1158 и ещё один новый день

                    Сто дней надежды. Сто дней войны. С самим собой и чувствами, которые и так угасали по мере того, как Стайлз понимал - Дерек действительно больше не хочет бороться. Чертов предатель! Он просто не мог вот так просто перестать дышать. Не мог!!! Но легкие Хейла отказывались наполняться воздухом самостоятельно, как будто бы Дереку смертельно надоел больничный смрад. Стайлз больше не трогал его, не прикасался, боясь нарушить хоть что-то в запутанных конструкциях, что помогали Дереку существовать. Теперь он снова напоминал себя прошлого, каким увидел его Стайлз сразу после аварии. Прооперированный, Хейл лежал в палате реанимации, опутанный трубками и проводами. Дышал за него какой-то шумный аппарат. Нынешний ИВЛ пыхтел потише, был, вероятно, из аппаратов нового поколения - Талия выбирала для сына всё самое лучшее, новое, дорогое. Стайлз приходил теперь к своему парню бессистемно, вернувшись в прежний свой, подростковый хаос. Вернувшись к таблеткам, к четкой схеме их приема, бесстыдно выставив на смартфоне ежедневные напоминания, когда он должен их принимать. В этом был порядок и стройность. В этом, а не в том, как вздрагивал теперь он, сталкиваясь в дверях палаты со старшим Хейлом. Как беспомощно проваливался в его синий взгляд, каким Питер смотрел на него, ничего не говоря. Ненавидя старшего Хейла так сильно, как только можно ненавидеть инквизитора, который медленно, так медленно вгоняет тебе под кожу сотню раскаленных игл, твердя, что в этом есть смысл и спасение. Он был по-прежнему изыскан и вальяжен. Он был привычно идеален, этот невыносимый Хейл. Державшийся благородным рыцарем с того позорного пьяного момента достаточно долго. Но следуя своей негодяйской природе, вновь перейдя на тёмную сторону две недели назад. Повздорил с ним Стайлз так сильно, что даже не желал оставаться теперь один на один в палате. И все же иногда они встречались. Споткнувшись о чужой внимательный взгляд сегодня, Стайлз тут же хотел уйти, но почему-то остался. Наверно потому, что увидел, как осторожно листает Питер странно знакомую тетрадь, уложив ее к себе на колени. - Это... - начал Хейл, а Стайлз рванулся вперед. - Отдай, - сказал гневно, уже понимая, как был рассеян, неосмотрительно забыв в палате Дерека свою рукопись с пронумерованными днями. - Отдай немедленно. Питер спокойно протянул тетрадь Стайлзу. - Прекрасная способность к систематизации, - сказал немного издевательски, хваля простое изобретение. - Ты молодец, мальчик. - Заткнись, - прошипел Стайлз. - Боже, заткнись сейчас же! Питер пожал плечами и раскинулся в кресле еще уверенней, еще вальяжней - снял ногу с ноги и развалился, раздвинув широко ляжки. "Мокрый асфальт", - машинально идентифицировал цвет брюк Стилински, невольно скользнув взглядом по распахнутой промежности. Ткань была там натянута так сильно, что наверняка давила на член. "Влево", - так же машинально припомнил любимую сторону Хейла Стайлз. - Будешь меня продолжать гипнотизировать или поговорим? - спросил вдруг Питер, разорвав молчание. Которое, Стайлз только сейчас понял, было отчаянно неловким. - Не собираюсь с тобой разговаривать, - отрезал он холодно и прижал тетрадку к груди смешным детским движением. - Мне это не нужно. - А что? - чуть приподнялся с кресла Хейл. - Что тебе нужно, мальчик? Стайлз в панике посмотрел на закрытую дверь. На Дерека, спящего с трубкой в трахее, на помпу красивого голубого цвета, которая мерно качала воздух, насильно вгоняя в его легкие всё новые и новые порции живительного кислорода. Которого теперь не хватало Стайлзу. Он знал, чего хочет. Он не мог этого сказать. Но Питер, как обычно, желал невозможного. - Скажи. Скажи, давай, - с кривой улыбкой провоцировал он. - Не будь таким жалким. - Сволочь, - пробормотал Стайлз. - Какая же ты... Он все больше раздражался - от вида богемной холености и концентрированного секса, каким дышал весь облик Питера Хейла. От этой картинки, не более здесь, в палате завтрашнего смертника уместной, чем он сам - сдавшийся и предавший своего парня жалкий мальчишка двадцати восьми лет. Тетрадка жгла руки. Прижав ее к себе обеими, Стайлз потерял равновесие сразу же, как только обнаглевший вконец Хейл рванул его на себя. Стилински, не желая расставаться с рукописью, покачнулся и плюхнулся Питеру на колени, почуяв жалобный скрип кресла, принимавшего теперь двойной вес. - Ты... что... - пролепетал, застывая на секунду. - Что себе позволяешь? - Пытаюсь дать тебе хоть что-то, - рассудительно ответил Питер, - из твоего внушительного списка нужд. Питер немного свел ноги, усаживая Стилински поудобнее, и Стайлз с отчетливым ужасом почувствовал левой своей ягодицей, как перекатывается под ней мягкая плоть чужого пениса. - Впрочем, - скучно заметил Питер, - все твои желания в итоге сводятся к одному - тебя снова некому выдрать, чтобы привести в чувство. Стайлз праведно вскипел и тут же сник - забавная семантическая ловушка, которая скрывалась в столь неприличном замечании, теперь не могла его так легко спровоцировать на ответный выпад. Поэтому он, старательно не думая о множественных смысловых нагрузках понятия "выдрать", лишь хладнокровно пожал плечами. - Я с удовольствием послушаю, как ты для этой миссии начнешь предлагать мне свою кандидатуру снова, - парировал он. - И не надейся, - с холодноватым и очень обидным смешком ответил Питер и вместо того, чтобы высокомерно, согласно своему царственному тону, сбросить зарвавшегося мальчишку с колен, сдвинулся чуть влево, вынуждая Стайлза съехать ягодицей с его ляжки на середину - прямиком в промежность, которая была тоже ощутимо наполнена неприличной упругостью. - Пусти, - дернулся Стайлз, с беспомощностью ощущая, как Питер грудью прижался к его спине, дыша в лопатки. - Пусти меня. Послышался вздох и следом странный вопрос: - Насколько давно ты не сидел на твердых мужских коленях, мальчик? Насколько давно никто тебя вот так не обнимал? Питер лишь невесомо касался его предплечий, ероша темные на них волоски, но Стайлз исподволь чувствовал невидимое электричество, что часто генерируют наши тела перед вспышкой какого-либо сильного чувства, неважно - положительного или отрицательного свойства. - Я... - начал он, послушно следуя рассуждениям своего собеседника и очень охотно поддерживая эту интимную беседу, которых не было у них с Питером целую вечность. - Давно. Он очень давно не сидел на мужских коленях, на которых хотелось бы сидеть. Колени Питера казались неплохим вариантом. Стайлз даже боялся признаться себе, что единственно возможным. Он тут же рассердился на себя за эту откровенность, понимая - его элементарно дурят, его уводят прочь от нужной, от сложной темы в мутный омут никуда не ведущего флирта; его снова цепляют на тот же самый крючок. Секс. Секс, мать его! - Блядь! - выругался он несдержанно. - Какого черта ты снова... Питер! Ну почему мы говорим про это? Мы же... Нам нужно поговорить о другом! - Поговорить? Ты перестал со мной общаться уже как две недели. Забыл? - угодливо напомнил Хейл. - Поэтому я делаю вывод, что разговаривать о другом тебе не очень-то хочется. А тема секса универсальна. Тебе всегда нравилось разговаривать со мной о нём. Ну, знаете. Стайлз медленно, как учил его давний, детский его психолог, выдохнул. Сосчитал