В плену

— Эй, вставай, мы уходим, — слышится голос вынуждающий меня тут же открыть глаза с надеждой на то, что я проснулась в своей комнате, но вот все эти надежды разрушаются на части, когда я сразу же моршусь от боли на шее и ощущаю спиной холодный, твёрдый пол, а не свою мягкую постель. — Вставай говорю, — повторяет женский голос, отчего я окончательно прихожу в себя и вновь открываю глаза, натыкаясь взглядом с Дженни, нависающей надо мной. Быстро приподнимаюсь с пола, принимая сидячее положение и хватаясь руками за шею, чтобы убедиться, что вчера Чонгук и вправду оставил порез на моей шее, угрожая смертью. Да, и вправду… Но… кто помог мне после? — Ты такая тяжёлая. Я с трудом перевязала твою рану. Следила бы хоть за собой, — фыркает Дженни, наверное, прочитав мои мысли, ибо бинт на шее и вправду привёл меня в удивление. — С-спасибо… — тихо благодарю, смотря ей прямо в глаза, которых она сразу отводит и недовольно бурчит что-то наподобие «я не по своему желанию помогла». И хочу бы ответить, сказать, что это не имеет значение и что я всё равно благодарна, как в комнату заходит Тэхён, а прямо за ним — Чонгук. От вида последнего я незаметно отодвигаюсь назад, прижимаюсь к стене плотнее, боясь. Вчера он морально поиздевался надо мной — вынудил подумать, что я умру, и заставил испытать страх перед смертью, настоящий страх, тот самый, которого чувствуют люди, перед тем, как умереть. Это было… жестоко. — Я слышал, что ты вчера вляпалась в ой как неприятную ситуацию, — видно, что Тэхён в хорошем расположении духа — он улыбается, весело смотря на меня, и мне становится так мерзко. Он мерзок, раз его веселит чужое страдание. Они все мерзкие. Аморальные убийцы. И Чонгук тоже. — Жаль, что Чонгук не убил тебя. Я бы на его месте довёл бы дело… — Заткнись, Тэхён, — звучит раздражённый голос Чонгука. И неожиданно он подходит ко мне и опускается на корточки передо мной, отчего я отвожу взгляд, сжав руки в кулаки. Мне страшно после вчерашнего. Я боюсь даже посмотреть на него. Но он вынуждает, хватая меня за подбородок и с силой заставляя посмотреть на себя. Тело покрывается мурашками от его тёмных глаз, которые сначала изучают мою забинтованную шею, а потом поднимаются к моему лицу и всматриваются. Я шумно сглатываю под напором его взгляда, не смея и палец пошевелить, и задаюсь вопросом, что ему надо. — Тебе это помогло? — вдруг спрашивает он, кивая на мои волосы, а точнее, на ту самую проклятую заколку. Поджимаю губы и часто-часто мотаю головой, отрицая, но Чонгук не верит мне, и опустив мой подбородок, тянется к синей заколке. — Н-не надо. Это подарок моего… отца, — заикаюсь, умоляюще смотря на Чонгука, но он этому лишь хмыкает и всё-таки забирает заколку, грубо сняв с волос. — Не волнует, — и с этими холодными словами, он встаёт, и особо не церемонясь выходит из комнаты, напоследок кидая, чтобы мы собрались. — Ох, как же я давно не видел Чонгука таким злым, — ещё шире ухмыляется Тэхён, несколько секунд смотря вслед другу, а потом переведя взгляд на меня. Какой же он всё-таки отвратительный. — Серьёзно, птенчик, если ты попытаешься вновь улететь, я сам оторву твои крылышки. Жаль, что вчера меня не было, — вмиг хмурится он и угрожает, на что я поджимаю губы и опускаю взгляд, а Дженни же закатывает глаза. — Хватит уже этих угроз, — говорит она, вызвав возмущение у Тэхёна, но тот не отвечает на её слова, а всего лишь фыркает. — А ты вставай. Мы уходим отсюда, — обращается Дженни уже ко мне, на что я вопросительно смотрю на неё. Мне уже с самого пробуждения говорят об уходе. — А… к-куда? — Тебя не касается, — ну, как и ожидалось услышать.

