что проблемы в жизни должны быть, и если самая грандиозная из них - Дерек и его проклятая кома - уже не считалась за таковую, являясь рутиной его существования и, самое главное, временным фактором, то нужно было срочно придумать новую. Возможно, бунт против гастрономических взяток Питера был слишком очевидной причиной для того, чтобы прервать наконец затянувшийся штиль между ними, в котором они застыли на несколько месяцев, но Стайлз предпочел игнорировать истину, придумав себе причину смехотворную, зато не такую опасную. Не такую компрометирующую его нынешнее положение почти-святого. "Мне нужно перестать жрать и наедать себе попу", - сказал он себе, с сожалением понимая, когда ягодицы усохнут, пропадут и ямочки на щеках. И вот очередной контейнер с чем-то вкусным был гордо отодвинут в сторону и полностью проигнорирован. Когда это повторилось несколько раз, Питер, удачно столкнувшись в больнице с внезапно потерявшим аппетит Стайлзом, поинтересовался: - Ты объявил голодовку, мальчик? Ты почему не ешь? Вот именно так и сказал. Как будто бы Стилински был неразумным ребенком, который не мог прокормить себя сам. - Э-э... - протянул Стайлз, пытаясь быть вежливым и благодарным, - спасибо, конечно, Питер, за... еду, но я же в конце концов не ребенок, чтобы меня кормили. Я в состоянии сам приготовить себе завтрак, обед и даже ужин. Больше не нужно... - Нужно! - с пылкой убежденностью прервал его Питер. - Тебя необходимо кормить, дорогой, иначе ты просто растаешь от недоедания! В этом был абсолютный хейловский сарказм, приправленный капелькой заботы. Стайлз бы проникся, но не после того, как Питер, сделав шаг назад, окинул его фигуру оценивающим взглядом. Таким смотрят лишь звери - прикидывая, много ли мяса на жертве и есть ли смысл. Так смотрят влюбленные... нет, вожделеющие мужчины, сильные и выносливые, желающие трахнуть пожестче и опасающиеся обманчивой хрупкости партнёра. В общем, неважно кем Питер сейчас был - смотрел он с сомнением. И сомнение это было оправдано по всем пунктам. На завтрак Стайлз ел пригоревший омлет, вдруг разучившись его готовить. Потом вспомнил, что очень хорошо он выходил именно у Дерека, не у него. Еще там всегда присутствовал бекон, который в холодильнике за последний год не водился вовсе. Обед он пропускал, будучи очень занятым на работе. Да ему совершенно некому было его привезти, как это часто делал... да, снова Дерек. А ужин... ужин был слишком неестественен в одиночестве, поэтому Стайлз шел в ближайший фаст-фуд, толкался в очереди и ел потом предложенное фирменное блюдо. Неважно - какое. - Ладно, ладно, - кивнул он Питеру, - последний год я был... В общем, я признаю, что плохо питался. И я тебе очень благодарен. За... заботу. Просто больше не надо этого, ладно? Хейл посмотрел внимательно. Спросил: - И в чем причина отказа? Только не говори, что стесняешься брать еду из моих рук! Сублимируя это... - Пфе, - фыркнул Стилински, чувствуя, как кончики ушей начинают пылать. - С чего ты взял, что... Ну, это. - С того, - терпеливо разъяснил Хейл, - что ты немного сложно реагируешь на мои подарки. Фраза была безобидной, но Стайлзу показалось, что его сейчас тычут носом в очевидное; в то, чего он раньше не замечал - ему действительно дарили подарки, и он их принимал. - В этом ничего такого нет, - проницательно заметив смятение Стайлза, произнес Питер. - Ни в книгах. Ни в угощениях. Я бы не стал компрометировать тебя чем-то более явно обозначающим мою эмм... благосклонность. Более явно? По мнению опомнившегося Стайлза, книги и десерты были достаточными уликами. - Мы не о том говорим, - оборвал он опасный разговор. И хмуро поведал правду относительно щедрого прикорма: - Я слишком поправился за последнее время. Из-за твоих десертов. Я толстый, так понятно? Я худею!!! Питер закрыл