до десяти. И ощущая, как на щеках все равно горят два алых пятна, обвинил: - Потому что это было удобно тебе - ты всегда и всё прикрываешь этим самым сексом. Питер как будто бы этого ждал. Его колени стали ощутимо тверже, он весь напрягся, подобравшись тигром. - Тогда перестань позволять мне, Стайлз. Прикрывать и разговаривать. Перестань вести себя, как избалованный педик, которого только и можно, что посадить на коленки! Педиком Стайлза назвали как-то в школе и это было очень давно. Обидчик ушел домой с фингалом, Стайлза увезла скорая. Как позже он объяснил отцу - его неудачно толкнули на тренировке. Питера Стайлзу бить не хотелось. Даже с учетом того, что теперь его тело, все еще потеющее в тренажерке по расписанию, стало ощутимо сильнее и тверже в нужных местах. Питера бить не хотелось, потому что Питер был прав. - Что мне с тобой сделать, мальчик? А? - спросил его Хейл. - Чтобы ты открыл рот и наконец поговорил со мной по-взрослому? - Я не могу, - вяло ответил Стайлз. - Не могу разговаривать об этом. Он правда не мог. Ему, если честно, было бы легче продолжить этот игривый, дурной разговор, который он оборвал сам. - Ты можешь, - возразил тут же Питер. - И должен сказать это, Стайлз. Иначе ничего не выйдет, и ты так и будешь ненавидеть меня без причины. - Она есть. Причина. - Скажи о ней. Обязательно вслух. Выговориться нужно прежде всего тебе. Только тогда начнётся принятие. - Принятие? Говоришь, как опытный мозгоправ, - фыркнул Стайлз, уверенный, что только еще одного психиатра ему и не хватало. - Ну, если ты не доверяешь моим советам, то вынужденно скажу - степень по психологии у меня все-таки есть, - спокойно сообщил ему Питер. - И если не хочешь и дальше играться в подростковые игры, то переходи к делу - ты слишком долго молчал. А мне не нравится, когда ты молчишь. Это неестественно. - Тебе-то какая разница, - буркнул Стайлз. - Разница есть, - терпеливо объяснил Питер. - Я хочу разговаривать с тобой. Я хочу слышать твой голос. Я хочу... быть рядом. А это сложно устроить, когда ты меня отвергаешь. Ну, в последнее время. Это было самоуверенно и... неправда. - Что значит - в последнее время? - возмущенно поинтересовался вспыхнувший заново Стайлз, запнувшись после вопроса и подумав, что фраза "Я отвергал тебя всегда, негодяй!", которую хотелось бросить Хейлу в лицо, прозвучала бы неимоверно пафосно и пошло. Потом он запоздало расслышал другие слова - слишком трогательные для Питера Хейла. - Ты - что? - захлопал ресницами он, не ожидавший такого искреннего признания. - Я - рядом хочу быть, - терпеливо повторил Питер и объяснил, начисто сметая весь романтический флер предыдущей фразы, - мне казалось, что мы семья. Нет? "Мне казалось, мне казалось", - уязвленно передразнил его Стайлз про себя и саркастично заметил: - Раз мы семья, тогда не смей меня удерживать на своих твердых мужских коленях, дядюшка Питер. Пусти. Стайлз величаво встряхнулся, ощущая себя героем застенка и в ту же секунду понимая, что Питер его не держит. Его руки спокойно лежат по обеим сторонам бедер, а он сам, Стайлз Стилински, держится за него. Вцепился пальцами в чужие ляжки, наверняка оставляя на коже следы от такой экспрессии. Стайлз вскочил, еще чувствуя задницей чужое тепло, чужую жизнь под серой тканью стильных штанин. - Теперь ты необходимо зол, чтобы произнести вслух то самое, от чего бегаешь уже две недели? - поинтересовался Питер, с жестокостью продолжая вытаскивать из Стайлза его демонов. - Чёрт, - обессиленно прошептал тот. - Ты всё это несказанное прекрасно знаешь и так! Ты знал это даже тогда, когда... - Когда? Ну когда? - оборвал его Хейл. - Скажи уже, мальчик. Перестань лепетать, как школьница. - Ну зачем тебе эта правда? - взорвался Стилински. - Она не слишком-то красивая! Она в том, что все мы устали! Мы все... Ладно, я. Я! Я устал. Я... просто захотел завершения! Довольный формулировкой, которая не так резала бы слух, Стайлз наконец замолк, но Питер, кажется, не проникся. - Какое изящное иносказание. Говорить так. И как это трусливо. Попробуй-ка еще. Стайлз закатил глаза и развел руками: - Мне очень бы хотелось, чтобы все закончилось, так понятнее? - Нет. Зажмурившись, Стайлз ощутил, как тихо вибрирует в его кармане умный смарт, сигналя о пропуске очередной таблетки. Надо было бы достать блистер и срочно ее принять. И затолкать в рот не только одну, но и все остальные белые пульки, тогда, быть может, он не сказал бы того, что сказал через секунду. Он даже перестал дышать. Представил, как делает это Дерек - не дышит. И тут же с шумом втянул в себя воздух. Он хотел жить. Хотел дышать полной грудью. Он хотел... - Я хотел, чтобы Дерек умер, - выпалил быстро, стремительно, с усилием глядя в глаза напротив, что смотрели прямо и внимательно. Стайлзу еще показалось, что очень долго. - Я знаю, - произнес наконец Питер. - И пусть не в этом, но я мог помочь. - Ты помог, - со злой иронией сказал Стайлз и криво усмехнулся, - ты, мать твою, помог, как же... Он ненавидяще смотрел на Питера, на этого гада, живое воплощение Танатоса, который решал - кому жить, а кому умереть. Дерек, предатель, не хотел дышать. Он не дышал самостоятельно все эти три месяца с момента подключения к ИВЛ. Испытательный срок вышел, и нужно было что-то решать. Их всех собрали в маленьком конференц-зале госпиталя и попросили проголосовать. Почерневшая Талия сказала "Да". Все сказали "да". И только Питер, как и обещал когда-то Стайлзу, проголосовал иначе. Его семейные полномочия были какими-то совершенно... тотальными, и даже все остальные голоса "за" не смогли перебить его единственный "против". Стайлз пообещал себе позже разобраться в этом, но тогда, на голосовании, он не совсем понимал, чем несогласие Питера грозит ему лично. Талия смотрела на голубоглазого оппозиционера со смесью обожания, надежды и ненависти, а Стайлз - с восхищением, дурак. Он был впечатлен тем, как яростно борется старший Хейл за жизнь недышащего, почти мертвого Дерека Хейла, которого больше никто не хотел спасать, настолько все устали... Питер ровно и спокойно сидел на своем месте за столом переговоров, а Талия что-то шепотом говорила на ухо главе отделения. Тот понимающе кивал и, после завершения ее приватной речи отложил бумаги, которые давали разрешение на отключение от аппарата ИВЛ Дерека Хейла, пациента номер такого-то, в коме с такого-то года, без шансов на улучшение самочувствия и с постепенным затуханием мозговой деятельности. - Что ж, голосование завершено, - сказал он. - Мы продолжаем наблюдать Дерека, сохраняя круглосуточный мониторинг. Счет за лечение придет как обычно - в конце месяца, а вы, я имею в виду всю семью, попытайтесь обсудить все спокойней. Ситуация непростая, тяжелая, я понимаю... Он, участливо прикоснувшись к плечу Талии, засобирался, увлекая за собой секретаря, юриста и лечащего врача Дерека, напоследок кивнув им всем, собравшимся здесь для страшной и тяжелой процедуры голосования - жить или умереть Дереку Хейлу. - Мистер Хейл, - персонально попрощался он с Питером, выделив его с явным почтением, как выделяют главу семьи, и наконец удалился, оставив всех остальных сидеть неподвижными и замершими от ощущения нового кошмара в их жизни. - И что ты, мать твою, только что сделал??? - орала Талия на брата