necrozone

      Первая мысль, что посещает разбуженный разум — всё произошедшее и правда сон, уже который по счёту. Но потом он открывает глаза.       Чонгук находится всё в том же доме, только теперь лежит на диване, а возле — наблюдающий чёрный пёс, который не сводит с гостя своих мутных глаз. Но сейчас совсем не то состояние, чтобы думать о том, что не так с животными этого мужчины.       Чонгук принимает сидячее положение, до зубного скрипа терпя боль от раскалывающейся надвое головы и мозговую бомбардировку, вколачивающуюся в память жуткими кадрами. У него не до конца прошедший шок и нарушение восприятия реальности, он всё ещё дрейфует где-то между, оставшись без спасительного якоря.       — Держи, — из-за пределов видимости возникает наполненная какой-то жидкостью кружка. Замедленно подняв расфокусированный взгляд, Чонгук встречает разноцветные глаза. — Хуёвое ощущение, да? Это должно немного помочь.       Он брать вежливо предложенное угощение не спешит, только смотрит с нескрываемым подозрением.       — Просто отвар из ромашки, мяты, валерианы и ещё парочки других растений, — должного доверия Чонгуку всё ещё не внушает. Мужчина недовольно изламывает брови, меняя тон на более серьёзный: — Если бы я и хотел тебе как-то навредить, то давно бы уже это сделал, пока ты был в отключке. Так что не выёбывайся тут гордой и не принимающей помощь жертвой и пей. Ты нужен мне в соображающем состоянии. Надеюсь, ты не забыл, что мы, вообще-то, заключили сделку.       Поломавшись ещё пару долгих секунд, Чонгук всё же принимает ароматный напиток, вдыхая насыщенный травянистый запах. Он неуверенно пробует и слегка расслабляется, когда на языке расцветает горьковатый привкус ромашки. Убедившись, что его совету беспрекословно последовали, удовлетворённый мужчина опускается в кресло напротив.       — Вас же зовут Хосок? Я правильно услышал? — Чонгуку утвердительно кивают. — Кто вы такой?       Парень сам не понимает, что именно хочет услышать и хочет ли вообще знать ответ. Сейчас он на той скрытой стороне мира, о которой даже не подозревал, и незнание об её правилах делает из него горящую мишень. Здесь он забредшая на территорию волков овца.       — Некромант, — Чонгук не был готов к прямому ответу, отчего тёплая кружка чуть не выскальзывает из ладоней. На Хосока таращатся глубоко непонимающе. — Если коротко, то я использую энергию мёртвых.       — Чёрная магия? — голос Чонгука сквозит резким недоверием, тесно соседствующим с издёвкой.       — Нет, это два разных направления, которые незнающие ошибочно объединяют в одно, — мужчина будто и не заметил открытого скептицизма в свою сторону. — Если представить отрезок, где в начальной точке будет белая магия, а в конечной — чёрная, то некромантия расположится где-то в середине. Но правильней, конечно, будет отвести ей совершенно отдельное место. И да, прежде чем твой мозг начнёт активную оборону от услышанного, вспомни, что ты видел до этого.       Упоминание о жуткой картине холодит в жилах кровь. Чонгук не может придумать пусть даже маловероятного, но разумного объяснения всему произошедшему. Он не знает, что видел, и как это классифицировать. Юноша решает следовать версии Хосока, пока его мозг не придёт в себя и не отыщет адекватной разгадки. Сейчас это будет легче всего. Всего лишь временная мера, старательно убеждает себя Чонгук.       — Хорошо, теперь я могу услышать ваши условия?       — Я не могу забрать все прилипшие к тебе души сразу, это слишком большой объём энергии, меня просто разорвёт на кусочки и парочку соседних кварталов тоже, — Хосок веером складывает перед собой кончики пальцев. — Мне придётся делать это постепенно, чтобы не навредить ни тебе, ни себе. Сейчас я не могу сказать точно, сколько неупокоенных в тебе уместилось, поэтому и времени конкретного на зачистку не назову. Но, полагаю, не меньше месяца. Всё, что мне от тебя нужно — это периодическое присутствие рядом в те моменты, когда я буду готов изъять души. В конце я поставлю на тебе защитный барьер, чтобы неупокоенные больше не цеплялись. По итогу я получаю необходимую энергию, ты — свободу от удушающего груза и прежнюю жизнь. Всё просто.       — И это всё? — на лице Чонгука смешались сомнение и удивление. Заявленная некромантом цена за спасение отчего-то кажется заниженной. — Есть подвохи?       — Ну, разве что изымать души не совсем приятное ощущение. Но ты это и так уже прочувствовал, — в сером глазу проскакивают яркие отблески. Чонгук хоть и не проникся ещё рассказами мужчины о какой-то там магии, но то, что его странная внешность и энергетика как-то подавляюще влияют, не может отрицать. Хосок, как неизведанный океан — тянет на самую глубину. Но только хватит ли воздуха в лёгких, чтобы достигнуть заветного дна? — Будь ты знаком с миром, в котором живу я, ты бы не торопился так с выводами о незначительности моей доли. С этой сделки я хорошо получу, не волнуйся.       — То есть тогда, когда вы… Это и есть изъятие души? — Чонгук вспоминает и жуткий букет адских криков в голове, и до костей выгорающее от прикосновения запястье, и последующую поглощающую темноту. «Не совсем приятное» — слишком мягко сказано.       Хосок отвечает «что-то похожее», наблюдая, как парень отставляет в сторону опустошённую кружку и принимается нервно сминать край своей толстовки, словно набираясь для чего-то смелости.       — Даже не пытайся спрашивать больше о том дне, — у Чонгука глаза как два начищенных блюдца. Попал в десяточку. — Я не спрашиваю о твоём прошлом, ты — о моём, — отрезает мужчина, проводя чёткую границу дозволенного, и поднимается из кресла.       Чонгук осторожно наблюдает снизу за выпрямившимся в полный рост Хосоком, раскладывая по внутренним полочкам чужой образ. Чонгук всё ещё окутан дымкой помутневшего сознания, которое сегодня знатно покаталось по американским горкам. Он всё ещё не до конца осознаёт и принимает происходящее. Хотя выпитый отвар всё же возвращает баланс некого спокойствия. Но то, в чём мозг сейчас так отчаянно нуждается — это спасительный сон, который вытянет из пошатнувшейся реальности и даст время оклематься от произошедшего.       — Раз вопросов больше нет, придёшь послезавтра примерно в это же время, — он мысли читает что ли, вопит внутри себя Чонгук, не на штуку пугаясь. Уже в который за сегодня раз.       Парень спешно выскакивает на улицу и, пройдя лишь пару метров, для достоверности оглядывается назад, отмечая, что дом вовсе и не испарился, как Чонгук ожидал. И надеется, что и через обозначенный срок он тут же и останется.       Хотя, возможно, будет даже лучше, если Чонгук всё-таки тронется крышей, а не будет зависать с сомнительным некромантом в его не менее сомнительном логове и за весьма сомнительным занятием. Но если честно, Чонгуку сдаётся, что он удачно успел прихватить три по цене одного.

***

      Продолжительные дни под действием ветряной мельницы, безостановочно крутящейся из-за нескончаемого потока раздумий, перемалываются в рассыпающуюся от лёгкого дуновения пыль. Она, не задерживаясь в руках, легко просачивается сквозь пальцы и отказывается лепиться в нужную форму, только непослушно закручивает вокруг песчаную бурю, закрывая собой ясный вид.       Чонгук, когда распахивает свои глаза после крепкого сна, ещё долго остаётся неподвижным телом в кровати. Соотнести в голове нужные пункты удаётся далеко не сразу.       Пробивая покупку на работе и вежливо улыбаясь неприветливому покупателю, Чонгук пускает под рендеринг составленную картину, пытается вписать в привычную реальность несовпадающими углами. Не получается. Ожидаемо.       Он крутит слова Хосока на повторе, и образ его тоже. А в отражении теперь каждый раз боится увидеть их. Но сознанию не удаётся долго держать оборонительную блокаду, и переквалифицировать увиденное из разряда «не может быть» в «ещё как может», хочешь не хочешь, но приходится. Чонгуку необходимо стать сумасшедшим для других, но остаться в своём уме для себя самого. И как бы определить эти размытые границы, чтобы не потеряться в возведённом лабиринте?       Мысленное возвращение к тому дню, когда обменялся со смертью любезностями, вгоняет в гнетущую клетку, из которой так отчаянно пытался когда-то сбежать, а смог лишь на стальные прутья наклеить фотообои счастливой жизни. И ведь же свято верил, глядя на них, пока не начал загибаться изнутри.       Он должен был там умереть.       Ему твердили «чудо», а до ушей сквозь помехи доносилось скрипучее — «почему именно ты?». Но в жизни нет ничего бесплатного, и вот как он теперь за это «чудо» расплачивается, да? И сможет ли вообще погасить навязанный кредит до конца?       Раз Хосок каким-то неведомым способом узнал, что Чонгук прогуливался по тонкой грани, то не доказывает ли это хоть на малую часть правдивость его слов? Раз Чонгук его смог отыскать, то не указатель ли это к чему-то? Только вот тогда в какую сторону он так старательно указывает? И не узнаешь ведь, пока в конечную не упрёшься.       