В плену

Странное тепло рассекается по венам до кончиков пальцев, и от звука своего собственного сердцебиения мне становится стыдно, будто бы Чонгук может услышать — так странно, но это единственное, что волнует меня на данный момент. Просто голова вообще ничего не соображает, я разваливаюсь на части в его руках на своей, как бы не было стыдно это говорить, талии, и смотрю перед собой в закрытые глаза Чонгука, пока его губы снимают мои, нежно целуют, медленно нарастая внутри бурю эмоций. Сколько времени прошло? Минута? Две? Я не знаю, я всего лишь знаю, что парень с которым я только вчера «познакомилась», и который ещё вчера резал мою шею, сейчас украл мой первый поцелуй, и до сих пор не отпускает, пользуется моим замешательством и ещё крепче к себе прижимает, слабо покусывая мои губы. — Я… — понимаю что творится и хочу сделать свой голос как можно твёрже, оттолкнуть этого наглеца, но единственное, что у меня получается — это шумно вздохнуть через поцелуй и помычать что-то невнятное, ибо да, да, и ещё раз да. Мне крышу сносит от этого поцелуя. Боже… Что со мной не так? Как я могла так низко пасть за какой-то один день? — Чёрт… — и Чонгук сам прекращает это безумие, отстраняется от моих губ, отчего те быстро холодеют, но не успевает пройти и секунды как он прикасается лбом к моему лбу и одаряет мои губы своим горячим дыхание, согревая. Что он делает? Что мы делаем? — У тебя кровь, — шепчет он заставляя тысячу мурашек пробежаться по телу, и я в недоумении приоткрываю рот, не понимая. — На шее… — тихо добавляет и отстраняясь, смотрит внимательно в мои глаза и понемногу опускает взгляд на шею, всматриваясь, нахмурив свои брови. И я всё понимаю, а точнее, чувствую. Жуткую боль на шее, на которую я только сейчас уделяю внимание, и вспоминаю что недавно я сама туда надавливала, используя руку Чонгука. Но я не зацикливаюсь на своей шее, даже боль свою не показываю, внимательно смотря на глаза напротив и покрываясь румянцем от только что произошедшего. Между нами нависает тишина, мы только смотрим глаза в глаза, и нервничаем от этой напряжённой атмосферы. — Ты… поцеловал меня, — не спрашиваю, а утверждаю, проведя языком по пересохшим губам которые всё ещё горят от недавнего поцелуя. А Чонгук ничего не отвечает, он на секунду отводит взгляд в сторону и нервно кашляет, а потом вновь смотрит на меня, чуть задержавшись на моих губах. — Нужно обработать твою рану. Ты это… прими пока ванну, — неуверенно говорит он игнорируя мои слова, отчего я удивлённо вскидываю брови. С чего такая щедрость? И вообще, тут разве есть ванна? И тут я вспоминаю ту самую, до конца не сказанную причину его прихода в эту комнату. Он вроде собирался сказать, что я могу принять что-то. — Ванну?.. — Да. Твоя одежда в крови. Дженни может отдать тебе одну из своих вещей, — кивает Чонгук на моё платье с засохшей кровью в некоторых местах от вчерашнего пореза, и всю загрязнённую, и я даже не смею ставить своё слово под его взглядом, лишь коротко киваю и покусываю свои губы.

***

Ванна, оказывается, действительно есть в этом дешёвом на первый взгляд трактире. Наконец расслабляюсь, чувствуя каждой клеточкой тела горячую воду и, прикрыв глаза, шумно вздыхаю, кладя руку на шею, ибо та немного покалывает. И сразу в мыслях всплывает пухлые губы, сминающие мои, учащенное дыхание прямо под моим ухом, и тёплые руки на своей талии. Чонгук… поцеловал меня? По спине бежит приятный холодок, сердце отчего-то сжимается, а щёки горят адским пламенем огня, когда я всё до конца понимаю. Меня тянет к нему. Как и сказал Тэхён, меня тянет к Чонгуку, ещё с первой встречи, и пусть что она случилась только вчера утром. Это ведь… ненормально, да? Ненормально думать о нём, перестать дышать только под напором его нахмуренного взгляда, краснеть, и так радоваться за поцелуй, причина которого может быть всё что угодно, начиная от скукоты и желанием грязно поиграть и заканчивая приказом того самого их господина. Но у него такие мягкие губы… И тут же я рукой поднимаюсь выше, к своим губам, и прикасаюсь к ним кончиками пальцев, улыбаясь словно обезумевшая. У меня проблемы с головой? Почему меня тянет к своему похитителю, который один раз даже убить меня пытался? Почему я вообще даже не злюсь на него, что он так нагло, позабыв о моём женихе, украл мой первый поцелуй и практически сделал меня грешницей? Боже… что Чимин и мои родители на это сказали бы? Они определенно сами же убили бы меня на месте. Так что да, радоваться тут не к чему, Лалиса Манобан.