лицо ладонью и долго так стоял. Потом у него стали трястись плечи, потом он несдержанно хихикнул, начиная смеяться уже в голос. - Не думал, юноша, что ты настолько принцесса, - сквозь смех произнес Хейл. Потом резко смеяться перестал. - Точнее, думал. Что ты именно такой, - признался серьезно. - Но должен сказать, что в тебе настолько мало веса и эмм... мяса, что даже сидя на своем фаст-фуде, или где ты там питаешься, тебе лишнего не набрать. Стайлз радостно насупился на обидную фразу, не озаботившись даже проанализировать, откуда она, радость эта, взялась, мгновенно сделав его снова живым, и так же радостно возразил провокатору Хейлу, не соображая, что лезет в очевидную ловушку опять: - Нормально во мне веса. И мяса нормально. Я очень даже... "Мягкий, сочный, аппетитный", - скользким пронырливым ужиком мелькнуло в голове, и Стайлз от этой дурной мысли запнулся, никак не предполагая, что сегодня ему придется себя рекламировать, как рекламируют, например, сардельки. - В общем, хватит меня обсуждать, - буркнул он, - я в порядке. - Тогда, будь добр, съешь в последний раз вот это, - сладенько пропел Питер и, зачерпнув ложечкой содержимое контейнера, приготовился его Стайлзу впихнуть. Чтобы не скандалить над спящим своим бойфрендом из-за какой-то панакоты, Стайлз, сердито блестя глазами, вздохнул и послушно раскрыл рот. Ложка звонко стукнулась о его зубы, и через несколько секунд он её у неловкого Питера отобрал. - Сам съем, не маленький, - проворчал он недовольно, старательно гася стон - настолько проклятый десерт был вкусным. Странно, но Питер после озвученного ультиматума кормить Стайлза бросил. Он стал тошнотворно послушен. Стал более молчалив. Стал пропадать в отъездах, совсем не реагируя на укоряющие взгляды Стайлза, которому отчего-то чудилось, что после визитов Питера Дерек казался не таким безнадежным. Хотелось Питера попросить приходить почаще. Не исчезать надолго. А в идеале - вообще не уезжать никуда. Стайлз как раз дочитывал кульминацию лихо закрученного романа, когда старший Хейл вернулся из очередной отлучки. Он дисциплинированно заглянул к Дереку и, найдя там расслабленного чтением Стилински, сразу же приступил к осаде. - Я думал о тебе. Стайлз сделал вид, будто не слышит, но бровь приподнял. - Я думал о тебе всё время, пока мы болтались в небе, попав над океаном в жуткую турбулентность. Стайлз чуть повернул голову, намереваясь все же сказать, что это мило. Но Питер его опередил. - Боялся, если помру, - с жалобной гримасой поведал он, - то мальчик так и останется без сладкого... Чёрт. Вот это уже было не комильфо. - С чего ты взял, Питер, что я нуждаюсь эмм... в сладком? Ну, понимаешь. О чем я. Понимаешь же? Питер? Сладкое. Стайлз тут же смутился невнятности своих суждений, чувствуя, как произносит что-то ужасно пошлое, одновременно пытаясь не помнить, как взахлеб рассказывал Хейлу о групповом приключении, которое обратно доказывало, насколько сильна была его нужда. Но это было не главным. - Так вот, о сладком. Отчего ты до сих пор думаешь, что я когда-нибудь буду рассматривать тебя на роль э-э... Питер не перебивая, слушал. Был серьёзен, но смеялся глазами, машинально наглаживал пальцами обивку кресла, беспечно покачивал ногой в стильном мокасине, и Стайлз, глядя на эту расслабленную безмятежность, понял, что снова попался. - Ты... я не понял... Ты что вообще имел в виду? - спросил он Питера наконец с запоздалым прозрением и покраснел, отгоняя от себя ванильный привкус непристойного предложения, которого, оказывается, не было. - Я имел в виду сладкое буквально. Новый кулинарный шедевр, который тебе обязательно понравится. Засахаренные каштаны, мальчик, - сказал Питер таким же сахарным голосом, милостиво не заостряя внимания на смешной оплошности Стайлза. - Это особый французский