***

Укутываюсь в предложенный вчера Чонгуком плащ плотнее, и обнимаю себя за плечи, пока снежинки мелко падают с неба. Смотрю в затылок Чонгука, идущего спереди, и не решаюсь спросить его куда мы идём через лес уже больше часа. Раньше он более-менее отвечал на мои вопросы, в отличие от Тэхёна с Дженни, которые сейчас идут по обе стороны от меня, наверное, чтобы я не попыталась сбежать. Ключевое слово «раньше». — Мы идём в город, чтобы встретиться с твоим покупателем, — и вдруг Чонгук как будто бы читая мои мысли, как ни в чём не бывало говорит, даже не смотря на меня, отчего моё дыхание перехватывается, и я расширяю глаза. — П-покупатель? — А что, думала до конца своих дней быть с нами? — вмешивается Тэхён, закатив глаза, и я шумно вздыхаю. Нет. Я не думала быть с ними до конца своих дней… Просто. Я не хочу продаваться. — Как вы можете меня продать? Я же… человек, — тихо проговариваю, и Чонгук неожиданно останавливается, что я чуть ли не врезаюсь в его спину снова, но вовремя успеваю тоже прекратить свои шаги. Он оборачивается и приближается ко мне вплотную, но я даже ни на шаг не отступаю, ибо хватит. Я не могу их вечно бояться. И именно поэтому, я смело смотрю Чонгуку прямо в глаза, нахмурившись, но вот эта смелость сразу разбивается на кусочки, когда он кладёт руки на мои плечи, полуобнимая, что даже холодок бежит по телу, и я удивлённо расширяю глаза, пытаясь понять, что он делает. — Надень, — вдруг он надевает на мою голову капюшон своего плаща, и убирает руки, отстраняясь, и тоже смотрит на меня внимательно, наблюдая за тем, как краска прилипает к щекам. Почему он это сделал?.. Забота?.. — Не хочу, чтобы тебя узнали в городе, — и с этими словами он разворачивается, продолжая свой путь, и я до крови прикусываю свою нижнюю губу. Глупая Лиса. Какая забота? Что за абсурдные мысли? Почему ты вообще краснеешь от его близости, а не шарахаешься, особенно, после вчерашнего? Приди в себя уже наконец!

***

Слишком ужасное место — город, как после войны. Поломанные, еле стоявшие чтобы не развалиться на части дома; грязные улицы, и люди, одетые в такую же грязную одежду и сильно исхудавшие, словно годами не ели ничего. Маленькие дети смотрят на нас жалостно, глазами прося, чтобы мы дали им хоть что-то, неважно — игрушку, еду, или одежду, лишь бы было не так больно мёрзнуть в холоде в одних лохмотьях. — Это… что за место? — мне становится не по себе, слишком жалостно и грустно, что тоска и сильное желание хоть как-то помочь этим людям появляется в сердце. Куда меня привезли эти убийцы? Они же в город хотели, а не… сюда. — Нижняя часть города, — отвечает Дженни как ни в чём не бывало, как будто бы всё это — вполне нормальное явление, они уже привыкли, и я не верю своим ушам, шокировано смотря на неё. Она сказала город? Но ведь… город, который я представляла себе и даже видела пару раз, вовсе не такой. — Что? Неужели ты привыкла видеть только поверхность? — Так вот знай, милая, за что мы презираем твоего женишка. Он за грош не ставит обыкновенных людей, создавая удобства только богатеньким аристократам, живущим на верхней части города, — презрительно ухмыляется Тэхён, раздраженно скрипя своими зубами. — Хватит уже врать! Чимин, он… Он не такой, — злюсь, сжимая руки в кулачки, ибо мне надоело то, что они хотят показать Чимина таким подлым. Я же его всю жизнь знаю, лучше всех них. Он добрый, не такой, как о нём говорят эти трое. А ещё он упорно трудится для города — он говорил что хочет равноправия между аристократами и крестьянами. Он же, в конце концов, на этой неделе показывал мне карту будущих строений, где были большие и красивые дома всюду, даже в нижней части города! Но… что это такое? Почему тут всё как-то совершенно по-другому?.. — Ты его, видимо, совсем не знаешь, — подаёт голос Чонгук, и в нём открыто читается раздражение — видно, ему уже надоело то, что я так не хочу верить им. — Это всё его рук дело, и твой покупатель хочет как следует отомстить ему, — продолжает он, бросив короткий взгляд на меня через плечо, и я на этот раз помалкиваю, поджав свои губы. — Пришли, — вдруг говорит Тэхён, и мы все останавливаемся у какого-то места, внутри которого доносятся разные хохоты и голоса мужиков, вынуждающие меня шумно сглотнуть.