минутой позже, практически насильно вытолкав всех за дверь. Орала так, что вытолканные прекрасно все слышали. Питер отвечал ей очень тихо, поэтому Стайлз, прислушиваясь, ничего не мог разобрать. Он все еще находился в дурной эйфории от того, что Дерек вопреки всему будет продолжать жить. - Успокойся, прошу тебя, - мягко говорил Питер Талии тем временем, и Стайлз понял, что они подошли к двери, так все стало отчетливо слышно. - Я имею полномочия не дать всем вам совершить ошибку. И даже если я понимаю, как тебе плохо, какой беспомощной ты себя чувствуешь, я не могу сейчас передавать права по договору и переписывать бумаги, чтобы позволить решать. Это строгий юридический документ. Тем более, повторю, все вы приняли неверное решение. Нет, я не осуждаю тебя и никогда не буду. Но ты сейчас на эмоциях. Иди домой, Талия. Прими валиум, поспи. Вечером поговорим. То есть своей сестре он обещал разговор, а вот ничего не понимающему Стайлзу - нет. Мимо Стайлза Питер прошел быстро и стремительно, лишь кинув на него чуть сочувствующий, чуть жалостливый взгляд. Стайлзу показалось, что на дне голубых глаз плескалось презрение, но вряд ли это было оно - сдавшихся солдат не презирают. Их попросту предают забвению. И, сохраняя остатки достоинства, Стайлз отгородился от старшего Хейла молчанием и раздражением. Враждебностью и злостью. Он перестал общаться резко, бесповоротно. Всем видом своим показывая, как ненавидит того, кто снова заставил его жить в мутном, тягучем киселе безвременья, в котором Стайлз прожил все эти три года. Кто продлевал его пытку снова, не позволяя племяннику покинуть мир, тем самым отсекая Стайлза от нормальной, стремительно меняющейся жизни, которую хотелось жить. Уже без Дерека. - Почему ты сделал это, Питер? Зачем? - спросил он сейчас. - Я уже говорил, - спокойно ответил Хейл. - Я верю в то, что Дерек очнется. Я... чувствую это. - Одних чувств недостаточно, как ты не понимаешь! Ты же взрослый мужчина! Нельзя же вот так жить, подчиняясь одной интуиции! Нельзя так плевать на чувства других людей! Нельзя так всех мучить!!! Стайлз был готов разрыдаться. Он понимал, что говорит ужасные, страшные вещи. Что называет сейчас смерть любимого избавлением. Что страстно желает сейчас того, чего раньше больше всего страшился! Но время двигалось, а вместе с ним двигался Стайлз. Он менялся, превратившись в итоге в серьезного, прагматичного молодого мужчину, принявшего на исходе третьего года комы страшное, но необходимое решение стать, наконец, свободным. - Ты злился на меня все это время, потому что я нарушил твои планы, мальчик? Запретил вам всем убивать Дерека, так? - прямо, в лоб спросил Питер, повторяя признание Стайлза более внятно и совсем не обижаясь на несдержанные его выкрики. - Да. Да, черт возьми! - гневно и твердо от этого яростного гнева произнес Стайлз и понял, как легко ему говорить правду и как одновременно больно. - И я не понимаю, как тебе... - Как мне доверили такие полномочия? - со смешком переспросил Питер и улыбнулся - мягко и ласково, как улыбаются давним воспоминаниям. Он встал и машинально отряхнув брюки от складок, которые намял ему своей резвой задницей Стайлз, подошел к окну. Стилински не понимал, что интересного там Питер увидел, но стоял он там долго. И молча. - Как ты уже заметил, - произнес наконец Хейл, - мне даны весьма весомые полномочия насчет племянника. Право решать насчет его жизни у меня есть просто потому, что мне его дали. - Кто? Талия? - требовательно спросил Стайлз, тут же успев подумав - зачем бы ей? - Конечно, нет, - пожал плечами Хейл. - Сам Дерек, разумеется. Стайлз вытаращился на Питера, только сейчас понимая, что никогда не спрашивал ни о чем. Никогда ничем не интересовался. Он не вникал в тайны семьи, если таковые могли иметься. Оказывается, имелись. - Почему? Почему тебе? - жалко и непонимающе выдавил из себя он, чувствуя себя снова непосвященным, снова не-Хейлом. - Неважно, - махнул рукой настоящий Хейл. - Потом как-нибудь тебе расскажет сам Дерек. Сейчас же мне хочется узнать, сможешь ли ты меня за эти грехи помиловать? - Не за что мне тебя... миловать, - неловко произнес Стайлз какое-то смешное слово и насупился. - Ну что тебя так бесит, Стайлз? Скажи честно? - развел руками Питер. - То, что своей верой в сильный организм нашего Дерека я отрезал тебе путь к светлой, свободной, наполненной грехом жизни? Стайлз дернул плечом. Молча. Ему хотелось послушать вторую версию своей немилости к Хейлу. А рассуждать о грехе было опасно. - Или же от того, - послушно продолжил Питер, - что властью для окончательного решения наделен именно я? Запыхтеть пришлось сильнее, громче и возмущеннее. Стайлз впился взглядом Хейлу куда-то в бок, стараясь не смотреть и не видеть, как эта самая власть - все её проявления - несдержанно сочится из Питера Хейла. Вечером Стайлз постарался не фантазировать, вспоминая непростой разговор, в итоге их примиривший. Но фантазии были. Они складывались в простые и логичные картинки, с простым и логичным продолжением разговора, в котором Питер Хейл - никогда бы не сказавший это в реальности - говорил Стайлзу, точнее, спрашивал его с глумливой улыбочкой: - Тебя бесит, что я... такой? Правда? Тебя бесит, что я такой, а тебе таким никогда не стать? Кому позволено всё решать? Что самое важное решение принял вместо тебя я, неправильный Хейл, случайно наделенный властью? Стайлз морщился, представляя себе такого дурацкого Питера, но остановиться не мог, потому что в фантазии своей слышал следующую фразу: - Тебе же это нравится? Признайся? Власть. Я. Власть и я? Тебя возбуждает это? Еще как, Питер. Еще как. Стайлз подрочил бы на уверенность Хейла, если бы чувствовал возбуждение именно такого толка. Но странное чувство облегчения, похожее на долгожданный оргазм, оно не покидало, рождая в сердце умиротворение и покой; простое человеческое ощущение легкого дыхания, когда кто-то забирает на себя всю тяжесть принятия решения, словно бетонную плиту снимая с плеч ответственность, которую совсем не хочется иметь в свои двадцать восемь. - Я тебя понимаю. И мы имеем право оба на своё мнение. Мы можем перестать воевать? Я не хочу быть тебе врагом, - сказал Питер Стайлзу позже, ставя окончательную точку в их размолвке. А Стайлз, не отвечая Питеру ничего, подумал, что почему-то не хочет, чтобы Хейл оставался другом. Питер корректно обходил эту тему, уже не предлагая Стайлзу ни своих колен, ни откровенных переписок, ни синего неба над головой. Держа слово и руки свои при себе. Читая Дереку любимые романы на французском и издали наблюдая за Стайлзом, или быть может вовсе не за ним, а за его судорожными приемами таблеток, доза которых вдвое после того голосования возросла. Стайлз делал вид, будто не замечает укора. Он должен был знать, что в жизни есть хоть какой-то порядок, и монотонное послушание будильнику, по которому он лекарства свои принимал, являлось бледным его подобием. Во всем остальном был хаос. В ежедневной подгоревшей яичнице, в безудержном онанизме по вечерам, в унылом перебирании новых, никому не нужных модных рубашек, в случайном порядке развешенных в шкафу. И особенно - в беготне медперсонала в палату Дерека, когда у него стали сбоить другие системы и биохимия резко сдала. Пролежней становилось больше, и бледная