А пока Чонгук упирается во вполне себе материальную закрытую дверь.       Он пришёл к дому некроманта слегка (нет) пораньше обозначенного времени, потому что в своей квартире совсем не сиделось. От больно жалящих мыслей хотелось куда-нибудь сбежать, даже если «куда-нибудь» — это к пугающему человеку с весьма странными видениями мира, но к единственному, кто согласился помочь. И этот пункт перечёркивает всё остальное.       На очередь глухих, но гораздо более уверенных стуков никто не реагирует. И чего, собственно, ожидал Чонгук, когда решил припереться аж на час раньше? Но оставаться в четырёх морально душащих стенах было более невыносимо. Уж лучше поморозить задницу и проветрить затхлый мозг на чужом крыльце.       Парень кое-как усаживается: приваливается боком на подобие перил, а ноги ставит на самую нижнюю ступеньку, при этом сильнее кутаясь в кожаную куртку и съехавший шарф, благо надетая под низ толстовка пока что справляется с сохранением тепла. Во дворе всё ещё слишком темно, чтобы что-то здесь разглядеть, зато если напрячь зрение, то на небе вполне можно заметить пару ярких звёзд. В этот раз находиться здесь даже не так страшно.       Не заметить, как сильно нуждаешься в тишине в условиях нескончаемого шума, просто невозможно. Есть тишина, давящая на сознание гидравлическим прессом, а есть та, что со шваброй и тряпкой наводит в умственном бардаке порядок. И Чонгук сейчас совершенно точно столкнулся со второй.       Там, за забором жизнь не просто течёт, несётся крутой горной рекой в сезон дождей, а здесь — застывший на месте и обособленный от всего пруд, существующий по другим законам. Никакого движения: ни по течению, ни против. В стоячей воде его попросту нет.       Подмораживать через некоторое время всё-таки стало, Чонгук подтягивает колени ближе и покрепче обхватывает себя продрогшими руками. Ему бы встать и пройтись немного, разогреться, но тело упрямо отказывается шевелиться.       Чонгук прикрывает веки и продолжает ждать, зарываясь онемевшим красным носом в мягкий шарф, что закручен в несколько кругов вокруг шеи. И где его только черти ночью носят, ворчит про себя заждавшийся, по своей же вине, парень.       — Кажется, я всё же поспешил назвать тебя сообразительным, — разочарованно раздаётся сверху знакомый голос, заставляя Чонгука испуганно распахнуть глаза и встретиться нос к носу с чёрной мордой. В этот раз огромный пёс озлобленно не рычит, а только неотрывно смотрит: видно, был проинформирован, что теперь Чонгук ему и его хозяину не враг. — Так хочешь спасти свою жизнь от неупокоенных, а в итоге умрёшь раньше от какого-нибудь осложнения после простуды. Ну что за человеческая беспечность?       Хосок стоит перед ступеньками в неизменно чёрном одеянии, скрестив спрятанные в перчатках руки на груди, и досадно качает головой с накинутым поверх капюшоном. В общей царившей темноте его серебристый глаз кажется единственным источником света или хотя бы его прямым отражением. Чонгук в этот момент, когда заворожённо заглядывает в открытый под лунным рассветом колодец, совсем не думает о том, что не всякий свет несёт добро, зато прекрасно помнит, что тьма не всегда означает зло.       Хосок вопросительно изгибает бровь, когда от молчащего парня не следует никакой реакции.       — Домой меня пропустишь?       — Ой, простите, — Чонгук вскакивает с нагретого места, виновато кланяясь. Он откровенно засмотрелся на ободок чужой радужки и пропустил всё мимо ушей. — Я пришёл слишком рано, но вас не было, и поэтому решил тут посидеть, извините.       — Мог бы и зайти, чтоб мне потом с обмороженным трупом не возиться, — это юмор у него такой своеобразный, мысленно спрашивает Чонгук, или у него такая ситуация не впервой? В отношении Хосока лучше учитывать все варианты, на всякий случай. — Дверь всё равно открыта была, — обойдя тормозящего парня, мужчина спокойно поворачивает ручку и заходит внутрь.       — Но я не мог зайти без разрешения.       — В прошлый раз тебя это как-то не остановило.       Чонгуку точно в цель всаживают укол стыда: виновато опустив голову, он прячет загоревшиеся алой краской уши. Хосок всё ещё на него за это злится? Парень так и остаётся неуверенно мяться на пороге, ощущая под рёбрами противный скрежет за совершённый поступок и не зная, как действовать дальше.       — Мне очень жа…       — Я, кажется, не собирался сегодня проветривать дом, — только начавшуюся извинительную речь Чонгука заглушают на корню. — Мне из тебя души на улице вытаскивать?       Не желая больше мерить границы терпения некроманта, Чонгук молча и довольно живо перемещается внутрь, закрывая за собой входную дверь. И вот он снова ждёт указаний, боясь сделать что-то не то.       — Садись, — определить по чужому тону, был ли это акт гостеприимства или же завуалированный приказ, Чонгук не смог. Он неохотно раздевается, всё-таки успел промёрзнуть, проходит через, вроде как, просторную гостиную, совмещённую с кухней, и послушно садится за барную стойку, отмеченную махом руки хозяина.       Чёрное пальто оказывается скинутым на спинку кресла вместе со знакомыми ножнами. Сегодня на Хосоке, как всегда, не выходящая из общей палитры водолазка с высоким горлом, которое опоясали несколько цепочек разной длины с какими-то болтающимися подвесками. Однозначно не из коллекции бижутерных магазинов. Закованные во вторую кожу длинные пальцы вплетаются в смольные волосы, одним движением убирая мешающие пряди назад и открывая прекрасный вид на левую скулу, на которой аккуратно расположилась перекрёстная тёмная метка. Татуировка ли это или что-то другое?       — Я бы, конечно, сделал тебе отвар, чтобы согреться, но открыть бутылку джина будет гораздо легче, а эффект всё равно одинаковый. Будешь? — получив в ответ неуверенный кивок, мужчина достаёт два рокса и наполняет их небольшим количеством спиртного.       Чонгук, забрав протянутый стакан, какое-то время нерешительно крутит его в руках, а затем залпом опустошает, после мучительно морщась от прокатившейся в горле обжигающей волны и смаргивая выступившую на глазах влагу. Хосок с этой разыгравшейся сцены только приглушённо прыскает, добавляя бедному гостю ещё больше пунцовой краски на щёки.       От пробившей неловкости Чонгук поспешно отворачивает голову, откашливаясь и топя в противоположной стороне помещения размытый взгляд, только бы никогда больше не встречаться напрямую с хосоковым.       В углу парень замечает мирно сидевшего пса, даже слишком «мирно». Он, лишённой жизни статуей, неподвижно смотрел куда-то вперёд, кажется, даже не замечая ничего вокруг, словно отключённый от питания. Только сейчас, наконец без страха рассматривая животное, Чонгук подмечает, что на нем не было ошейника. Но мысли ползут глубже, обнажая ещё более странные факты. В комнате не стояли миски или пакеты с кормом, нигде не наблюдалась подстилка или игрушки, не покоился поводок, будто в этом доме собака никогда и не жила.       Конечно, вполне возможно, что всё это могло располагаться в шкафах или на другом этаже. Но чересчур спокойное, даже скорее безвольное поведение пса всё никак не давало душе должного покоя.       — Почему ты пришёл так рано? — прозвучавший вопрос возвращает в реальность, заставляя Чонгука в удивлении повернуться обратно. Хосоку правда интересно узнать?       — Я, — устал крутиться в мясорубке собственных мыслей, — хотел проветриться. Но чуток просчитался со временем.       На лице мужчины читается чёткое «серьёзно?».       — Хорошо, сильно просчитался, — некромант остаётся удовлетворённым уточнённым ответом и продолжает дальше медленно потягивать джин. Чонгук считает это хорошим знаком для развития разговора.       — Я могу задавать вам вопросы? — осторожно спрашивает парень, стараясь не выдать давно играющее в нём любопытство и не разрушить атмосферу, располагающую к узнаванию чего-то нового.       — Можешь, — Хосок делает выжидающую паузу, давая просветлевшему Чонгуку немного порадоваться, — но это не значит, что я на них отвечу.       У парня лицо бессердечно обманутого ребёнка, который в протянутом кулаке не обнаружил ожидаемой конфеты. И Хосок вдруг с этого смеётся. Действительно смеётся, искренне удивляя не ожидающего такой реакции Чонгука. И смех его приятно-красивый, звенящий звоном переливающихся колокольчиков и совершенно не сопоставимый со сложившимся образом. В таком безвозвратно теряешься, не желая больше быть найденным. Говорят, что смех исцеляет. Этот с того света вытащить может, Чонгук подтверждает.       Высокоградусная жидкость на толстом дне стакана перестаёт плескаться, как только чужой смех, посылающий по всему телу вибрации, стихает. Пробившийся с затянутого неба свет перекрывается тучными облаками, и снова холодеет.       — Что за видения я вижу? — первым из Эвереста вопросов вырывается у Чонгука.       