***

— А ты похорошела, — чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности, когда открыв дверь чтобы выйти из ванны, вижу на «своей» кровати Дженни, сидящую с хитрой улыбкой и скользящую взглядом по моему новому наряду. Чонгук принёс мне одну из её вещей — видимо Дженни всё-таки, к удивлению, согласилась — и сразу же вышел, даже не посмотрев в мою сторону, будто бы между нами ничего не произошло, и сейчас я немного удивлена своему новому гостью, что встаёт с кровати и медленно подходит ко мне. — Как ты вообще носила те занавески? — я уверена что она под «занавесками» имеет в виду мои длинные платья, из которых я обычно не вылазила, даже когда каталась на лошади, ибо мать за сердце схватилась бы, если бы увидела меня в брюках и рубашках. Так что да, мне немного непривычно сейчас стоять в одежде Дженни, а именно — в тех же самых чёрных брюках и свободной, молочной рубашке. Своими мыслями не сразу замечаю, что Дженни уже стоит ко мне максимально близко и, нахмурившись, смотрит прямо в мои глаза, так резко меняя настроение. А ведь она только что делала мне… комплимент (?) — Что здесь случилось? — строго спрашивает она, кивая на всё ещё неубранные осколки вазы на полу, а я же шумно сглатываю не зная что ответить. Дженни меня собственноручно убьёт, если узнает, что я недавно хотела покончить с собой. — Мы это… немного поругались с… Чонгуком, — тихо бурчу, но Дженни всё слышит, и видимо, совсем не верит, судя по тому, как она подозрительно косится на меня. Но это меня совсем не волнует, потому что сердце вновь бьётся быстрее от этого мною сказанного «мы». Я и Чонгук. Мы… мы целовались. — А где он? — честно, я не хотела это спросить, это просто случайно вышло, но тем не менее столь неожиданный вопрос вынуждает меня покрыться румянцем, а Дженни окончательно убедиться в том, что между мной и Чонгуком явно было что-то другое, чем просто ругань. — Он внизу. Меня он отправил, чтобы я обработала твою рану, — на удивление Дженни в этот раз отвечает на мой вопрос, и прищурившись опускает взгляд к моей шее. — Как она кровоточить начала? В прошлый раз я же хорошо её обработала. Да просто я попыталась задушить себя с помощью руки Чонгука. — Я же говорю… Мы с Чонгуком поругались, — опускаю взгляд, перебирая руками рубашку Дженни, надетую на мне, и обладательница этой самой рубашки больше не задаёт мне вопрос, видимо решив, что с меня хватит, и что я всё равно правду не скажу. Хоть Дженни и молчит, но её периодически брошенные на меня взгляды говорят о многом — начиная от упрёков и заканчивая скрытой ненавистью вперемешку с сожалением, и я прекрасно это ощущаю, и поэтому потираю свои влажные от волнения ладони о простынь, чувствуя размерное дыхание в области шеи. Дженни, закончив обработку моей раны, уже аккуратно завязывает бинт, пытаясь затянуть не так сильно, чтобы не дай бог, не задушить меня. Но если бы меня через два дня не продали этому хозяину, то я просто уверена, что она с радостью задушила бы — об этом говорят её глаза. — Ты умная девочка, Лалиса. Так что советую тебе не забывать, что для всех нас — ты всего лишь источник прибыли, не более, — она заканчивает свои дела и зачем-то сказав это мне, выходит из комнаты, заперев дверь, а я же с тяжелом вздохом ложусь на кровать смотря в потолок. Намекает о Чонгуке. Дженни, определённо, намекает о Чонгуке, говорит такие на первый взгляд очевидные вещи. И от этого так больно внутри.