истончившаяся кожа уже не справлялась с простейшим - с трением простыней. Стайлз больше не мог брить заросшие черной щетиной щеки Дерека - такие они стали впалые. И сам Дерек стал другим - страшным, костлявым, белым мертвецом. - Когда? - пристал Стайлз к Питеру однажды. - Когда ты его отпустишь? Он же уже совсем плох? - Пусть плох, - ответил Питер. - Но пока сердце Дерека бьется, он будет жить. Это было неожиданно жестоко и... правильно. Стайлз был этой определенности рад. Всего лишь остановка сердца и ты, мальчик будешь свободен. Расплывчатый временной фактор портил всё. Стайлз не мог ждать. Он не мог смотреть, как угасает его любимый и как заметно это теперь, как стремительны перемены. Его бойфренд, такой сильный, такой красивый в прошлом, теперь был... омерзителен. Тощий, атрофированный абсолютно во всех местах, Дерек казался Стайлзу воплощением всех его детских страхов - он становился похожим на его мать, только с той разницей, что в отличие от Клаудии не мог взять и выйти в приступе окончательного помешательства в окно девятиэтажки. Он просто лежал без движения, был немощен и стар лицом, и Стайлз уже не мог вспомнить, как выглядел Дерек три года назад. Ему пришлось носить с собой давнее их фото, на котором оба они были счастливые, здоровые и молодые. Это было нечестно, он знал, бросать свои дежурства именно сейчас, но под любым предлогом Стайлз избегал длительных свиданий. Он стыдливо страшился того, что это заметят все - его брезгливость, его непринятие такого Дерека. Заметят и другие его слабости - таблетки, которые частенько вываливались из трясущихся рук - когда же они начали трястить снова? Папа Джон поддерживал и пытался поговорить, но Стайлз сам не принимал его тяжкие попытки семейной психотерапии - полицейские чаще умирают быстро - от пули или ножа, им сложно объяснить, что ожидание смерти, которая всё не приходит, порой намного горше и тяжелее. Никто не хотел ждать. Талия тоже. Она хотела получить Дерека, не дожидаясь его смерти. Точнее, его часть. В ее понимании, Стайлз был по-прежнему преградой или же наоборот - необходимым связующим звеном между ее желаниями и желаниями носительницы яйцеклетки, с которой у Стилински зародилось подобие дружбы. Не с яйцеклеткой, конечно, с носительницей. Талия дружить не хотела уже ни с кем. - Вы хорошо ладите, - сказала как-то она ему насчет Брейден. - Я видела, как она улыбается тебе, Стайлз. Она будет хорошей... Талия смущенно замолчала, но тут же прямо продолжила: - Я хочу, чтобы ты поговорил с ней, - попросила она. - Я знаю, что снова прошу у тебя и прошу много. Но ты и сам должен понимать, что лучшим вариантом будет именно она. Стайлз понимал. Он согласился. - Стайлз, - мягко ответила ему на предложение Брейден. - Я не могу обещать, ты понимаешь? Я не могу, это моя жизнь и мое тело. Я делаю, что в моих силах. И я понимаю, отчего ты и мама Дерека просите это именно сейчас. Но ты должен понять - это еще не конец. Дерек жив. И он еще поборется. Нужно верить. - Ты обещаешь хотя бы подумать? - спросил он, уже не обращая внимания на то, как кто-то опять уговаривает его не терять надежды и веры. - Обещаю, - улыбнулась она ему. И Стайлзу показалось, что именно так она будет улыбаться своему будущему сыну. Пусть не от Дерека.

***

      Время шло, но Стайлз так и не смог научиться достойному ожиданию. Он стал дерганым, он жрал свои ногти, отплевываясь каждый раз, когда ему на язык попадался кусочек с сохранившимся от прошлого маникюра прозрачным лаком. Лак горчил, но не так, как это замучившее его чувство вселенского одиночества, так рекомендованное ему Питером. Питер был... Питера не было. Старательно избегая Стайлза в последнее время, он вовсе не показывался ему на глаза. А если и сталкивались они в коридоре, в палате, на выходе из госпиталя, то никогда не замирали рядом друг с другом, цепляясь за беседу ни о чем в попытке просто побыть вместе на расстоянии вытянутой руки. Тысяча пятый день (красная ручка) был днем плохим, если не катастрофичным. Едва выйдя из больничного лифта, Стайлз чуть не столкнулся с бегущим к палате Дерека Айзеком; следом за ним неслась Эрика - растрепанная и раскрасневшаяся, трахались они опять, что ли? И тут же с другого конца коридора ехала громоздкая тележка мобильной реанимации, которую с усилием толкал перед собой какой-то незнакомый Стайлзу хирург. Дверь в палату была распахнута и вся эта кавалерия уже толпилась у кровати Хейла. - Освободите проход! - нервно приказал незнакомый врач, и Стайлза вытолкали вон, хотя он успел увидеть белое, почти восковое лицо своего парня; какие-то некрасивые, буро-желтые пятна на простыне и слабо подергивающуюся в судороге левую его руку, неестественно вывернутую. Моторная активность, давно не случавшаяся с Дереком, была хорошим знаком. Желто-бурые пятна - нет. Как сказал потом лечащий врач Хейла - анализы стали совсем плохими, грозящими локальной ишемией. Организм перестал справляться с тем количеством лекарств, что Дерека поддерживали, и печень стала отказывать. И Стайлз понял - его желание исполняется. Дерек уходит. Он умирает, черт возьми! Стало страшно. Стало невыносимо тоскливо и никакого облегчения он не почувствовал, хотя почувствовать его был должен. Наевшись таблеток, он вечером бродил по их общему - уже даже и не вспомнишь, как давно это было - дому. Заглядывал в потайные его уголки, пытаясь найти там какие-то напоминания о них двоих; рассматривал совместные фотографии и все никак не мог представить того прошлого, живого Дерека, вдруг испугавшись, что в памяти останется лишь страшное, заросшее щетиной дистрофичное незнакомое лицо и желто-бурые пятна под анемичным телом... Стайлз, вопреки смерти, хотел жить. Хотел дополнительных доказательств, что существует. И он не мог стыдиться того, что пришел за этим к Питеру. Который не боялся некрасивого бурого цвета несвежих простыней. Новых, неуловимо гадких запахов, что источало умирающее тело. Он оказался небрезгливым, да откровенно стальным, постоянно сидя теперь в палате рядом с умирающим племянником. Стайлз заглянул к нему, стараясь не смотреть на постель, и поманил в коридор. - Что-то случилось? - тревожно спросил Питер, не удивляясь тому, что Стайлз не заходит внутрь. - Талия? Кора? Лора? Стайлз помотал головой, немного обиженно замечая, что имени его в списке не значится. Но Питер тут же исправил упущение. - Что-то случилось с тобой, мальчик? - склонился к нему заботливо, держа дистанцию - тоже очень обидную. - Со мной... - запнулся Стайлз, чуть не рассмеявшись, не зная - с чего бы ему начать, рассказывая о своих бедах. Три года страшной временной петли случилось, вот что. Три года испытаний, которых он не вынес, стоя сейчас перед Питером напрочь растоптанный обстоятельствами; перед тем самым Хейлом, который все еще казался живым, тогда как все остальные они умерли. - Так что случилось? Стайлз? Стилински посмотрел в его синеющий безжизненным неоном от искусственного освещения взгляд и, вздохнув как в последний раз, сказал практически без запинки: - Дерек умирает, и я хочу, чтобы ты занялся со мной сексом. Стайлз кашлянул и впился в лицо немного растерянного Питера требовательным взглядом, чувствуя себя не то проигравшим, не то победителем. Не чувствуя одного - страха. Не боясь презрения. Настойчиво прося