Некромант делает последний глоток, нанизывает парня на свой острый взгляд и продолжает хранить молчание. Неужели он попал в тот самый вопрос, ответа на который не получит?       — Тут несколько вариантов. Во-первых, ты по горло напичкан бестелесными душами, с которыми уже установилась связь и тесно переплелась энергетика, поэтому ты вполне можешь видеть моменты из их прежней жизни, но о которой сами они не помнят, — Хосок замолкает ненадолго, давая озадаченному парню переварить полученную информацию, а себе — сделать выбор: в пользу безопасной лжи или неприятно саднящей старыми ранами искренности. — Во-вторых, когда используешь энергию мёртвых, ты должен отдать им что-то взамен. И лучшая плата для напрочь забывших о прожитом времени — это хоть какое-то наполнение их пустой, бездонной памяти, в которой всё равно ничего не остаётся, а только проходит как через решето. Так что ты, как вместилище для неупокоенных, тоже можешь видеть часть отданных мной воспоминаний.       Чонгук прекрасно понимает, что никто из них обоих ворошить прошлое не намерен, и углубляться в эту тему он не собирается. Потому что сам знает, что такое самолично связанная из болезненных воспоминаний временная петля, чем сильнее из которой пытаешься выбраться, тем туже она затягивается на горле.       — Пойдём, — слышится ёмкое и однозначно понятное, Чонгук следом соскальзывает с высокого стула.       Долго идти не приходится, мужчина останавливается у деревянной лестницы, уходящей на верхний этаж, но, к удивлению Чонгука, игнорирует её, открывая внезапно откуда-то взявшуюся дверь рядом с ней. Вылившаяся из-за сдерживающей преграды трясинная чернота неприветливо плещется аккурат по границе проёма: хватит лишь в любопытстве прикоснуться кончиком пальца к непроницаемой глади, чтобы быть ею мгновенно сожранным. Но к своему Хосоку смертоносная пантера льнёт домашней чёрной кошкой.       Когда щёлкнувший выключатель дарит заглушённое до полумрака освещение, приструняя распоясавшуюся тьму, Чонгук видит удаляющиеся ступени.       В подвал.       Хозяин совершает рукой пригласительный жест, предлагая гостю пойти первым. Не показывая своей не особо радостной данной вежливостью реакции, Чонгук начинает медленно спускаться вниз и вздрагивает, когда за спиной раздаётся хлопок закрывшейся двери.       На грязно-серых стенах подземно-коридорной галереи начерчены вереницы неизвестных знаков разных стилей, размеров и форм. В полутьме подвала местами потёкшая чёрная краска, а где-то жирно растушёванные угольные линии, и наличие парочки ножей, вогнанных каким-то невообразимым способом в бетон, делает общее впечатление довольно жутким.       — Что это за рисунки? — Чонгук в неподдельном интересе протягивает руку к ближайшему символу, намереваясь провести мягкой кожей по шероховатой поверхности. Давно не навещавший организм алкоголь развязывает утягивающие созданный образ верёвки, ослабляя строгий контроль над собой.       — Защитные и не только заклинания от нежеланных посетителей, — мёртвая кожа перчаток предостерегающе обхватывает чужое запястье, останавливая. — Поверь, не стоит этого делать.       Ощущая слабыми пульсами прокатывающееся по метке тепло, Чонгук, забывая про неловкость, просто застывает, даже не пытаясь высвободить аккуратно пойманную кисть. В этот раз не обжигает. Греет слегка.       — А знаешь, что интересно? — не наблюдая со стороны никаких попыток разорвать затянувшееся соприкосновение, некромант опускает сцепленные руки вниз и отпускает тонкое запястье из плена. — Скрывающее мой дом от посторонних глаз внешнее заклинание на тебе почему-то не сработало. Наверное, из-за того, что моя защита сконцентрирована на энергетике живых, а ты из-за неупокоенных скорее мёртвый.       — То есть вот эти все «штуки» могут убить? — Чонгук обводит пальцем расположенные вокруг них символы, стараясь отодвинуться от опасных стен на максимальное расстояние, насколько, конечно, позволяет ширина коридора. Не особо-то она и позволяет — даже руки свободно не раскинуть.       — Убить — это самое безобидное из того, на что они способны.       Парень решает, что для своей шаткой психики будет гораздо безопаснее этот ответ дальше не раскрывать.       