***

Сквозь сон чувствую лёгкое прикосновение и медленно прихожу в себя, открыв глаза. Дыхание перехватывается, и моргаю ещё и ещё, пытаясь понять, сон ли это, когда вижу до одури родные, тёмные глаза напротив. Так близко. И так… нереально. — Ч-чонгук?.. — шепчу одними губами, и всё ещё продолжаю думать что я во сне, ибо в реальности Чонгук не нависал бы надо мной, не смотрел бы так проникновенно, как будто прямо в душу, и не ласкал бы мою щеку тыльной стороной ладони, являясь ко мне в комнату посреди ночи. — Можно я посплю тут? — он спрашивает неожиданно, и прямо так же неожиданно плюхается чуть ли не на меня, даже не дожидаясь ответа, и нагло прижимает к себе, прикасаясь кончиком носа моей щеки. И я только сейчас чую несильный запах алкоголя, исходящий от него. Он выпил, но точно не так уж и пьян, чтобы не контролировать свои поступки. Тогда… почему он пришёл вообще? И стоп. Что значит «можно я посплю тут»?! — Я всего лишь посплю. Не бойся, — он как будто бы мои мысли читает, и поэтому шепчет мне прямо в ухо, вгоняя в краску. Я не смею отказать — я боюсь даже вздохнуть, а моё сердце замирает словно и вовсе перестаёт биться. Тихое дыхание ощущается возмутительно близко, и моя кожа покрывается мурашками, пока я агрессивно думаю что делать. Нельзя. Ему нельзя спать со мной. Что он вообще творит и говорит?! — Спокойной ночи, — вновь говорит он как ни в чём не бывало, а я же снова не могу ничего ответить. Просто не получается, мне морально трудно. И вместо ответа я всего лишь поворачиваюсь на другой бок, смотря в стену и пытаясь успокоиться, ибо от одной мысли того, что за спиной лежит Чонгук, мне хочется тут же провалиться в сквозь землю, исчезнуть, чтобы не чувствовать этот адский огонь по всему телу. И этот огонь растёт в пожар, сжигает всё дотла, когда Чонгук как бы невзначай кладёт свою руку мне на талию и прижимается плотнее, еле прикасаясь губами к моему уху и тихо сопя, что даже создаётся ощущение, что он уснул. А может, он правда уснул? Так, спокойно Лиса, спокойно. Он пьян. Он всего лишь не знает, что творит и не знает, где находится вообще. Он уйдёт. Как только придёт в себя, уйдёт с ужасом всё осознавая. Потому что он на трезвую голову не спал бы рядом с тобой, не обнимал бы так, и плевать что вы днём целовались! То было просто… случайностью. Так что да, Лиса. Успокойся. Секунда. Другая. А у меня всё ещё сердце колотится, и я всё ещё не успокаиваюсь, продолжая смотреть на стену напротив, даже не думая о сне, ибо все мысли забиты парнем сзади, его рукой, что сейчас лежит на моей талии. Меня убьют. Меня определённо убьют родители, убьёт сам Чимин, если обо всём узнает. И я ловлю себя на мысли, что слишком много думаю о своей прошлой жизни, о родителях, о доме и женихе так, как будто бы я вернусь. Нет, меня не убьют ни родители, ни Чимин, ни его родители. Меня убьёт этот «хозяин». Или, если попытаюсь вновь сбежать, то Тэхён, Дженни, а возможно даже… Чонгук. «Я не могу тебя убить» — вспоминаю о его словах, сказанных ещё несколько часов назад, и прикусываю нижнюю губу, но вот в горле появляется ком, когда в моей голове всплывает другие, сказанные Дженни слова: «Для всех нас — ты всего лишь источник прибыли». Это звучит правдоподобно. Правдоподобнее чем то, что Чонгук не может убить меня не из-за страха потерять деньги, а по другим, особым причинам, чем то, что тогда он поцеловал меня не из-за прихоти, не из-за замешательства, и даже не из-за приказа хозяина, а по особым причинам, чем то, что сейчас он лежит рядом и обнимает меня не из-за алкоголя, а по особым, чёрт возьми, причинам. Это та самая жестокая реальность. Глупая. Я такая глупая… Почему именно я? Почему именно я стала невестой Чимина? Почему именно меня похитили, а теперь хотят продать? И почему… именно Чонгук? Как я могла влюбиться в него за один день? — Почему ты плачешь? — вдруг, в пропитанной тишиной комнате раздаётся тихий шёпот, вынуждающий меня вздрогнуть. Чонгук разве не спит? И… как он узнал, что я плачу? Да, я действительно отдаю волю своим эмоциям и слёзы сами