Встретимся в субботу

Князева не моргает, кажется, уже больше пары минут. Вообще не шевелится. Может быть, даже не дышит. Она просто не может, она забыла, как это делать. Весь мир застыл в этой комнате. Реальность перестала существовать. Все звуки исчезли, остался только вакуум, почему-то горячий и тягучий. Дверь раскрывается, и медсестра с пакетом льда вваливается в кабинет, направляясь к девушке. Она дает ей пакет, просит приложить к ноге и подержать так, пока отек не спадет. Вика не слышит. Просто воспринимает информацию на автомате, и делает, что просят. А сама смотрит невидящим взглядом в стену напротив. В голове ни одной мысли. Мозг отказывается воспринимать произошедшее. Врач замечает перемену в состоянии пациентки и прикладывает к ее лбу руку. — У тебя температуры то случайно нет? Горячая ты, давай-ка померим. Как чувствуешь себя? — Не надо. Все нормально, — Вика выдавливает из себя подобие улыбки и предпринимает попытку встать. Опираться на ногу все еще больно, но уже терпимо. Девушка благодарит медсестру и направляется к выходу, слушая последние наставления быть аккуратнее в следующий раз и попросить родителей забрать ее из школы на машине, чтобы не нагружать ушибленную ногу. Матвей выходит вслед за ней, аккуратно придерживая за плечи и помогая идти. До спортзала добираются молча.

***

Вика потерялась. Ушла глубоко в себя и не может вернуться. Не может понять, что чувствовать и как реагировать. Весь ее мир рухнул, все ее убеждения развалились на кусочки. Она умерла и ожила одновременно. Она не знает, радоваться или грустить. Она вообще ничего не знает. Прокручивает в голове переломный момент своей жизни и ничего не понимает. Они ведь только друзья, не больше. Тогда зачем Матвей так поступил? Или они все же больше, чем друзья. Тогда почему он не продолжил? Что он почувствовал? Как же много вопросов, но которые она никак не может получить хоть какой-то ответ. Она пытается разобраться, но не может. Сама не может, а говорить об этом с кем-то не хочет. Разве что с Матвеем. Да, им определенно нужно поговорить. Но это потом. Сейчас Вика должна разобраться хотя бы в себе. Прокручивает в голове тот-самый-момент снова и снова, вспоминая каждую эмоцию, каждое ощущение. Сначала было волнение. Волнение, потому что он так близко, что видно каждую родинку на его лице, а вечно спадающая челка чуть касается ее кожи. Потом тепло. Тепло от прикосновения его руки к Викиной щеке. Тепло от мягкого несмелого поглаживания вдоль скулы. Тепло от близости. Мурашки. Взрывы мурашек по всему телу от его губ, накрывших ее губы. Одно несмелое, осторожное движение, перевернувшее ее сознание с ног на голову, заставившее все органы перемешаться. И пустота. Ни одной мысли. Ни одного слова. Ничего. Осознание пришло потом, намного позже, а в тот момент было только тепло, оставленное им на ее губах. И больше ничего. Мысли ворвались в голову гигантским потоком, не оставляя ни одного пустого места, заполняя собой все пространство. Они кружились, взлетали, падали, разрывались на мелкие части и снова собирались, не давая девушке возможности выхватить хоть одну, зацепиться за что-то и выплыть на поверхность. Она металась из стороны в сторону и никак не могла сосредоточиться на чем-то. Она вообще ничего не могла. Князева не помнила, как они дошли до спортзала, как она звонила маме и просила забрать, как ехала в машине домой и поднималась по подъезду на родной четвертый этаж. Ей казалось, всего этого не было, что она просто оказалась на своей кровати, вот и все. И не важно, как это произошло. И вообще ничего не важно. Девушка сидела, закутавшись в одеяло, и думала ни о чем. В школу на следующий день ей разрешили не идти. Конечно, ведь ее мама думала, что дочь ведет себя так странно из-за удара мячом по голове. Ну и хорошо. Пусть так. У нее будет больше времени, чтобы разобраться в себе. И чтобы наконец признать, что она этого хотела. Что ей понравилось. Что она многое отдала бы, чтобы повторить.