о том, что мог ему дать именно этот Хейл, чтобы стало легче, когда таблетки уже не помогали. - Займись со мной сексом, Питер. Ну? Ты же хотел! Хотел? Вот, - выпалил он скороговоркой и тут же победно улыбнулся, разглядев в голубых глазах... испуг? Какое-то ненужное, неуместное сожаление? Разочарование? - Ты что, откажешься теперь от своих слов? Питер? - с нахальной, так не идущей ему, хорошему мальчику, улыбочкой, давил Стайлз. - Ты что - не можешь? Значит, откажешься, да? Стайлз улыбнулся еще шире, вдруг понимая - насколько это не страшно, дразнить зверя. Насколько весело! А он, дурак, боялся. А зверь-то ничего не может сделать ему. Он безобиден. Он приручен. Он просто ненастоящий. - Ну? - с уверенной бравадой, провоцируя, снова произнес он и в ту же секунду отшатнулся. - Не откажусь, - сменив незабудки в глазах на сталь, неожиданно произнес расколдованный тигр и страшной - мягкой, но когтистой лапой схватил Стайлза за плечо, толкая к лифтам. - Не откажусь, мальчик. Пойдем к машине. В лифте, где оказались они слишком быстро, Стайлзу стало неуютно сразу же. Скрывая этот страх от себя же, он ощущал себя падшим героем и, соответственно, ждал, что Питер тоже исправно сыграет свою роль - роль нетерпеливого мачо. Он должен был, особенно не церемонясь, дождавшись через три года согласия своего фаворита, начать незамедлительно действовать. Прижать Стайлза к стене, например. Стиснуть ему бедра одной рукой, другой приподнимая подбородок для первого, страшного, но необходимого победного поцелуя. Увлекшись прогнозированием ситуации, Стайлз даже облизал губы, приготовившись. Но Питер стоял рядом просто так. Скучно бродил взглядом по хромированной дверце, изредка поглядывая на табло, где бежали цифры этажей в обратном порядке, и был непозволительно холоден для такого случая. Сволочь, что ни говори. Стайлз, наполняясь гневом почем зря оскверненной девственницы, сердито посмотрел в лопатки Хейла, который находился на шаг впереди, но Питер даже не шелохнулся. Так и простоял все девять этажей до подземной парковки каменным изваянием. Выйдя из лифта, они, как добрые приятели, а вовсе не будущие, спешащие в постель любовники, пошли рука об руку к машине, которая мелодично пискнула где-то в глубине подвала, откликаясь на нажатие кнопки ключа. Стайлз, ощущая себя щенком, которого тащат на невидимом поводке топить в речку, машинально прошел к пассажирскому месту и неожиданно налетел на остановившегося рядом Питера. - Что? - спросил Стайлз с дурацким замиранием сердца, страшась то ли внезапного темпераментного натиска, который, не случившись в лифте, запоздало должен был случится сейчас, то ли презрительных и холодных слов отказа. Питер, приподнимая тем самым движением - доминирующим и желанным - мальчишеский подбородок, выдал третью версию. - Ты абсолютно уверен, мальчик? - спросил он. - Чего? - глупо и невпопад переспросил Стайлз и сглотнул - ему казалось, что первое его "да" было достаточным. Ему вот совершенно не хотелось доказывать заново свою уверенность или хотя бы сообщать о ней снова. Тем более Стайлз знал, уверенности в нем этой не было ни на грамм. Питер нетерпеливо сжал пальцы, каким-то чудом съехавшие Стайлзу на горло, и чуть приподнял брови, молчаливо требуя ответа. Стайлзу теперь даже сглотнуть сложно стало, не то, чтобы говорить. Он слабо двинул головой, изображая утвердительный жест и собравшись с силами, прошептал повторно злополучное "да". Чтобы в последующий момент ощутить, как поток воздуха заполняет его сдавленное секунду назад горло; как легко дышится ему снова и как... просто хорошо. Как тепло стоять рядом и как ласкова ладонь Питера, которой он зачем-то приподнимает Стайлзу руку; зачем-то ловко, всего лишь одними пальцами выталкивает пуговичку из петли манжеты, тем самым обнажая от ткани рубашки тонкое, чуть опушенное темными волосками запястье и, потянув мальчишку на себя, вынуждая руку эту сильнее вытянуть, невыразимо нежно целует прозрачную кожу с бьющейся под ней венкой. Питер всего лишь прикоснулся к пульсу губами, но Стайлзу показалось, будто его чем-то обожгло. Эта ласка была откровенной настолько, насколько не могли быть откровенными жаркие, развратные, поспешные объятия в замкнутом пространстве лифта. Стайлз руку вырвал поспешно и с испугом в глазах. - Чего ты? Зачем? Ты что? Питер? - вырвалось у него, и Стайлз, как будто бы ему прилюдно распахнули ширинку, принялся застегивать свою манжету, пряча горящую кожу под прохладный хлопок белоснежной ткани. Питер лишь усмехнулся, вот именно теперь заставляя Стайлза сжаться от страха, растерять весь свой бесшабашный пыл, все безрассудство. Потом легонько втолкнул его в раскрытую дверь машины, вынуждая плюхнуться на сиденье некрасиво и неэлегантно. - Поехали, мальчик, трахаться, - сказал просто и буднично, садясь за руль рядом, захлопывая и свою дверцу со звуком окончательной, тотальной необратимости. Стайлз бесконтрольно предался панике, как только понял, что спрашивать его ни о чем больше не будут. Что едут они в логово к зверю, и это всё. Всё. Паника была оправдана еще и тем, что Питер снова превратился в себя обычного, забыв эту страшную, только что продемонстрированную в подвале парковки нежность, и спокойно лавировал в потоке машин на своей неприметной тойоте, не обращая внимания на сдавшуюся судьбе жертву. Стайлз, понимая, что ведет себя смешно, закрыл лицо руками и слабо прошептал: - Господи, что я делаю... Питер снова молчаливо хмыкнул, не реагируя словесно, и Стайлз, уже не сдерживая эмоций, верно предчувствовал, что в конечном пункте, то есть в квартире Питера всё будет намного хуже, страшнее: больше, намного больше нежности, и ловких пальцев больше, которые наверняка научены расстёгивать не только манжеты; а кроме пальцев будут еще губы, и язык, и член... Он разрыдался прямо себе в ладони, которые от стыда, захлестнувшего его от непозволительного предвкушения, все еще держал у лица. И прорыдал всю дорогу, как истеричная девчонка. В холле обыкновенного многоквартирного дома он ради приличия успокоился, но в лифте его прорвало снова, ясно давая понять даже непосвященному в психологию обывателю, что началась банальная истерика, и надо бы что-то с этим делать. Питер, не слишком-то жалея истеричку, прижался к спине рыдающего Стайлза всей грудью, согрев ему вздыбленные от трагичной сгорбленной позы лопатки, и стал на ухо шептать. Шептал он мерзости, разумеется. - Твои заплаканные глаза странно на меня действуют, мальчик. Они усиливают жажду, знаешь? Твои слезы не вызывают жалости, а лишь говорят мне о том, что из тебя необходимо вытрахать все дерьмо, что там скопилось за эти три года. Вытрясти все чувства, выковырять членом всю боль, оставив в памяти собственное имя или же не оставив даже его... Питер шептал, но не касался. Твердые грудные мышцы, которые чувствовал спиной Стайлз, были не в счет. Слов было достаточно. Стайлза затрясло. - Да... Да... - задыхаясь, шептал он, отчаянно желая и боясь оглянуться; боясь увидеть лицо своего дьявола, торгующего исполнением желаний, в одном из которых скрывалась смертельная отрава, погубившая его. - Что - "да"? - заботливо поинтересовался Питер, совсем перестав касаться разгоряченного, издерганного Стайлза, измученного борьбой с самим собой. - Да... - глупо повторил