последнее суперлуние

Белый налёт на языке требует влаги, а глаза слезятся от яркого света сквозь шторы. Чонин лежит, распластавшись на широкой кровати и тянется к стакану с водой, стоящий на подоконнике. Живительная влага озаряет, боль от пустыни на языке утоляет. Словно пощечину даёт, живым чувствовать заставляет. А не хочется. Потому что внутри все так же. Все та же дыра, разрушенный каркас, тертый в пыль бессмысленности. Чонин эту пустоту то переизбытком воздуха в легких заполнить пытается, то искусанными в кровь губами доказать, что недостоин. Ничего, в принципе. Своего существования, даже. Он не помнит вчерашнего почти. Знает только, что кульминация случилась. Да и в памяти сохранилась. Потому что пальцы сводит несправедливостью, а мозг так и норовит отключится. Чтобы не чувствовать. Уджину надо дело своё было закончить. Младший бы понял, потому что с ним по-другому нельзя. Только так. Такие, как он, миру нужны. Людям требуется жертва, чтобы обеспечить счастье себе. Чонин ею и является. Он комнату взглядом обводит и понимает, что не знает, где находится. Но ему и без разницы, в принципе то. Неудивительно, если это и мотель какой-то, а Уджин, где-то там в душе застрял. Хотя, для перевалочного места уютно слишком, а приятный запах миндаля застревает в горле. Падает спиной на тёплую простынь и вслушивается в звуки жизни на улице. Брюнет вообще жизнь чужими живёт: вслушивается в крики детей, разговоры любимых, в поцелуи, следит за солнечными лучами с утра, за поднимающимся паром с водной глади и кипящим в три ночи сломанным чайником. Он ради этого мира потерпит, потому что Чонин его и вправду любит. Хоть и безответно. ~ Чан свою жизнь, кажется, будто зря прожил. Всю душу, что на других истратил, теперь, кажется, тоже зря. А всему тому доказательство - тот паренёк, что внутри вулканы разжигает, а потом сам же своим отношением их тушит. У Чана планка выдержки и гордости сразу на несколько уровней грохнулась, да с таким грохотом, что стук собственного сердца черт заглушит. Он о любви не заикался никогда. Все чувства, которые толком и не появлялись даже, скрывал за сталью повседневности, а слезы на подушку по ночам никогда не ронял. Только недавно, вот, почувствовал. И ему не понравилось. Та боль, словно сорняк, в мозгу проросла. Ноет все время, спать не даёт. Требует прикоснуться, вдохнуть запах хотя бы. А невозможно. Для Чана и вправду невозможно просто. Знает ведь, что Чонин себя в жертву сдаст, убьёт, трястись в ломке будет, но за свободу поборется. Чан ведь понимает, что ему забота нужна. Что недополучил, похоронил все потребности по слоем сырой земли, прибив гвоздями деревянные прутья, и солью сверху посыпал. Он не потянется, но Чан заставит. Цепью к своей любви привяжет, глаза плотной тканью доверия завяжет, за ошибки, за грубость будет сотни раз прощение просить, но не отпустит. Он знает, что ошибся. Свою злость, на мальчишке, что любовь всю подарить готов был, выплескивал, больно делал. А ведь, наверно, единственная надежда его на спасение была. Огонёк внутри зажег, бензин каждую ночь подливал, в конвульсиях биться заставлял. Но Чан всю боль, что на коже младшего глубокими порезами расположилась, залижет, пластырями залепит, где надо и бинтом перевяжет. Чану одно оправдание - страх. Он боится чувств. Боится, что с него кожу заживо сдерут, что вывернут наизнанку, а потом его же жизнью жить будут, пользуясь, слабые места ища. ~ Влажные волосы обдувает легкий сквозняк, впитывая вкус дыма от тлеющей сигареты на раковине. Руки слегка трясутся, держа кружку с ледяным кофе. Глаза чешутся нещадно, а мозг требует сна. Но нельзя. Чан так и сидит на кухне с прошлой ночи. На часы настенные