последнее суперлуние

Чонин спит плохо. Каждую ночь ему снится вакханалия полуобморочных тел, зовущих его по имени в горящий котёл поощрений и смутных надежд. Мальчик всегда бежать пытается, но его тело в итоге все равно по мокрому асфальту волочат, раздирая лицо в кровь. Их кожа местами обожженная, с кусками свежего мяса, изогнутой в неестественной позе шеей и выколотыми глазами. Всю комнату наполняет запах дыма, отчего глаза нещадно начинают щипать, наполняясь слезами. Голову сопротивляющегося Чонина в вязкую жидкость макают, за волосы испачканными в крови руками хватают, красные следы на лице молодом оставляя. Брюнет бьется в конвульсиях, выбраться пытается, рычит вовсю, помещение криком оглушая. Руками дергает, хватается за первое попавшееся, дергая гнилую ткань одежды на себя, разрывая на куски. Плачет. Так сильно плачет. Когда уже жидкость лицо обжигает, то Чонин дергаться перестаёт. Принимает. Глаза со всей силы зажимает, зубы до скрипа стискивает, чувствуя, как на легкие отсутствие воздуха давит. Ребра по швам трещать начинают из мальчика крик немой вырывается, отчего глотка заполняется его же погибелью, отдавая привкусом химикатов. Колени подкашиваются, а ладонями Чонин перестаёт упираться в ржавые бортики, бросая руки по швам. Сдаётся. И падает. ~ Чан соврёт, если скажет, что устал просыпаться от диких криков по ночам из соседней комнаты. Из той, где уже третий день ночует, да и в принципе, живет Чонин. Тогда, старший вскакивает с кровати, направляясь на всей скорости к брюнету. Именно перед чужой дверью вся храбрость Чана куда-то пропадает, оставляя лишь сомнения и страх. Он тихонько поворачивает скрипучую ручку, ступая на тёплые половицы босыми ногами. Чонина в агонии метает, его полуобнаженное тело потом блестит, а темнея волосы по подушке разбросались. Брови вскинуты вверх, а губы покрыты кровавой корочкой. Пальцы хватаются за недавно поглаженную простынь, как за последний шанс выжить, пальцы на чужих ногах подгибаются, хрустя. Парень выгибается дугой, издавая стон боли и Чан подрывается к его кровати. Старший падает на колени рядом со спящим телом, хватая горячую ладонь и прижимая ее к своему лбу. Чувствует чужой пульс, который вот-вот кожу прорвёт. По рук гладит, слова успокоения шепча. Чан соврёт, если скажет, что ему не страшно. Потому что видеть, как хрупкое тело охватывают конвульсии - невыносимо. Старший ловит каждый чужой болезненный вдох, каждую мышцу, что страхом сводит. Слишком много. Слишком часто. Крис рядом ложится, накрывая тело Чонина легкой простыней. Молится, чтобы мальчика не разбудить. Обнимает. Голову на грудь кладёт, пока руки Чонина за чановские плечи хватаются, о помощи прося. Старший слова успокоения прямо на ухо шепчет, волосы перебирает, другой рукой спину взмокшую гладит. Слушает, как дыхание чужое выравнивается, как грудь вздыматься так сильно перестаёт, а морщинки боли на лбу разглаживаются. А Чан, как самого страх отпускает, запах тела вдыхает, за причмокивающими губами следит, желание приблизится куда подальше отбрасывая, за подрагивающими ресницами наблюдает. Он хочет остаться, спасти этого ребёнка от жизни. От той самой, что страданиями наполнена. Но уходит, подправляя слегка съехавшую простынь, и целует в лоб. ~ Феликс никогда не находил потолок в своей комнате таким интересным. Какая же тварь кроется в тебе, Феликс Ли? Парень лежит в своей комнате уже несколько суток, не притрагиваясь к еде и даже редко меняя положение. От потолка веет беззаботностью. Феликс играл на чувствах других, за что поплатился. И он согласен со своим наказанием. Даже не корит, что попытался. Но было уже слишком поздно. Думай, потом делай. Думай, потом говори. Думай, потом отдайся. Хенджин думал, Феликс - нет. Хенджин счастлив, Феликс за него рад. - Милый, ты же знаешь, что можешь все нам рассказать, да? - темноволосая женщина сидела на краю кровати Ли, поглаживая последнего по щеке морщинистой ладонью. - Что с тобой? Что случилось? Феликс на такое просто заливается истеричным смехом, стараясь не задохнуться от поступающих слез. Его потряхивает, а кожа покрывается мурашками. Он кладёт свою дрожащую руку поверх ладони матери. - Это часть жизни, мам, - смотрит в ее взволнованные глаза, пышащие любовью и заботой. Прямо как у Хенджина. - Люди не могут знать, как им жить, поэтому нас учат. Страданиями, - слезы скатываются по впалым щекам. - Прости, - отворачивается. - Дай мне время, - целует в щеку. - Все будет в порядке. Через пять суток в комнату парня ворвался отец, который буквально силой заставил тощего, обессиленного парня встать с кровати, грозясь вылетом из школы и психиатрической больницей. Классика. Первое, что сделал Феликс - пошёл в ванну. Ноги не держали, так и норовя отказать, так что Ли приходилось держаться за ледяную раковину трясущимися руками. Он знал, что в зеркало смотреть не стоит. Но не смог. Впалые глаза уже не горели счастьем, как раньше. Даже блеск горящего света не придавал взгляду никакого ощущения жизни и надежды. Кожа приобрела серый оттенок, подчеркивая ещё больше и без того огромные мешки под глазами. Волосы превратились в свалявшееся гнездо, а губы так и норовят облиться кровью при любом движении. Он фыркает на своё отражение, недоумевая. Как Хенджин мог его любить? Как Феликс мог думать, что его полюбит кто-то ещё? Он ждёт, когда кипяток наполнит ванну, а пар заполнит комнату, скрывая уродливое отражение в зеркале. Вода неприятно обжигает кожу и Феликс оттягивает желание уйти под воду прямо сейчас. Тянется за телефоном, что положил на холодный кафельный пол и открывает список контактов. «Приезжай, пожалуйста. Это срочно.» Телефон с грохотом падает обратно, а Ли расслабляет руки, откидывая голову назад. Умершие второй раз умереть не могут.