Стайлз, уже понимая, что от него требуется повторения вслух всех гадостей и пошлостей, что произносили губы Питера. - Да - это значит... трахни меня. Посильней. Немедленно. Чтобы... я все забыл! Чтобы... не помнил! Займись наконец со мной сексом, господи!!! Он не заметил, как его снова не очень-то вежливо вталкивают в холл просторной квартиры - он даже не успел рассмотреть обстановку, сразу же оказавшись в сумеречной спальне, где всё обняло его серым, бархатным, психологически нейтральным. Как Питер, молча усадив его на постель, гладит ему взъерошенную голову отеческим жестом, зачем-то прося успокоиться, посидеть в тишине и одиночестве, полистать журналы или книги, что Стайлзу больше нравится. - Ты что? Ты издеваешься так, да? - орал он минутой позже, когда этот странный, на себя непохожий Питер тихо вышел из спальни, прикрыв за собой дверь и повернув в ней ключ, пряча Стайлза от внешнего мира в мире спокойных и умиротворенных теней своего серого волчьего интерьера. - Открой немедленно! Выпусти меня!!! - орал Стайлз, колотя руками в добротное деревянное полотно двери. Потом, осознавая, что орет не совсем то, орал уже другое, заталкивая презрение к самому себе куда подальше: - Вернись, сволочь! Вот прямо сейчас вернись! Ты обещал, что... Мы договаривались о другом! Мы договаривались о сексе!!! Ты должен вернуться и сделать это, или я не знаю, что сейчас будет!!! Стайлз понимал - ничего не будет. Серость и полумрак гасили ярость, волшебно воздействуя. Запах, что тихо струился от постельного белья, неоднозначно намекал, что это спальня хозяина, что здесь спит сам Питер. Что здесь он, возможно, не только спит, но и... - Вернись, я сказал!!! Сделай уже то, что мне надо!!! Ты же... хотел!!! Питер!!! Ты же сам этого ждал!!! Ты хотел, чтобы я дал тебе!!! Ну так бери! Не будь сукой!!! Сука, судя по запаху, варила на кухне кофе. Хороший, ароматный, дорогой кофе. В микроволновке разогревалось что-то вкусное, и Стайлза странно осадило именно это - мелодичный звон колокольчика печки. Он перестал орать, обессиленно осел у двери на пол и принюхался. Долго вдыхал аромат чужого дома, который был отчего-то знаком и оттого никак чужим считаться уже не мог. Было вкусно. Было серо. Спокойно. Было понятно - это психологически верный ход, вот так взять и увезти глупого молодого мальчишку, рыдающего по утраченному, потерявшего себя, чтобы мальчишка этот не натворил новых глупостей. Огородить его своей волшебной спальней от внешнего мира, напоить кофе, накормить и отпустить нетронутым. - Спасибо, - тихо прошептал растроганный, через дверь надышавшийся кофейными парами Стайлз. - Спасибо, Питер. Он дотащился до кровати и упав на нее, провалялся на мягком покрывале неизвестно сколько времени, расслабившись и практически заснув. Звук повернувшегося в замке ключа совсем его не обеспокоил. Как и очевидное присутствие хищника в спальне. - Стайлз, - позвал его Питер, - ты что-то говорил? - Я что-то говорил, - безвольным эхом повторил Стайлз. - Я говорил, что ты... Что я тебе благодарен. Что я не зря.. не зря доверился тебе. Спасибо, что привез к себе. Дал время. На осмысление, понимаешь? Спасибо, Питер. Знакомый звук ухмылки должен был Стайлза встревожить, но не встревожил почему-то. - На осмысление - чего? Своих страхов? - бархатным баритоном переспросил Питер. - Вообще-то я думал, что ты будешь осмысливать нечто другое. - А? Что? - приподнялся с кровати Стайлз, щуря воспаленные глаза в темноте, что уже окутала комнату. - Осмысливать, в какой отдаваться мне позе, например, - пояснил дурачку Хейл. - Или тебе исключительно сегодня привиделось, что я благородный, понимающий, милосердный человек? Который не стал бы пользоваться очевидной слабостью молодого мальчика? Который его пожалел? Питер тихонько рассмеялся, где-то глубоко внутри себя перекатывая гулкое несдержанное рычание неудовлетворенного зверя. И очень обидно спросил: - Ты белены, что ли объелся, детка? Стилински, снова ощущая горлом знакомый панический спазм, с усилием сглотнул, глупо и утвердительно кивая - видимо да, объелся. Именно так. Так точно. Сэр. Питер сочувственно покачал головой: - Нет, мальчик. Люди не меняются за один вечер. И я не стану. Поэтому конечно же воспользуюсь твоим согласием, теперь, когда ты наконец проревелся и успокоился. Смыл слезами плохие эмоции и готов впитывать новые, положительные. Готов впитывать мою... так скажем, любовь. Ну и сперму, само собой. Гадости, только что произнесенные, придали сил, и Стайлз, смело решив сопротивляться, поднял голову выше, прекрасно разглядев теперь, что Питер стоит в опасной близости возле кровати. Что его голая, восхитительно прокачанная грудь окроплена сверкающими капельками воды из душа. Что ниже красивой ямки пупка золотятся курчавые густые волосы, уходя под край белого махрового полотенца. Что кроме полотенца на Питере ничего больше нет. - Прости, что не оправдал твоего доверия, - сказал новым, тягуче-низким голосом этот влажный золотистый полубог и легким движением узких бедер уронил махровое одеяние на пол...       Стайлз даже представить себе не мог, насколько сильно желал он увидеть Питера без одежды. Насколько сильно хотел его узнать. То, что под тканью брюк обозначалось лишь смутными рельефами, теперь было ничем не прикрыто. Стайлз снова сглотнул и невоспитанно уставился прямо туда, в середину тела Хейла, минуя взглядом красивые мышцы отчетливо проступившего пресса, мускулистые руки, широкие плечи, мощные сильные ляжки, расслабленно раздвинутые в стороны. Стайлз целенаправленно смотрел только на член. Тот чуть подрагивал, покачиваясь, и был на той самой грани, когда эрекция только-только обозначается, разгоняясь в полную силу. Это был обыкновенный необрезанный мужской член, приличного размера, но в общем-то, ничем не примечательный. Но Стайлз зачарованно смотрел на него, понимая - это член, который он хочет. Он вовсе не безымянный. Он принадлежит мужчине, которого он боится больше всего на свете. С которым он сейчас наедине в чужой спальне и деться некуда. - Раздевайся, - подтвердил его опасения до сих пор молчащий Питер. - Быстрей. Странно, но Стайлза этот приказной тон, не очень-то нежный, отрезвил. Напомнил о том, что Питер послушно и очень детально исполняет его же желание. Он деловито вскочил с кровати. Стал бестолково расстёгивать рубашку, скидывая ее с плеч. Шуметь пряжкой ремня, с адским звуком работающего трактора расстегивать ширинку. Что бы следом за рубашкой отправить на спинку стула брюки вместе трусами. Он встал перед Питером, который присел на краешек кровати, голым и беззащитным, понимая, насколько не эротичен был в этой своей спешке. Каким некрасивым комком лежат его сдернутые с бедер трусы на стуле. Как это слишком... неромантично всё. Не так, как он представлял. Не только когда ехал в лифте, но давно. Очень, очень давно. Признаваясь в этом себе сейчас, Стайлз отчетливо понимал, что падение его свершилось ровно тысячу дней назад и совсем не с теми восемью мужчинами. Он изменял Дереку с той самой минуты, как увидел в глазах другого Хейла синее, синее небо. Стало горько, так горько! За потерянные три года, которые он старался казаться для самого себя героем. Который преодолел. Который вынес. Но оказалось - он потерпел поражение уже тогда, распробовав