собой стекают по моим щекам — я не могу ничего с собой поделать. — Потому что больно, — вновь всхлипываю, и ощущаю, как рука Чонгука ещё сильнее сжимает мою талию, а сам он наклоняется к моему уху, шепча чтобы я обернулась. Я удивляюсь столь неожиданной просьбе, но всё-таки выполняю её, неуклюже оборачиваясь и сразу натыкаясь на его тёмные глаза, сверкающие благодаря газовой лампе на той самой тумбе, к которой Чонгук ещё недавно меня прижимал терзая мои губы. — Не плачь, — коротко говорит он с нотками приказа, и тянется свободной рукой к моей щеке, поглаживая влажную кожу большим пальцем и не спуская с меня свой взгляд, который пробирается до мурашек. Я перестаю дышать от этой нежности (?), и хочу бы что-то сказать, но слова застревают в горле, как и слёзы в глазах. Я всего лишь смотрю на него заворожённо, не понимая как можно быть таким красивым. Меня не тянет к нему. Я люблю его. Так позорно влюбилась в своего похитителя за один жалкий день, словно ненормальная. — Расскажи о себе, — прошу неожиданно даже для себя, на что Чонгук вскидывает брови не понимая зачем мне это нужно. — Я никому не расскажу, честно. Мне просто… интересно, — прикусываю нижнюю губу и смотрю на него выжидающе, ибо да, мне и вправду интересно. Интересен он, Дженни, Тэхён, их жизнь, то, кем они были и являются сейчас. Мне просто хочется узнать, настолько ли они ужасны. Действительно ли я влюбилась в маньяка. — Я сирота, — с шумным вздохом отвечает он и теперь приходит моя очередь удивиться, ведь я не ожидала что он действительно ответит на мой вопрос. — Отца я никогда не видел, а мать… Она оставила меня на улице, обещав, что вернётся за мной, но так и не вернулась. Я терпеть не могу, когда мне лгут, — по спине бежит холодок когда он сказав последние слова, опускает взгляд на мою забинтованную шею. И я тут же вспоминаю его вчерашние слова, которые он говорил, когда резал мою шею. Он ненавидит ложь. Ненавидит, потому что мать солгала ему. Я тоже солгала, сказав что не попытаюсь сбежать. И вдруг, обида за рану на шее исчезает даже след не оставив. Исчезает, и, как бы странно это не звучало, мне становится на секунду даже стыдно. — А потом я встретил Дженни с Тэхёном. Они тоже были такими же запуганными, голодными детьми, как я, которые проживали на улице. Они стали мне семьёй, — когда он говорил это на мгновение уголки его губ поднялись наверх, что, конечно же, не ускользнуло от меня. Он улыбнулся. Впервые улыбнулся по-настоящему. И от этого приятное тепло заполняет моё сердце. — И мы начали воровать. А вчера утром мы всего лишь хотели украсть твою карету и продать её, потому что она выглядела очень дорого. Но мы и представить не могли, что внутри находится сама Лалиса Манобан, — от этого заявления я прихожу в шок и хмурю свои брови, наблюдая за Чонгуком. — Вы убили людей только из-за кареты? — непонятное разочарование растекается по моему телу, когда я вспоминаю разбросанные, окровавленные трупы своей охраны, отчего Чонгук устало вздыхает и убирает руку с моей щеки, будто бы почувствовав мой страх и разочарование. — Глупые дети, которые воровали еду с прилавок, выросли опытными убийцами, не жалеющими никого ради денег. Возможно, ты права, и мы действительно ужасные, — в конце он заикается, говорит с нотками сожаления, и отводит от меня взгляд, не смея посмотреть, на что я поджимаю губы. Так странно. Странно то, что сейчас мы лежим тут, в одной кровати, и говорим о нём. То, что он вообще позволяет мне задать вопросы, позволяет себе открыться. Мне хочется обнять его. Укутать от всего мира, и плевать, что он убийца, и что он и вправду ужасен — я всего лишь хочу. Вижу в нём того самого маленького мальчика, которого оставили одного на улице, обманув. Но имею ли я права на это? — Чонгук… — теперь сама протягиваю руку к его щеке и поглаживаю горячую кожу, вынуждая его вновь посмотреть на меня. — А для тебя я… Тоже всего лишь источник прибыли? — не понимаю откуда я нашла столько смелости спросить об этом, но жалеть уже поздно — Чонгук всё слышит, и поэтому, на мгновение замирает