***

Трактир, в котором находятся пьяные мужчины и пристают к не менее пьяным женщинам легкого поведения, пропахшее спиртным и взывающее у меня табун мурашек. Почему меня привезли сюда? — Это вошло в твою привычку? — слишком засмотревшись по-сторонам, я спотыкаюсь о своё платье, и вновь нахожу опору в спине Чонгука, на что тот хмурится и я быстро отхожу, бурча слова извинения. Почему так всегда получается? — Её тянет к тебе, — издевается Тэхён, гадко ухмыляясь, шутит, но вот мне и Чонгуку совсем не смешно: я краснею от возмущения, отводя взгляд в сторону, а Чонгук же убивающе смотрит на друга, показав что шутка не смешная от слова «совсем». — Кхм… А г-где мы? — перевожу тему и обнимаю себя за плечи, чувствуя себя жутко плохо от этих внимательных взглядов мужиков, которые заметили наш визит и теперь смотрят с интересом. — Ты слишком любопытна, — Дженни раздражается и проходит в трактир так, как будто бы давно здесь освоилась, что впрочем не очень-то и удивительно, если учесть её дикость и неподобающий девушкам характер. — Шагай, — грубо толкает Тэхён сзади как вчера, и вынуждает меня тоже пройти во внутрь этого места. Если бы мать узнала, то опять-таки за сердце схватилась бы — она на конюшню меня еле-как опускает, говоря, что лошади для мужчин, и женщинам они вообще не нужны. А тут ещё и трактир… Боже, во что я вообще вляпалась из-за Чимина? Неужели он и вправду такой плохой? Я не хочу в это верить. — Хозяин здесь? — спрашивает Чонгук, когда мы подходим к какому-то мужчине, сидящему в дальнем столе и пьющему в одиночестве, не смеясь так гадко, как остальные. Услышав Чонгука он поднимает взгляд и коротко кивает на пустые места напротив себя намекая, чтобы мы не стояли над душой. — Давно не виделись, Хосок, — ухмыляется Дженни и первой оседает на стул, видно — этот Хосок что-то наподобие их напарника. И он сто пудова работает на этого «хозяина». Да кто же этот хозяин?! — Птенчик, не стой, — вдруг толкает Тэхён меня на другой свободный стол, и сам оседает рядом, на что я зло хмурю свои брови и возмущённо смотрю на него. Почему он так груб со мной? — Поаккуратнее, — подаёт голос Чонгук, отчего Тэхён фыркает, а я же на секунду замираю, а потом шумно сглатываю, пытаясь взять себя в руки. Просто… Просто не верится что это говорит Чонгук. Тот самый Чонгук, который вчера готов был убить меня и чуть ли не сделал это. — Так это она? — тем временем, Хосок наблюдает за мной внимательно, всматриваясь в каждую деталь моего лица, и когда я это замечаю, то нервно начинаю перебирать руками ткань своего платья — Жаль такую красоту. Хозяин может с ней такое сделать… — губы этого Хосока трогает ухмылка, и я в шоке поднимаю взгляд, пытаясь понять что он имеет в виду. И в одно мгновение, мне становится так страшно. Страшно до дрожи на коленьях, до учащенного сердцебиения, что даже большой ком в горле появляется. За что? Что я им сделала? — Не тяни, и скажи, где хозяин, — даже голос Чонгука на этот раз не привлекает моё внимание — я всё ещё продолжаю удивлённо смотреть на Хосока, не могу поверить своим ушам, и до крови кусаю свои губы от страха. Что они со мной сделают? — Вам придётся подождать два дня. Раньше он не сможет придти, — подаётся Хосок вперёд и смотрит на Чонгука, который вмиг хмурится после его слов. — Оставайтесь здесь. Я приготовил вам комнаты, — и с этими словами он встаёт, явно не принимая никаких отказов, и шагает куда-то на второй этаж. — Айщ, а я ведь так надеялась, что сегодня мы разбогатеем, — шипение Дженни эхом отдаётся ушах, и мне становится ещё сильнее плохо от мысли того, что я… товар? — Я вас ненавижу, — нахожу в себе смелость прошептать это, и посмотреть на этих троих убийц с самым презрительным взглядом, на которого я способна. Они вдруг замолкают и тоже смотрят на меня немного удивлённо, не ожидая такого порыва. — Вы самые ужасные люди, которых я когда-либо встречала. — Мы не ужасные, — прерывает меня Чонгук стальным голосом, и я приподниманию уголки губ. Иронично. — Тэхён при первой же встрече порезал мою щёку и до сих пор угрожает убить, причиняя мне боль и грубя, — Тэхён, услышав мои слова, склоняет голову вбок и весело смотрит, видимо ни капли ничего не обдумывая. Он не имеет чувств, он лишь наслаждается страданиями. — Дженни разозлилась только из-за того, что мне было холодно, и избила бы меня, если бы её не прервали, — и Дженни ту же раздраженно скрипит зубами, одним видом спрашивая, не обнаглела ли я. Нет, не обнаглела. Просто каждому терпению приходит конец, игрушкам суждено ломаться. Да и какой толк мне их бояться, если через два дня меня всё равно продадут какому-то хозяину, который и убить меня может? Если, конечно же, этого не сделают эти трое. — А ты… — впервые говорю неформально и перевожу взгляд на Чонгука, который всего лишь молча наблюдал за мной, перебирая рукой подбородок. — Чуть не убил меня, — тихо добавляю, шумно сголтнув, и сразу же чувствуя боль на шее только от воспоминаниях вчерашней ночи. И Чонгук как будто бы почувствовав эту боль, скользит взглядом по моей шее, и прикусывает нижнюю губу, что-то обдумывая. От его взгляда приятный холодок бежит по спине, и я так презираю себя сейчас. Снова. Я снова так реагирую на него. Я не хочу этого делать — оно само получается. — И после этого вы смеете говорить, что вы не ужасные?.. — бурчу, уже не так смело, под напором его взгляда, и опускаю голову. — Возможно, мы ужасные. Дженни, проведи её в комнату, она слишком много говорит, — приказывает Тэхён, устало вздыхая, и я поджимаю губы. — И запри дверь, чтобы она и шаг не посмела… — Если так боитесь что я сбегу, почему вы не свяжите мои руки и ноги? — язвлю, хотя в глубине души не понимаю, почему я сегодня весь день хожу с «свободными» руками. Я думала, что после вчерашнего они мои ноги тоже свяжут, но вот это… — А ты посмеешь попытаться сбежать после вчерашнего? — вмешивается Чонгук, наконец подаёт свой голос, в котором читается холод, и поднимает взгляд всматриваясь в мои глаза, которые сразу же расширяются после его слов. Я не отвечаю, лишь сжимаю руками ткань своего платья и сглатываю скопившуюся слюну, пытаясь унять бешеное сердцебиение, не понятно отчего. От страха? Возможно.