на вкус синий цвет и французские призывы к свободе... Питер смотрел на него исподлобья. Рассматривал тяжелым взглядом. Скользил им по всему телу, задерживаясь на уровне бедер, разглядывая с интересом чужой член, который уже видел. Теребя в пальцах правой руки титановый браслет наверняка дорогих швейцарских часов, которые, судя по капелькам конденсата под стеклом, вряд ли были влагостойкими. - Чёрт, - замечая это тоже, пробормотал Питер, идиот забывчивый, - чёрт, чёрт... Он перестал оценивать мальчишеские прелести трясущегося Стайлза, опустив голову и с досадой сорвав с запястья роскошный аксессуар. Потом знакомым движением - тренировался он где-то, что ли? - дернул Стайлза на себя. Тот машинально распахнул бедра, неловко в полете усаживаясь к Питеру на колени, обнимая его ляжки своими и сразу же прикасаясь своим полувставшим членом к его. Без предупреждения, без прелюдий ощущая вылезшей любопытной головкой головку чужую и вздрагивая от этого касания всем телом. Неловкость только усилилась от неприкрытой обнаженки, от синего взгляда, которым Питер смотрел на него. Смотрел странно, незнакомо, пугающе. Стайлз не мог выдержать всего этого сразу. Он спрятал лицо в сгибе хейловской шеи, шепча что-то, вдыхая пряный запах роскоши чужого одеколона, поминая бога и трясясь всем телом, которое, в отличие от него самого, было уже совершенно готово. Питер, вместо ожидаемого психологического хода, совершенно здесь уместного и естественного - "Ну что ты, мальчик, не волнуйся так, перестань, расслабься, я буду нежен с тобой..." - молча сжал талию Стайлза крепкими руками, опуская их без задержки ниже, на круглые маленькие ягодицы и жадно раздвигая их сильным движением горячих ладоней в стороны. Никаких нежностей. Никакой романтики. Никакого промедления. Стайлз испуганно и в то же время восхищенно про себя усмехнулся - он просил секса, он получил секс. Питер чуть подбросил его тело, раздвигая собственные ноги, вынуждая ноги Стайлза разъехаться максимально и, нащупав в промежности скопившийся пот, собрал эту влагу пальцами, чтобы тут же, незамедлительно полезть ими, уже скользкими, прямо в анус. Сначала одним, пробуя податливость мышц. Потом вторым. Потом растягивая их оба в противоположные стороны, раскрывая изнанку Стайлза на обозрение слепой серой спальне. Дырка охотно раскрывалась. Стайлз почувствовал, как из него с тихим звуком вышел воздух, и только тогда он в панике стал вспоминать, когда же у него был стул - утром, кажется? - и слишком ли много времени прошло с того момента. Успела ли перевариться и провалиться ниже та невкусная сухая булочка, которую он сгрыз на обед... Питер жестоко не замечал его мысленных метаний. Размеренно пружинил пальцами, раскрывая шире, поглаживая скользкие края слизистой и тяжело дыша Стайлзу в шею. Их вставшие полностью члены терлись друг о друга, пальцы погружались все глубже, грубее, а Стайлз, беспечно бросив думать о дерьме, обидчиво думал о поцелуе, которого так и не случилось. Желая получить эту ласку от Питера и одновременно ее же страшась. Он думал о нем, как о чем-то заключительном, что навсегда заклеймит его порочное тело изменой - настоящей, непридуманной. Изменой со смыслом. От которой потом не отмоешься ни за что. Питер целовать его не торопился. Вынув пальцы, отправил их прямиком Стайлзу в рот, наверняка наслаждаясь таким конченым развратом. Но Стайлз, растерявший остатки разума от болезненного возбуждения, с испугу пальцы засосал до глотки, припомнив со стыдом, что там они уже когда-то побывали. И это снова было неправильно сладким воспоминанием. Он не заметил, как застонал. Зажмурился. Сжался. Питер не стал дожидаться новых упоминаний бога, нового трусливого скулежа - опрокинул Стайлза на спину, задрал ему ноги, небрежно плюхнул между ними из тюбика смазкой и уверенно, плавно вошел, поражая Стайлза объемом плоти, которая в спокойном состоянии не была столь массивной. Теперь же член Питера, увеличившись почти втрое, распирал анус, распирал кишку и причинял даже некоторую боль. Им оставалось каких-то два сантиметра до полного погружения друг в друга, когда Стайлз, проникнувшись этой карающей болью, сделал крохотное движение навстречу, и Питер, понимая его без слов, резко и болезненно толкнулся до яиц, сметая подаренным ощущением сомнения, страх и, как обещал, память. Член был хорош. Хороши были размеренные толчки узких бедер, идеально втиснутых между разведенных колен Стайлза. Питер был идеален весь - компактный, мускулистый в меру мужчина, силу которого хочется чувствовать в себе снова и снова. Стайлз, так и не разомкнув век, упорно наслаждался одной кинестетикой, обхватив Питера руками за шею. Прижимаясь к нему ближе на особо сильных, глубоких проникновениях. Не замечая, как стонет громко, привычно. Так, как стонал всегда с Дереком. И, в принципе, если не открывать глаз, можно было забыть, что он не с ним. Забыть об измене. Перестать так гореть, словно в пожаре, снова ощущая во рту пальцы Хейла, которыми тот будто заталкивал стоны его обратно, не разрешая Стайлзу кричать. Стайлз пытался перестать думать о Питере, как думают о желанном любовнике, когда отдаются ему впервые. Но Питер без слов упорно возвращал его к себе. Жарким дыханием и пугающим молчанием, которого Стайлз не ожидал. Секс был... механическим, похожим на тот, от которого он в прошлый раз кончил. И вот сейчас эта размеренность и четкий ритм уверенно приближали его к анальному оргазму снова. Он искушенно как мог его отдалял, по опыту своему зная, что небольшая отсрочка только усилит эффект. А может, просто удовлетворял своего внутреннего мазохиста, наказывая себя, заставляя терпеть. Питер, будь он неладен, почувствовал это сразу же. Сжал шею сильной рукой, добившись судорожного протеста, и тут же опустил ладонь вниз, чуть отстранившись и удерживая свой вес на одной руке. Обхватывая мальчишеский пенис крепко и грубовато. Подгоняя его к удовольствию привычно примитивной стимуляцией. Стайлз, перестав сопротивляться, всхлипнул, сжался задницей и неожиданно понял, что гадкий этот оргазм - вот, секунда до него, всего лишь - никак не приходит, держа в напряжении на краю, но не пуская дальше. С досадой втянув воздух сквозь зубы, он обессиленно откинулся головой на подушку, со злостью перехватывая руку Хейла, которой тот дрочил ему член; стал мастурбировать себе сам и снова безрезультатно. Чего-то, самого главного, не хватало. Питер понял всё правильно. Питер, мать его, идеальный Хейл. - Открой глаза, мальчик, - произнес срывающимся шепотом, не переставая трахать, не сбившись с ритма ни разу, чертов метроном. - Открой свои красивые глаза и посмотри на меня. Стайлз, непослушный мальчик, только сильнее зажмурился. - Стайлз! - почти зарычал Хейл. - Посмотри на меня! Ну же! И Стайлз посмотрел, разочарованно понимая, что весь их секс он пролежал слепым, трусливым кутёнком, боясь взглянуть победителю в лицо. Распахнув глаза, он увидел, как Питер на него смотрит. И это было последним необходимым ингредиентом финала, этот синий, яростный свет. Стайлз, окунувшись в него, уже не мог закрыть глаз снова. Он отпустил себя, он провалился в небо, которым задыхающийся Хейл смотрел на него и, медленно падая в бездну, стал с воем и судорогой где-то в сердце кончать Питеру в подставленную ладонь.