на месте, смотря на меня внимательно. Боже, так стыдно. Я чувствую себя глупой, влюблённой дурочкой, которая не видит очевидного. Да, да и ещё раз да. Я товар для него. Лиса, пойми ты уже наконец! — Ты — ведьма, — я ожидала чего угодно: начиная от его смеха и заканчивая его гневом, но уж точно не этого! Похлопав глазами, я пытаюсь понять смысл его слов, и затаиваю дыхание, когда он нежно обхватывает мою руку на своей щеке. — Что ты со мной делаешь? — продолжает он говорить весьма странные вещи, и медленно опускает мою руку к своей груди прямо в область сердца. — Почему оно так бьётся? — он немного надавливает на мою руку своей, и я приоткрываю рот, не подбирая слова. Ассорти эмоций появляются внутри потому что я чувствую. Чувствую, как бешено бьётся его сердце. Прямо как моё рядом с ним. У него тоже это происходит? Его тоже тянет ко мне? — Я… — хочу уже что-то сказать, но язык не поворачивается, а голова вообще ничего не соображает. Там пусто. Я лишь лежу, смотря на Чонгука, пока его рука нежно сжимает мою, прижимая к своей груди, чтобы дать почувствовать ритм его сердца. Так пусто вокруг, ощущение, что ничего рядом нет — есть только мы. Только его тёмные глаза, смотрящие прямо в душу, его пухлые губы, по которым он проводит языком, чтобы хоть как-то увлажнить, и он сам. Такой… любимый. Такой нереальный. Вообще, всё это — нереально. Ещё два дня назад его не было в моей жизни, а сейчас я не могу видеть своё будущее без него. Разве можно так быстро влюбиться? — Мне нравятся твои губы, — вдруг нарушает он тишину, и я только сейчас замечаю что его взгляд изучает мои губы, и поэтому краснею до ушей. Но он не дав мне даже пикнуть, тут же поддаётся вперёд и вновь целует меня, вызывая бабочек в моём животе. Целует, кладя руку к моему затылку, будто бы я сбегу. Но бежать у меня и в мыслях нет — я немедля отвечаю на этот мягкий, пропитанный нежностью поцелуй, прижимаясь к нему плотнее и зарываясь пальцами в его волосы. Я люблю его. Люблю-люблю-люблю. Понимаю, что нам ничего не светит, но всё равно люблю, задыхаюсь от переизбытка чувств, тону в его губах, таких горячих и мягких, таких родных. — Нам стоит остановиться, — когда поцелуй из нежного превращается в более страстный, когда наши тела начинают гореть, говорит он на секунду оторвавшись от моих губ, и тяжело дыша, затуманено смотрит в мои глаза. Он уже надо мной нависает, прижимая меня к этому твёрдому матрасу, а мои руки же уже давно запутались в его волосах, сжимают их, чтобы Чонгук был ещё ближе. И я тоже понимаю, что нам стоит остановиться, пока не поздно, но… Я же всё равно умру. Через два дня, неделю — неважно. Почему я должна остановиться? Почему я должна упустить шанс, свой единственный шанс быть с любимым человеком? Мы обречены — даже, если я не умру, даже, если меня спасёт Чимин или отец, нам с Чонгуком никогда не быть вместе, потому что у нас слишком разные жизни. Но сейчас же он рядом. Целует и обнимает меня, делится своим теплом в эту холодную погоду — и спрашивается, как мы можем остановиться? Отстраниться друг от друга, прекрасно зная, что всё это больше никогда в жизни не повторится? — Хотя… к чёрту всё, — он это тоже понимает, и именно поэтому вновь припадает к моим губам, только на этот раз с напором, уже поудобнее устроившись на мне. Мои щёки горят, а совесть кричит остановиться, подумать о Чимине, о родителях, но я всё равно отвечаю на поцелуй Чонгука, слушаясь своё сердце. В первый и в последний раз. Одежда Дженни, на удивление, очень удобная, хоть и я привыкла к длинным платьям. И я в очередной раз в этом убеждаюсь, когда Чонгук с лёгкостью расстёгивает пуговицы на молочной рубашке и заставляет меня задрожать от холода — представляю в каком неловком и ужасном положении мы были бы, если бы сейчас на мне была та самая, по словам Дженни, «занавеска», с куча лентами на спине и пуговицами. Горячие губы Чонгука с еле уловимым вкусом алкоголя спускаются уже к моим ключицам, и я громко выдыхаю через рот, откидывая голову на подушку. Прямо сейчас, между нами творится безумие, непростительный