***

Маленькая но уютная комната в которой нет окон — наверное, специально для меня выбирали, чтобы я не сбежала. Дверь за мной хлопается и сразу же слышится скрип, говорящий о том, что её заперли, как и говорил Тэхён, и я обнимаю себя за плечи, вновь начиная осматривать каждый миллиметр этой комнаты. Внутри становится так плохо, настолько плохо и обидно, что закричать хочется. Я в плену. Почему я в плену, если ничего не сделала? Почему я должна расплачиваться за грехи Чимина, сидя в этой комнате с поколоченным всего за день телом, и ждать, пока некий хозяин не купит меня, чтобы отомстить? Зарываюсь пальцами в волосы и сжимаю их, оседая на кровать и без сил пытаясь вздохнуть воздух по-глубже, ибо в одно мгновение я всё понимаю. Понимаю серьёзность всей этой ситуации и поэтому, прикрываю глаза, в надежде на то, что так я могу спрятаться. От всех них. — Ненавижу… — тихий шёпот срывается с моих губ и исчезает в четырёх стенах, таких пустых и холодных, что тоска на сердце появляется. Я скучаю по дому. — Ненавижу! — уже громче кричу, не сдерживая свой порыв злости и ненависти, и кидаю подушку куда-то в сторону, отчего слышится звук разбитого стекла. Тут же открываю глаза и натыкаюсь взглядом на разбитую вазу, которую я ещё с самого начала заметила на тумбочке с цветами внутри, наверное, поставленное для поднятие настроения клиентов. Но сейчас от этой вазы остались лишь осколки. Такие острые осколки… Несколько секунд внимательно смотрю на разбитую вазу на полу, с разбросанными алыми розами вокруг, и прикусываю нижнюю губу пытаясь отогнать лезущие в голову глупые мысли. Самоубийство — не выход. Это грех. Но… такой манящий грех в данный момент. Лёгкий способ, желанная, и по всей видимости, единственная свобода. Встаю с кровати, словно завороженная, и подойдя к осколкам, опускаюсь на корточки, осторожно беря в руки один осколок. Жаль, красивая была ваза. С узорами. И я всхлипываю. Просто потому, что не хочу умирать. Точнее, хочу, но боюсь. Но это единственный выбор. Быть чьим-то рабом, служить предметом для мести, и умереть во страхе и муках, или же покончить со всем этим быстро, не мучаясь? Я… я хочу второе. Третьего не дано — ни Чимин, ни отец не спасут меня. Надежда на спасение угасает с каждой проведённой в плену секундой. Секундой, что тикает словно вечность, ощущение, что время для меня остановилось. Мой страх остановился, осталось лишь желание обрести свободу, не важно, каким путём. Я согласна на самоубийство, лишь бы не чувствовать давление этих стен, жуткую боль на шее и щеке, в лёгких, в которых слишком мало кислорода. Я задыхаюсь рядом с ними, морально умираю. Нужно лишь и физически умереть. Тогда не будет так больно. — Я хотел сказать, что ты можешь принять… — дверь неожиданно открывается, и я замираю на месте, медленно оборачивая голову и злясь за жестокую судьбу, которая даже убить себя не позволяет, отправляя Чонгука. Да, его. Он сначала ничего не понимает — стоит всего лишь смотря то на меня, то на осколок в моей руке, и когда всё понимает, то в его глазах всплывает злость. Та самая злость, которая была у него вчера. Я усложнила ситуацию и своё положение ещё хуже. Опять. Опять Чонгук злится, и вот, уже быстрыми шагами приближаясь, резко