***

      Невежливым шлепком загнанный в ванну, Стайлз вернулся оттуда посвежевшим и прирученным. Зачем бы ему тогда, не спрашивая разрешения, будто так и должно быть, падать на постель лицом в подушку рядом с Питером, который, воспользовавшись второй уборной, был тоже идентично свеж. Спасибо ортопедическому матрасу, он даже не шелохнулся со стороны Хейла, и не нарушил его спокойной домашней позы, в которой тот лежал, сбив к ногам простыню; с деловым видом копался в планшете, таращась в экран сквозь очки. Ёбаный боже, на Питере Хейле были очки! Стайлз, не переставая мысленно материться, искоса поглядывал на его умиротворенное лицо, только сейчас соображая, что листая виртуальные страницы какой-то серьезной статьи, этот элегантный очкастый мужчина лежит рядом с ним абсолютно голым. Абсолютно голым лежал рядом с ним и Стайлз, вжимая свои тлеющие новым возбуждением чресла в простынь. Питер, заметив его взгляды, чуть повернул голову и положил горячую ладонь прямо на обнаженную ягодицу. - Ты хочешь еще? - спросил обыденно, не отрываясь от чтения. Стайлз со стыдом завозился сильней, отвернул лицо в другую сторону, в итоге получив еще один стыдный вопрос. - Мы можем повторить, если ты привык... если тебе мало одного раза, - сказал Хейл с небольшой запинкой и легонько сжал ладонь, которая все еще лежала на истерзанной заднице. Стайлз взвыл. Это было невыносимо. Невыносимо чувствовать себя... дома. Знать, что рядом, наконец, в полном доступе лежит мужчина, которого он хочет. С которым ему спокойно. Или неспокойно. Что тоже хорошо. И неправильно. - Боже, Питер, - простонал он в подушку. - Ты мог бы не... не быть таким... Питер усмехнулся и руку с задницы убрал. Звучно припечатал планшет о твердую поверхность прикроватной тумбочки и, судя по звуку, туда же отправил тихонько звякнувшие стальной оправой очки. - Ты рефлексируешь, мальчик, вместо того, чтобы расслабляться, - сказал наставительно. - Потому что этим вечером произошло то, чего ты так боялся. Верно? И не дождавшись ответа, строго спросил: - Тебе плохо? Стайлз только с досадой вздохнул: Питер не понимал его. Впервые. - Мне хорошо, - буркнул со злостью. - Мне очень хорошо. - Но ты опять чего-то боишься, - догадливо предположил Хейл. - Того, что мне хорошо слишком! - отчаянно выкрикнул Стайлз, разрывая тишину спальни этим смешным протестом против вселенского позитива, который так ненавидят тихие интроверты. - Я боюсь... Он нерешительно замолчал, не зная, как обозначить правильно свое состояние; боясь, что Питер не поймет его снова. Что он перестанет читать его, как читал сложные книги, всегда верно понимая всё то, что было написано автором между строк. "Пойми, пойми меня, пожалуйста, Питер!", - тихо молил его Стайлз про себя, рассказывая про боль, что сопровождала его все три года и от которой ему в итоге снесло крышу; которую нельзя было потерять именно сейчас, да еще по такой откровенно глупой причине, за несколько дней или недель до того, как... как... - ...я совсем не собираюсь горевать вечно, пойми! Это, к слову, психологически неверно, это уже патология, а я теперь кое-что понимаю в том, как терять, как отпускать что-то... кого-то... - невнятно, скомкано объяснял он Питеру. - Но ведь это неправильно, просто неприлично, почувствовать себя лучше всего лишь от... от... - От простых объятий? - с улыбкой подсказал Питер. Стайлз захлебнулся немым возмущением - они, блядь, не только обнимались! Как Питер может шутить об этом в такой момент? Когда ему хочется быть всего лишь последовательным, прожить своё неслучившееся горе до самого логического конца, не потеряв его раньше положенного срока, не потеряв его прежде, чем... Стайлз всё никак не мог сказать вслух концовку. Ему казалось гадким, так говорить о Дереке именно сейчас, валяясь голым в чужой спальне. - Прежде, чем Дерек будет наконец отключен? - угодливо спас его Питер и не подумав сказать иначе; сказав строгие, правдивые слова по-медицински четко и холодно. - Или умрёт сам. Да, - так же четко ответил Стайлз и сильнее зарылся в подушку. - Он же умирает? - спросил глухо и тихо, проталкивая трудные слова сквозь плотный гагачий пух. - Не знаю, - покачал головой Хейл. - Никто не знает. - Мне кажется - да, умирает, - откликнулся Стайлз. - И, знаешь, я решил жить, когда он умрёт. Сразу после. Терять же свою боль... прямо сейчас... Стайлз покосился на чужое голое бедро с лежащим на нём мясистым пенисом - глупой причиной своего глупого секундного счастья - и продолжил: - ...это недопустимо рано. Я мог бы её вытерпеть, понимаешь? Мог! Я просто не думал, что будет так сильно больно! Еще несколько часов назад... - неловко закончил Стайлз. - Так что ты хотел от меня, мальчик? - задал вполне логичный вопрос Хейл. - Наказать себя еще сильнее, чтобы стало невыносимо больно в другом месте, не в сердце? Или же позволить себе небольшую передышку? Это самое пресловутое "хорошо"? Без дополнительного "слишком"? Стайлз молча дернул плечом, осознавая себя капризной принцессой и просто мечтая о том, чтобы Питер попробовал к нему сейчас прикоснуться. Чтобы Стайлз с удовольствием мог презрительно и гордо скинуть его руку с себя. Питер, вместо обиды на злобное неинформативное пыхтение, ласково ему улыбнулся, Стайлз ощутил это разлившееся невидимое тепло. И услышал, как Хейл, так и не получив ответа, сказал совершенно спокойно: - Не будь истеричкой, мальчик. Это всего лишь секс. И твои неуёмные молодые гормоны. Нечего стыдиться того, что он, этот секс, тебе помог. Каждый человек заслуживает обезболивания. И я рад был сделать так, что ты какое-то время вместо своей боли не чувствовал... ничего. - Как это - ничего? - резко поднялся на локтях Стайлз, вырываясь из плена пуховой подушки. - Ты же не только... Ты же... Это называется - ничего??? Он не хотел вспоминать, что именно это ему и было обещано когда-то. И, если честно, Питер даже немного перестарался - исчезновение боли был не единственный симптом. Анестезируя Стайлза, стирая ему память, каким-то образом Хейл заполонил своей синевой горизонты - видимые и невидимые. Он отобрал не только память, но и само время, остановив его в краткой точке пространства, где были только они и никого больше. Даже Дерека. - То есть, тебе бы хотелось... ты специально делал так, чтобы я... не чувствовал ничего? - злясь отчего-то, ядовито поинтересовался Стайлз. - Примерно так. И мы оба понимаем, о чем речь, - подтвердил Питер. - То есть, когда ты меня... "Целовал", - хотел сказать Стайлз, но вовремя остановился - поцелуев ему так и не перепало. - ...трахал, - намеренно грубо и мстительно припомнил он, - ты даже не старался быть... - Я даже не старался быть, да, - как-то совсем равнодушно подтвердил близорукий негодяй. - Я не старался, а просто был Питером Хейлом. Он снова улыбнулся и мягко прижал ладонь к распахнутому рту Стилински. - Давай-ка, мальчик, спать, - сказал. - Доказывать сейчас что-то слишком поздно. Что он имел в виду - двенадцатый час ночи или же более глобальный временной пиздец, в котором тонул его мальчишка, Стайлз уже не понял. Он возмущенно куснул Питера за ладонь, вынуждая его отнять руку, и возмущенно же открыл рот, чтобы именно что-то доказать. Но Питер слишком легко опрокинул его обратно в подушки. - Утром, мальчик, - шепнул тихо, каким-то образом ловко накидывая на него, опасно голого, легкое одеяло, будто бы успокаивая темнотой не к месту заболтавшегося попугая. - Ты мне докажешь всё утром. И вот под этим невесомым теплом, с теплым живым телом под боком, Стайлзу уже не хотелось воевать, сражаться. Стайлз понял, насколько устал, насколько вымотан и... вытрахан. И как приятно в полудрёме слушать низкий грассирующий баритон, который зачитывает очередную главу старинного рыцарского романа на французском... "Я обязательно всё объясню Питеру завтра. Спокойно оденусь и просто уйду. Тихо и с достоинством", - подумал, прежде чем заснуть. И это был хороший план. Но утро наступило неожиданно и сладко. Утро, в котором был рассветный розовый свет сквозь шторы, горячие руки под одеялом, ужасно негигиеничный, но долгожданный поцелуй и никакой передышки. Утро, что ни говори, случилось восхитительным. Как и сам Питер, который, разумеется, никуда Стайлза уже не отпустил.