рецепт, - добавил он вдогонку, и Стайлзу снова показалось, что этот странный, какой-то неприличный разговор подразумевает не еду, а секс. Захотелось уйти от скользкой темы, спросить - как там Париж, как французские парни? Или это была поездка в соседнюю деревенскую Канаду? Но Стайлз вовремя себя одернул, решив не любопытничать. - Сладкого не хочу, - бросил угрюмо и кратко, жестом потребовав ему не мешать, потому что концовка романа была тоже достаточно интересной, да и вообще, нечего бесу было потакать. - Попробуй, мальчик, - умильно упрашивал Хейл. - Специально для тебя вез. Можешь даже не отрываться от чтения, я совершенно бескорыстно покормлю тебя сам. - Оставь на столике у кровати, - строго сказал Стайлз. - После попробую. Потом вежливо и холодно добавил: - Спасибо. - Угу, - скучно кивнул Питер и вздохнул. - Оставлю. Вздох был таким тяжелым, что Стайлз немедленно оторвался от эпилога и закатил глаза. - Ладно, давай сюда, - смилостивился он и протянул, не глядя, руку. Питер её отстранил и, подцепив блестящий от крупинок сахара каштанчик, сказал странно стальным звенящим голосом: - Рот открой. Стайлз, пережив то прошлое своё кормление с ложки, сейчас тоже не стал привередничать - хочет Хейл его кормить, пусть кормит. Поэтому рот он послушно открыл, делая равнодушный вид и читая, читая, и читая одну и ту же строчку в раскрытой книге, смысл которой почему-то ускользал. - Ам, - сказал Питер смешно, и в тот же момент Стилински почувствовал, что никакой ложки между ними нет - кормят его прямиком с рук. Он машинально сомкнул свои губы на сахарном лакомстве, удачно захватив и два пальца Питера, что его держали. Замер, таращась в книгу, как будто бы в рот засунули не пальцы, а сразу член. И эта секунда промедления решила всё - проклятый Хейл и не подумал следовать приличиям и вежливо отдергивать руку. Его большой палец сделал крохотное круговое движение, огладив нижнюю губу Стайлза, а Стайлз поднял испуганные глаза грешника прямо на синеокого сатану. - Хочешь еще? - спросил его сатана. - Хо... чу... - хрипло и невнятно от прилипшего за щекой каштана, выдавил из себя Стайлз. - Сейчас дам, - пообещал Питер с улыбкой Мефистофеля. Стайлз долго себя потом оправдывал, что имел в виду другое: он хотел, но не пальцы. Он просил каштан. Он желал запихнуть бы их все, сколько было в коробочке, в свой рот, чтобы места для пальцев Питера не осталось. Но коробочка была в руках у Хейла. Он давиться бы эксклюзивными французскими каштанами ему не дал. Очередной орех в жженом сахаре словили губы, но Питер на этот раз весьма деликатно справился с кормлением, Стайлза даже не коснувшись. Стайлз сам, сам, дурак несчастный, сделав неосознанное движение навстречу, приоткрыл рот шире, и Питер незамедлительно этим воспользовался, поняв всё правильно. Он медленно вернул два своих пальца в мальчишеский рот. Слегка надавил на язык - липкий, сладкий; подушечкой погладил изнанку щеки, пошло оттянув ее в сторону и, не встречая возражений, осторожно просунул пальцы глубже. Смотрел при этом в глаза Стайлзу - молча, напряженно, марая руку в слюне, что скапливалась в ротовой полости от избыточной сладости. И насмотревшись, протолкнул свои пальцы на максимальную глубину, медленно потянув обратно... У Стайлза встал. Светлые брюки Питера, стоящего рядом, выдавали его с головой - там тоже было слишком полно, слишком напряжено. В двух метрах от них лежал Дерек, и именно это наверно, а не влажный хлюпающий звук имитации секса, заставило Стайлза вдруг осознать, что между ними происходит и чем они тут занимаются. Он резко отстранился, отодвигая руку Питера от себя. Закашлявшись, как иногда бывает после глубокого минета, сказал: - Всё. Питер, всё. И посмотрев на него умоляющими, влажными, винными глазами, попросил: - Не нужно больше... каштанов.