хватает меня за локоть и заставляет подняться, отчего тот самый проклятый осколок в руке звонко падает на пол и разбивается на кусочки ещё сильнее. — Что только что я увидел? — слишком тихим, пробирающимся до мурашек голосом спрашивает Чонгук, и склонив голову вбок раздражённо хмурится. — Помереть захотела? — и он почти рычит, прижимая меня к комоду сзади, и вынимая из моих уст тихий стон от грубости его действий. — Почему помощи не попросила? Я бы с радостью… — Тогда помоги, — он удивлённо щурится, когда я перебиваю его столь странной просьбой, и не понимает, что вдруг на меня нашло. — Ну же, убей, — и чувствуя прилив храбрости, я хватаю его руку и кладу на свою шею, сверху сама надавливая, отчего боль тут же рассекается по моему телу, ибо рана ещё не зажила. Но я не показываю свою боль перед ним, только смотрю прямо в его глаза, и замечаю как он теряется. — Доведи вчерашнее дело до конца. Прошу. — Что с тобой? — он не понимает происходящее, смотрит то на свою руку, сжимающею мою забинтованную шею с моей помощью, то на меня, хмуро всматриваясь в глаза и наверняка пытаясь прочесть ход моих мыслей. Я и сама не понимаю, что вдруг на меня нашло. Просто накипело, мне не под силу весь этот груз на плечах, мне хочется избавиться от него, забыть и не вспоминать. — Я хочу домой… — тихо шепчу, уже не так смело, как раньше, и чувствую ком в горле от подступающих слёз, ибо осознание реальности, в которой я никогда не увижу свою комнату, своих родителей, а буду в плену у какого-то хозяина, морально душит. — Или хотя бы свободы. Убей меня... Пожалуйста, — глаза мутнеют от слёз, а рука же отпускает руку Чонгука, без сил нависая, ибо Чонгук не душит. Он ничего не делает, а всего лишь молча наблюдает за мной, чуть гладя мою шею, которая уже слабо кровоточит, алым цветом пачкая белоснежный бинт и приносит лёгкую боль, которая в данный момент даже не чувствуется, потому что моральная боль гораздо больше превосходит физическую. — Я не могу тебя убить, — наконец подаёт он голос, медленно поднимая руку и продолжая гладить уже мою щёку, внимательно всматриваясь в заплаканные глаза, пока моё тело покрывается мурашками от его действий. Его рука… такая тёплая. — Почему? — спрашиваю дрожащим голосом, и облизываю резко пересохшие губы, шумно сглатывая, потому что снова. Снова сердце бьётся быстрее обычного, но не от страха, а от чего-то другого. Чего-то непонятного мне. Что он делает со мной? — Из-за денег? — делаю я неожиданные и столь очевидные догадки, ведь если меня не подводит память он собирался меня продать. Это… обидно. Я ненавижу его, их всех, ставящих деньги на первое место, выкинув жизнь человека на последнее. — Нет, — отвечает он несколько секунд смотря в мои глаза, а потом опуская взгляд к моим губам, которых он уже большим пальцем руки гладить начинает, вызывая румянец на щеках. Что он творит? — Из-за… — тихо тянет он, заикается не подбирая слова, и словно завороженный смотрит на мои подрагивающие от недавней истерики губы, и возможно мне кажется, но его дыхание учащается. — Проклятие, — шипит он и неожиданно для нас обоих подаётся вперёд, впиваясь в мои губы своими, такими горячими и нежными, отчего я расширяю глаза выпадая из реальности. Он меня… целует?