грех, но мы оба не имеем ни сил, ни желания прекратить. Наоборот, нам крышу сносит от всего этого. Прости Чимин, прости, мама, прости, пап. Но я влюбилась в… своего похитителя. Похитителя, что и моё сердце украл за один день. — Прости за… это, — он поднимает взгляд к моей забинтованной шее, и осторожно проводит рукой по белой ткани, а я же приподнимаю уголки губ и качаю головой, показывая, что ничего, заживёт. Заживёт, в отличие от его ран, что оставила мать своим несдержанным обещанием. Грустные мысли плотно заселяются в моей голове, когда я вспоминаю его рассказ, а глаза же увлажняются, и Чонгук как будто бы почувствовав это, вновь поднимается к моим губам и накрывает их своими, отгоняя все эти мысли и вынуждая думать только о нём в данный момент. О его губах, которые нежно сминают мои, о его руках, которые ласкают каждый миллиметр моего тела, и на удивление останавливаются на моём животе и медленно спускаются вниз. Распахиваю глаза, когда чувствую, как Чонгук избавляется от тех самых брюк и нижнего белья, и оставляет меня почти голой лежать на кровати, пока сам отвлекает яростнее кусая мои губы. — Боже… — единственное, что я успеваю произнести перед тем, как Чонгук входит в меня пальцем. Глаза лезут на лоб, дыхание перехватывается, и чувствуется лишь дискомфорт между ног, но я упорно стараюсь держать себя в руках. Да, у меня «этого» ещё ни разу не было. Хотя это неудивительно, если учесть что близость с мужчиной перед свадьбой в нашем клане равняется смертному приговору. Но мне действительно плевать. Я уже не боюсь смерти. И поэтому, я лишь прикрываю глаза, ощущая внутри слабое движение. Чонгук толкается в меня пальцами, добавив второй, и делает крышесносные движения большим пальцем по клитору, из-за которых я тихо постанываю и вцепляюсь в его волосы сильнее. — Этот ублюдок не прикасался к тебе, да? — на его вопрос я активно киваю головой, даже не обдумывая его смысл, и в глубине души знаю, что под «ублюдком» Чонгук имеет в виду Чимина. Но мне на этот раз действительно плевать — пусть называет его как хочет, я уже устала защищать своего горе-жениха. Я знаю, что это предательство, но я уже и сама начинаю презирать его. За тех голодных детей, которые наверное именно сейчас ночуют на улице в такую холодную погоду, за бедные, грязные дома, еле стоявшие на местах, и за ту самую роскошную жизнь, в которой он и ему подобные проживают, в которой я проживала благодаря таким подлым жертвам. — Потерпи тогда, — вновь слышится шёпот Чонгука, обжигающий моё ухо, и какой-то шорох, и в следующее мгновение я тяжело сглатываю, почувствовав что-то твёрдое, упирающееся мне в промежность. Смотрю в потолок, сжав руками его волосы, и пытаюсь успокоить своё сердце, колотящееся от страха, когда Чонгук толкается вперёд и медленно погружается в меня. Пронзающая боль окутывает меня с головой, и Чонгук, как будто бы почувствовав это, заглушает мой крик поцелуем и замирает внутри, чтобы я привыкла. Он убирает мои руки со своих волос, и, заведя их за мою голову, сцепляет наши пальцы в замок, вновь плавно толкаясь. Я мычу через поцелуй уже жалея, что мы вообще начали всё это, ибо слишком больно и страшно, но уже где-то на пятом толчке боль медленно исчезает, оставляя лишь дискомфорт и слабое удовольствие. Я чувствую, что Чонгук старается держать себя в руках, но видимо особо не получается, ибо он уже не сдержавшись, начинает долбиться в меня глубже, резче, но ничего — я уже привыкаю, и сама даже качаю бёдрами ему навстречу. Удовольствие заполняет изнутри, а от шлепков взмокших тел и еле контролируемых стонов едет крыша, и где-то там, внизу живота появляется узел, который, кажется, вот-вот сорвётся. Изгибаюсь до хруста позвоночника, и закатываю глаза от удовольствия, уже не стесняясь кричать в поцелуй, когда каждой клеточкой тела чувствую свой первый в жизни оргазм. Чонгук делает последние толчки, и кончает следом, успевая выйти и изливаясь на простынь. Бессильное тело падает рядом, и мы дышим громко, довольно улыбаясь. Его сердце вновь бьётся в ритм моему.