***

      Тебе надоел штиль, мальчик? Ты захотел бури? Маленького личного торнадо? Да? Стайлз рвал на себе волосы. Он ненавидел себя и свои инстинкты. Ненавидел Питера и шероховатую кожу на его пальцах, пропитанную парижским сахаром. Ненавидел каштаны, погубившие его и оказавшиеся настолько вкусными, что после того, как Хейл молчаливо удалился из палаты, Стайлз все оставшиеся сожрал в нервном припадке, терзаясь и одновременно постанывая сквозь зубы от гастрономического оргазма. Он ненавидел даже Дерека, который находился от места этой новой его измены непозволительно близко и просто физически не мог гордо выйти, чтобы оставить несчастного Стилински наедине со своим грехом. Он яростно зажмурился, пытаясь не думать так, но мыcли лезли. Мысленно Стайлз возвращался в тот момент, когда Питер коснулся его, и как распорядился данным ему молчаливым разрешением, которого Стайлз не давал. Не давал же? Какая разница, думал он, теперь ему ни за что не забыть ничего из этого - ни грубоватых подушечек пальцев, давящих на язык; ни их движения, которыми Питер медленно и нежно трахал его рот. Он делал это намеренно, он двигал рукой, как членом. Он напрямую показывал, чего хочет. Что, впрочем, не было новостью. А только лишь еще одним поводом воскликнуть в который раз: - Сволочь!!! Ну какая же сволочь!!! В сердцах Стайлз даже стукнул кулаком о стену, но руке стало больно, и тогда он, рассерженный, пошел в спортзал и долго там выматывал своего тренера, пытаясь убиться на тренажерах и умереть под неподъемной штангой. Усталость от тренировки не помогла - Стайлз не мог запретить своей памяти прокручивать позорный момент снова и снова, используя его в преступных, порнографических целях. Мужчина не может обходиться без физической разрядки, такова природа. О страшных случаях, когда без онанизма парни теряли вообще все способности, Стайлз слышал не раз и не собирался становиться монахом и импотентом только из-за того, что с Дереком трахаться не получалось. Он дрочил. Много и разнообразно. Заменяя тепло человеческого тела нагретыми в теплой воде неживыми игрушками. Одиночество имело странный побочный эффект - теперь фантазии Стайлза приобрели слишком сложные сценарии. Его не устраивала простота, которая была недоступна. От слишком простых сюжетов кончать уже не получалось. Но случившаяся с ним реальность, в которой присутствовал Питер и его руки, заставила понять, что после всего неживого, с чем он сношался, самым извращенным и возбуждающим оказались живые пальцы другого мужчины. Самое прекрасное, самое восхитительное, что могло находится в его глотке и что мог себе Стайлз представить, кроме всяческих изысканных хейловских десертов, например, панакоты (номер три) или же хорошо прожаренного стейка из мраморной говядины (номер два) конечно же был мужской член. Идеально - член Дерека. Но сейчас Стайлзу, измученному одиночеством и отлучением от всех мужских тел, что имелись на планете, было достаточно пальцев. Боже, длинных, сильных, прекрасных мужских пальцев, а уж кому они там принадлежали, неважно. Мастурбировать на недавно побывавшие в своем рту было стыдно - Стайлз никак не мог их обезличить. Поэтому прокручивал картинку такой, какая она и была, без белых пятен. Питер трахал его влажный рот указательным и средним. Смачивал их обильным слюноотделением обалдевшего Стилински, будто для того, чтобы мокрые, склизлые, всунуть потом в сухое анальное отверстие, увлажнив и подготовив его для себя. Думать так было сладко и стыдно, и Стайлз машинально об этом думал. О чужих пальцах, о вылизывании; о том, что произойдет дальше... дальше... дальше... Но дальше он кончал - громко и обильно - чувствуя облегчение не от физической разрядки, а от того, что всё завершалось довольно быстро; что фантазировать и мысленно изменять Дереку уже нет нужды. Впрочем, и пальцев было достаточно. Стайлз ощущал себя грязным больше и сильнее, чем когда отдавался группе незнакомых мужчин. Впервые за несколько лет ему снова захотелось принять свои таблетки, наивно полагая, что они помогут. Наивно полагая, что если не они, то, может быть, помогут тихие и конфиденциальные разговоры с книгами. Или