взгляд каждые пять минут переводит. Уже за полдень перевалило, но он так в комнату зайти и не решается. На его кровати смысл жизни сейчас лежит. Настойчивый такой, гордый, на лисёнка похожий. Чан думает, что темные волосы прекрасно смотрятся на белоснежной наволочке, а кутать в одеяло только легкое его будет, потому что кожу ту нежную, мягкую такую, тонкую, изранить проще простого можно. Так же, как и душу. Часы все так же противно стучат, теряя ритм, прохладный воздух, что наполнил кухню, начинает надоедать, как и терпкий привкус дешевого кофе, когда Чан все-таки решается пойти в комнату. Сердце стучать, кажется, перестаёт, когда Чонин свой взгляд на вошедшего учителя поднимает. Пустой такой. «Как у матери», - в голове сразу сигналом горит, но Чан глаза зажмуривает, картинку чётче сделать пытается. Младший сидит четко по середине кровати, прижав острые коленки к груди. Волосы растрепанны, а на щеке видны следы от сна. Так нежно было бы. - У меня дежавю прямо, - ухмыляется. Не удивляется. Ему и вправду без разницы. Полная брешь. - Даже не знаю, лучше ли. - откидывается на подушки, открывая вид на обнаженные ноги. - У тебя уютней, чем в том мотеле. До сих пор тошнит. У тебя ужасный вкус на такое, знаешь. - Чонин взглядом потолок буравит. - Знаю, - Чан еле язык от неба отлепляет. «Зато хороший на кое-что другое», - думает. - Где Уджин, - спустя пару секунд спрашивает. - Даже если бы и знал, не сказал. - Чан садится на край кровати, стараясь не смотреть на синяки и засосы на чужом теле. - Почему же? Он все правильно сделал. - младший простынь в кулаках сжимает. - Я ему не давал, вот и все. Он просто проучил, - слезы сдерживает. - К этому все и вело. Я должен был выполнять свой долг. - Ты считаешь, что не должен заботиться о своей жизни, учебе, здоровье, - Чана ярость хватает, но он в голос всю нежность вкладывает, хоть чужие попытки слезы сдержать не замечает. - Что можешь гореть в алкогольном экстазе, принимать наркотики, - чужие глаза поймать пытается. - Но этому мудаку ты что-то должен? - Я ему жизнью должен, знаешь, - Чонин ерзает на простыни, все глаза, полные слез, прячет. - Он дал мне все это, - с мыслями собирается. - То, чего ты дать не сумел. Смысл, что ли. Хоть каплю нежности. Пусть и притворной. Но за то, что я не сдох, спасибо говори ему, - улыбается. - Хотя тебе то что, - Чан кулаки в тиски сжимает. - Все равно я к нему не пойду. Жить этими месяцами буду, питаться, надежду потерянную искать,- младший пальцы на бледных ногах поджимает. - Потому что он единственный. Что бы он не сделал, каким бы мудаком не был, он единственный. Не тот, кого я любил по-настоящему. Искренне. А тот самый мудак, - слезы уже нещадно обжигают щеки, но голос не дрогнул. - Вот и думай теперь. - Завтрак на столе, - у Чана перед глазами плывёт все. Он встаёт. Обессилен. Чонин прав ведь. Безумно прав. - Спускайся, потом прими душ, - ноги не держат вовсе. - Одежду я оставлю на кровати. - Зачем.. - Ты остаёшься тут, - Чан прерывает. - Посмотри на своё состояние, - прямо в заплаканные глаза смотрит. - Тебя родители не поймут. Рухнешь, где-нибудь по дороге или, ещё лучше, опять за бутылку возьмёшься. - старший голос не повышает, говорит размеренно, а сам чужие слезы готов губами ловить. Нельзя. - Лучше бы ты меня не спасал, - Чонин говорит тихо, но учитель слышит все. Выходит, дверь за собой прикрывая. И вдыхает. Полной грудью. На стену облокачивается. «Я спасу тебя от всех плохих мыслей, страстных желаний и ненависти. От бренности этого мира и нашего бессмысленного существования. Я буду тянуть свою руку, пока не почувствую, как ты сожмёшь её в ответ. Я спасу тебя от самого себя. Только дай мне шанс».