Достигнув последнего уровня лестницы, Чонгук видит просторное помещение подвала, гармонично наполненного по периметру всевозможными полками и шкафами со старыми фолиантами и потрёпанными книгами, парой длинных столов вдоль серых стен, занятых странной магической атрибутикой и расплавленными толстыми свечами. В дальнем углу над глубоким креслом склонился антикварный кованый торшер, за которым под потолком висят пучки засушенных трав. Непривычное для такой атмосферы современное светодиодное освещение создаёт иллюзию мистической лаборатории, смешавшей в себе отголоски разных временных эпох. Царивший в этом сверхъестественном интерьере «живой» порядок в какой-то степени помогал устаканить полученное впечатление.       Чонгук, медленно продвигаясь внутрь, заворожённо крутит головой, подмечая новые детали: электрический чайник и поименованные льняные пакетики с измельчёнными растениями, пара мастерски выполненных ножей, отблёскивающих заточенными лезвиями на настенных держателях, комфортный стул на колёсиках, задвинутый за стол с разложенными на нём рукописными записями и «спящим» ноутбуком.       Несмотря на специфичную обстановку никакого ужаса или беспокойства Чонгук не чувствует, даже замеченный на стеллаже человеческий череп никак не омрачает общее ощущение странного, но тем не менее настоящего уюта. Это место выглядит гораздо более обжитым, чем полупустые, искусственно созданные «холодные» комнаты наверху.       Чего уж точно не ожидает встретить здесь Чонгук, так это внезапный высокий порог в самом центре помещения, об которой он, естественно, со всей своей «внимательностью» спотыкается.       Сделанный шаг не был длинным, так что он точно не упал бы, максимум — пригнулся бы и пару секунд половил взмахами шаткое равновесие, но знакомые руки всё равно быстро оказываются крепко вцепившимися в талию, надёжно удерживая на месте.       — Нет, всё же в следующий раз лучше сделаю тебе отвар, а то заниматься спасением пьяного ребёнка от разбитого носа я не планировал, — спокойно жалуется глубокий голос Хосока за спиной, вздыхая от прибавившихся на плечи обязанностей.       — Я не настолько пьяный, — через секунду прилетает в ответ богатое эмоциональное возмущение от того самого, по мнению некроманта, «проблемного ребёнка», — просто не заметил этот…       Взгляд Чонгука опускается под ноги: перед ним — накрытый плотным покрывалом круглый подиум, доходящий в диаметре примерно до двух метров и весьма заметно возвышающийся на пару ступенек над всем остальным полом. Как бы Чонгук старательно не напрягал свой ум, каких-либо идей использования этого «дизайнерского» решения, так и не находится.       Удостоверившись в исправности у парня вестибулярного аппарата, Хосок выпускает из рук его талию и, наклонившись и зацепив пальцами край коричневой ткани с растительным узором, стягивает её со спрятанного помоста.       Ладно, всё же Чонгук должен был ожидать чего-то подобного, зная, что он в гостях у некроманта.       На светлой деревянной поверхности почти во всю её площадь изображён очередной неизвестный парню знак, напоминающий чем-то знаменитую пентаграмму, но с большим количеством расходящихся лучей и внутренних круговых границ, которые по всей своей окружности наполнены неразличимыми словами. На полное изучение этого огромного количество мелких деталей и дополнительных звеньев может спокойно уйти пара часов. У него непомерное терпение, раз он смог всё это с такой скрупулёзностью и аккуратностью прорисовать, удивляется Чонгук, и его удивления трудно не заметить в идеально округлившихся глазах.       — Опережая твои возникшие вопросы, — только что распахнувшийся рот Чонгука тут же закрывается обратно. — Это печать, которая служит концентрированным источником магии и её же ограничителем для совершаемых ритуалов, так сказать, система безопасности. И да, мы будем это сегодня использовать, — в руках мужчины оказывается пучок засушенных трав, который яркой искрой вспыхивает в его длинных пальцах, танцующей лентой поднимая вверх белый дым и забивая ноздри терпким запахом благовоний. Прежде чем до Чонгука доходит, что в чужих руках не было никаких намёков на зажигательные предметы, растительный сбор оказывается брошенным дотлевать в металлическую чашу, а тёмная фигура Хосока исчезает из поля зрения.       Некромант находится позади, склонившимся над одним из столов и что-то шелестяще выискивающим в обтянутой потёртым бархатом книге. Его филигранные пальцы ловко пробегают по сотням страниц, через пару секунд замирая на нужном развороте. У Чонгука чешется спросить, почему эти руки вынуждены задыхаться под чёрной кожей, но воспитанная вежливость не даёт залезть не в своё дело. Он дождётся более подходящего для этого момента.       