же с Дереком, который в своём нынешнем состоянии от книги не очень-то отличался - был таким же безмолвным хранилищем одной человеческой трагедии. Казалось, что больше ничего более гадкого нельзя было придумать - как использовать спящее тело. Но Стайлз - умница, Стайлз переплюнул себя. Однажды вечером он пришел к своему бойфренду и вывалил на него всё, что накопилось в душе, вероятно перепутав тишину стерильной палаты с молчаливым своим архивом. ... - Знаешь, Дер, я изменился. Не знаю, как это произошло. Но я совсем другой. И я себе не очень-то нравлюсь. Это не оправдание, это просто факт - я так давно не... не чувствовал, как что-то живое касается меня. Нет, давка в больничном лифте не в счет, особенно тот ужасный случай, когда меня придавили реанимационной каталкой, везущей раненого полицейского. На окровавленном парне сидел врач и прыгал на его грудине, в то время как второй хирург держал пластиковый пакет с кровью, которую переливали на ходу. Им было не до меня, я просто не успел убраться из кабины. Я не мог пошевелиться, боялся, если сделаю это, кровища из пакета хлынет на меня. Так и стояли все пять этажей, пока они не выкатились в операционный блок. Стайлз крепко зажмурился, вспоминая тот момент. Свои мысли вспоминая - о том, что парень этот может вот прямо сейчас умереть, а Дерек жив. Жив! Несмотря на то, что кровищи этой проклятой вылилось тогда из него намного больше! Что Дерек - молодец, а Стайлз - плохой мальчик. - Я... не о том всё говорю. Это... не то, - выдохнул он тяжко. Зажмуриваться еще сильнее стало больно. Но Стайлз не мог взглянуть в безмятежное лицо своего бойфренда. Уйти не мог тоже. - Не знаю, как это объяснить, но я не смог остановиться. Он... То есть, Питер. Ты же знаешь Питера? Так вот. Он... очень странный, твой дядя. Он вроде бы мне друг, но я не уверен. Друзья не заставляют парней своего племянника сосать им пальцы. А я... сосал. Я сосал Питеру пальцы, Дерек!!! Я делал это без принуждения и испытывал удовольствие! Мне нравилось, понимаешь? Мне нравилось чувствовать на языке тяжесть хоть какой-то плоти! Я так давно не держал во рту член! И эти гадкие пальцы, они... они... Они были чудесны. Они ласкали меня изнутри, а я позволял. Они касались моих альвеол, и мне казалось, что это упругая мякоть головки члена. Они щекотали гланды, а я представлял, будто давлюсь большим пенисом. Таким огромным, как у тебя. Но это были всего лишь пальцы. Прости, не твои. Я ничего не мог с собой поделать, Дер. Какая же я жалкая... У Стайлза сбилось дыхание, он всхлипнул, не закончив фразы, прекрасно понимая, что оскорбляя себя же, ничего уже не вернет назад. Склонился над Дереком, схватив его за безжизненную кисть. Прижался, кутаясь в знакомый запах, еле уловимый среди едких ароматов лекарств, беззвучно рыдая ему в плечо от невозможной к себе ненависти, не позволяя себе звучать громко. Наверно поэтому отчетливо услышал посторонний звук и не очень-то заинтересованно поднял голову - заплаканное лицо несчастного, молодого, давно нетраханного педика - вглядываясь сквозь пелену слез в силуэт, застывший на пороге. Талия стояла неподвижной статуей. Обязательный белый халат сполз с одного ее плеча и болтался на втором. Два алых пятна пылали на скулах, выделяясь на остальном, белом как мел, лице. Руки вцепились в сумочку, откуда выглядывал пакет с сэндвичами для парня ее сына, который только что на всю палату бесстыдно признавался в том, что оказывается, сосать пальцы чужого мужчины - высший смысл жизни. - Талия, - охрипшим голосом обратился к ней Стайлз, еще не зная - что именно она слышала и что по этому поводу надо сказать. - Я... - тихо и растеряно произнесла миссис Хейл, - я тут зашла... Не знала, что ты с ним. То есть... я знала, но... Но мне необходимо уйти. Я... мне нужно спросить врача, я забыла... Прости, я... на минутку... Дверь хлопнула за ней со звуком страшной, окончательной точки. И, чувствуя, как стягивает ему голову обручем осознание новой катастрофы, Стайлз зажмурился еще раз, уже до звезд в глазах, прячась от мира, который, глядя на него глазами матери Дерека Хейла, только что его, гадкого изменщика, с позором разоблачил.