Под проведёнными сверху ладонями пара фигуристых свечей наполняются маленькими языками пламени, выбивая вон из парня все витающие воздушными змеями мысли. Значит, в первый раз ему не показалось.       — Надеюсь, ты готов, — проскользивший мимо мужчина замешивает устоявшиеся потоки воздуха, одаривая Чонгука лёгким ветерком. — Иди сюда, — останавливаясь чётко по центру начерченной печати, зовёт Хосок, перед этим описав рукой параллельный плоскости пола полукруг.       По нарисованным антрацитовым линиям быстро прокатывается отливающая зеркальным сиянием волна, исчезающая по завершению полного круга. Мне уже пора привыкнуть к подобному, Чонгук делает небольшой шаг вперёд.       Но замирает в неуверенности, разбуженной расшумевшимся в памяти страхом. Ему снова придётся пережить этот оглушающий до потери сознания кошмар?       — Я не дам им навредить тебе, — протянутая к Чонгуку рука вдруг значит гораздо больше, чем просто проявленная в минуту сомнения поддержка. Может быть, парню и померещилась проскочившая в словах тень искренней заботы, но он хватается за предложенную помощь, оказываясь одним мягким рывком затянутым в пределы печати.       — Мне нужно установить физический контакт для лучшей связи, — предупреждает некромант, прежде чем кольцом закрепить свои широкие ладони на чонгуковых предплечьях. — Неупокоенные будут пытаться проникнуть тебе в голову и вывести из равновесия, но ты должен будешь сконцентрироваться на моём голосе и слушать только его, хорошо?       Находясь так близко друг к другу, парень может хорошо рассмотреть переплетающиеся на лице Хосока линии и отлитый из драгоценной платины левый глаз, который так красиво сверкает ювелирным блеском. Чонгук кивает.       — Если ты поймёшь, что не в состоянии продолжать, скажи мне, и я всё прекращу, — получив очередной понимающий кивок и слабую улыбку, мужчина позволяет своим векам опуститься.       Незнакомая речь плотно слух обволакивает, с чужих губ слетая и ровным тоном в пространстве звуча. Чонгук не чувствует ровно ничего до того момента, как глаза напротив вновь распахиваются, жаром закипевшего металла обдавая. Метка на скуле, напитавшись насыщенной чернотой, по коже новыми острыми и закрученными линиями расползается, полностью прежний рисунок видоизменяя. Теперь она извилистыми лианами тянется по левой части лица от самого лба до основания шеи, образуя сложно сплетённую кружевную маску. Окаймлённый узорчатой сеткой серый глаз искрится мириадами вспышек сверхновых, своим непреодолимым притяжением втягивая в эпицентр ярчайших взрывов.       Зарождающееся в голове многоликое шептание, с каждой секундой увеличивающееся в громкости, штормовым прибоем панику на разум нагоняет. Ясный взгляд затягивает сумрачной дымкой, отрешая от полярного ориентира и запирая во враждебной пустоте, лишённой всякого света. Ослепшего в абсолютной мгле Чонгука поглощать жадно начинают зыбучие мёртвые голоса, на теле липкие касания промозглой сырости оставляя. Хочется с силой зажмурить глаза, да только бессмысленно от тьмы тьмой же и спасаться.       Тонкая путеводная нить выскальзывает из ослабших рук, оставляя без шанса достичь пункта назначения или хотя бы вернуться обратно. На мучительное съедение оставляет.       Сквозь сводящие с ума помехи криков в сетке бессвязного радиовещания протискивается одинокое и единственно различимое:       — Чонгук!       Парень на спасительный зов наугад головой вертит, но вокруг сплошная свинцовая стена из тяжёлой агонии нарастающих хаотичных воплей. Просверленную где-то брешь не сыскать.       — Слышишь меня?       Отчётливой стрелой проносится возле уха, по просвистевшему следом ветру помогая определить направление. Слышит.       — Ты должен сосредоточиться только на моём голосе, помнишь? Они не причинят тебе вреда, пока я рядом. Просто открой глаза, Чонгук.       Ощутив усилившуюся хватку на своих руках и знакомый тембр совсем близко, парень по полученному указанию ныряет глубоким взглядом в кромешную тьму. Непроницаемый занавес тут же начинает таять, поочерёдно рассеивая в пыль каждый затемняющий слой. Поначалу Чонгук видит только размытую под ливнем картину без единого знакомого очертания, но буквально через пару мгновений отрегулированная резкость проявляет перед собой сосредоточенное лицо Хосока.       — Отлично, ты снова здесь, — некромант подбадривающе улыбается, заглядывая через потерянные карие глаза в пучину творящегося внутри хаоса. — Сейчас я вытяну из тебя парочку неупокоенных ублюдков. Прости, детка, но будет неприятно. Придётся потерпеть.       Пара прошёптанных на ухо неизвестных слов, и в груди Чонгука разливается извергшаяся лава, на своём пути сжигающая дотла каждый миллиметр живой ткани. Насильно обнажённая энергия своей бешеной отдачей прибивает трясущиеся колени к полу, и от болезненной травмы спасают только смягчившие падение крепко удерживающие руки, с осторожностью опустившие обмякшее тело на пол. Но, не успев даже наполнить истощившиеся лёгкие кислородом, Чонгука тут же на полной скорости сбивает неуправляемый локомотив чей-то биографической киноленты.       — И как же ты жив ещё?       Чонгук с чужой стороны на себя самого смотрит: лежащего в бессознательном состоянии на полу. Чёрная кожа скользит обратно вверх по руке, не давая ни единой лишней детали углядеть. Всё ещё неимоверно штормит, отчего приходится опираться на ближайшие стеллажи, чтобы не рухнуть рядом. Ощущение как после часовой поездки на адской карусели, у которой отказали тормоза.       Взгляд к выходу приковывается, заставляя ватные ноги шаркающей походкой прямиком к нему направиться, оставив собственное тело позади. Но останавливается вдруг, когда дверь уже наполовину открывается, запуская внутрь карауливший промозглый сквозняк.       Мыслей чужих Чонгуку не слышно, но суть атаковавшего смятения понятна.       — Блять, — дверь неприветливо хлопает, когда приложенная сила исчезает вместе с ползущим в обратную сторону человеком.       Белый халат над полом взмывает, когда неподвижное тело Чонгука на руки поднимают и с огромным усилием и сжатой до скрежета челюстью дотаскивают до одинокого стула, где за соседствующим прилавком находят упаковку влажных салфеток и старательно стирают запёкшуюся на пальцах кровь.       — Прости, что тебе не повезло оказаться на моём пути, Чон Чонгук.       Лбом уткнувшись в плечо некроманта, парень жадно пытается отдышаться, до давящей в груди боли втягивая носом потоки воздуха. Под рёбрами — зона повышенной турбулентности: трясёт неимоверно и с замиранием сердца.       — Всё закончилось, — к дрожащей спине мягко примагничивается ладонь, скользит плавно вверх-вниз, пуская слабые разряды по позвоночнику и успокаивая. — Ты молодец.       Хосок помогает не справляющемуся с внезапно сильной гравитацией Чонгуку добраться и опуститься в кресло, при этом не дав ему сломать свои ноги по пути.       — Ты как? — лицо парня от прозвучавшего вопроса мучительно искажается, объясняя всё без слов. — Это состояние скоро пройдёт, посиди пока тут.       Хосок теряется из вида, кажется, поднимается наверх, а Чонгук пытается успокоить раззадоренный ураган, вернуться на привычные орбиты существования и занять своё место.       Он так и сидит какие-то минуты, бессильно отбросив назад голову и бессмысленно пересчитывая проходящие крест на крест балки на потолке, пока слуха не касается отчётливый стук когтей по лестнице.       В тени, застыв жутким видением, стоит чёрный пёс и нечитаемо смотрит на Чонгука.       — Хэйдес? — воспарившее из глубин подсознания имя недолгим эхом разносится по комнате. Парень нерешительно протягивает руку вперёд, предлагая нормально познакомиться. — Хэй?       Собака сдвигается с места, чётким шагом двигаясь к Чонгуку и никак не отражая своего настроения. Юноша в уважении слегка склоняет голову, когда мощный зверь замирает перед раскрытой ладонью.       Не дождавшись никаких действий, Чонгук на пробу тянет руку к лохматой макушке с навострёнными ушами, с осторожной медлительностью накрывая сверху. Кисть, к счастью, остаётся на месте, а не в чужой пасти, так что парень увеличивает амплитуду поглаживаний, топя свои пальцы в густой холке.       — Хороший мальчик.       Мои руки, оказывается, так замёрзли, что я даже тепла собаки не чувствую, замечает Чонгук, продолжая с играющей детской радостью зарываться пальцами в мягкую черноту.       — А где его ошейник? — спрашивает у вернувшегося мужчины Чонгук, даже не поднимая взгляда.       По лицу Хосока будто режут хирургическим скальпелем: от улыбающегося парня и застывшего около его коленей пса с бесцветными глазами, обнажается глубоким разрезом сокрытое под толщей кожи сожаление и немое извинение.       — Потерялся, — неожиданный острый лёд в чужом голосе неприятно ранит отогревшееся сердце.