***

Четверть прошла слишком быстро. И слишком тихо. В жизни Вики не происходило ровным счетом ничего. Как и в их с Матвеем отношениях. Вика так и не поняла, что было тогда в медкабинете, а спросить не решалась. А Матвей делал вид, что ничего не было вовсе. Только общение угасло. Переписки в сети пропали. Переглядки во время уроков закончились. Разговоры только при необходимости. И Вика не могла понять, почему все так, но и сделать с этим что-то боялась. А еще она поняла кое-что другое. Она в парне увязла. Целиком и полностью, без возможности спастись, выплыть. Она от него была теперь зависима, как от воздуха. Только Сухинин для нее теперь еще важнее, чем воздух. И недостаток общения расстраивал ее, но каждый его взгляд в сторону девушки давал надежду и повод жить дальше. И она жила. Матвей чувствовал. Видел, понимал, осознавал, что Вика его просто другом больше не считает. Замечал теперь каждый ее взгляд и каждый вздох, и сам смотрел на нее и думал о ней постоянно. Но общаться с ней как раньше больше не мог. Потому что боялся, что не удержится. Потому что знал, что повторит. Потому что готов был повторить. Но понимал что нельзя. И терпел. И пытался забыть вкус ее губ. Убеждал себя, что это не по-настоящему. Отвлекал от навязчивых мыслей о ней. И у него получалось. Правда, получалось из рук вон плохо, но получалось же. Хоть как-то. А еще Матвей понимал, что поговорить им надо. Что если тянуть до последнего, будет только хуже. И он все же решился. На всякий случай, прямо перед новогодними каникулами. Чтобы потом у них было две недели на осознание и принятие. Потому что в учебное время намного сложнее. И чем ближе был день их разговора, тем сильнее парень волновался, переживал, и хотел все отменить. Слиться. И пустить все на самотек. Потому что он так боялся этого разговора. Потому что он так не хотел ей говорить. Потому что он не знал, правильно ли это. В последний учебный день он подошел к ней после уроков и предложил вместе пойти домой. Они всегда ходили одной дорогой, потому что жили недалеко друг от друга, но обычно Вика шла с Асей отдельно от Матвея и Тимура. Сухинин видел, как от его предложения у девушки глаза засветились, и ему кричать хотелось. Потому что это ненадолго. Потому что ему придется ее разочаровать. И он заранее ненавидел себя за это, а поделать ничего не мог. Они шли медленно и говорили о какой-то ерунде. Князева рассказывала, как собирается провести Новый Год, и что она подарит родным. Матвей слушал и улыбался, а потом делился впечатлениями от последнего посмотренного им фильма. Она смеялась с его шуток, а он смотрел на нее и запоминал ее улыбку. Может быть, она улыбалась ему в последний раз. Они уже подходили к Викиному двору, когда Матвей вдруг остановился. Вдох. Выдох. Поехали.

Воздух — Шура Кузнецова

— Вик, — смотреть куда угодно, но только не на нее. Если посмотрит — сорвется. Не скажет. Не сможет сказать. Не получается. Поднимает глаза. А она как назло смотрит так доверчиво, в глаза прямо, с лица еще не ушла тень недавней улыбки, и глаза большие такие, веселые, — Прости. — За что? — девушка напрягается и хмурит брови. Мысли в голове роятся, гудят, не давая сосредоточиться на чем-то одном. — За то, что я сделал тогда в медпункте, — резко. На выдохе. Напряженно. А в глазах печаль и сожаление плещется. — Тебе не нужно извиняться, — улыбается жалобно, брови домиком сводит, — Ты… — Нет, нужно, — не дает договорить девушке Матвей, — Мне нужно извиниться за это. И за все, что было до этого. Мы перешли черту, понимаешь? Из-за меня перешли. Но мы не должны были этого делать. Прости, что так получилось. — Я не понимаю, — скажи, что это шутка. Пожалуйста, скажи, что ты пошутил. Скажи, что все хорошо и обними меня. Мне страшно, когда ты так говоришь. — У меня есть девушка, ясно? И я люблю ее. Кажется. И я не знаю, почему сорвался, почему поцеловал тебя. Просто меня к тебе так тянет, ты даже представить не можешь, как сильно тянет. Я с собой сделать ничего не могу, думаю о тебе постоянно. Один раз даже ее твоим именем назвал…такой скандал был, — он горько усмехнулся и решился вновь поднять глаза и посмотреть на нее. А зря. При виде девушки его голос задрожал, уверенность улетучилась, захотелось сгрести ее к себе в объятья, спрятать от мира и сделать все, чтобы она больше никогда не смотрела на него так. Но он не мог. Больше не мог. Он уже сомневался, что все сделал правильно, потому что как может быть правильным причинять боль ей? Как может быть правильным то, что ломает ее изнутри так сильно, что Матвею самому кричать хочется от ее боли, — Прости меня. Я запутался. Вика, я так сильно запутался! Скажи, что мне делать с этим? Я же люблю ее, правда. Но ты, ты совсем другая, не как она. Ты просто перевернула весь мой мир. Как мне с этим быть? Ей нечем дышать. Рот открывает, а вдохнуть не может. Весь воздух куда-то делся. Пропал. Его больше нет. И как жить без него непонятно. — Я не знаю, — шепотом. Еле слышно. Из последних сил. Чуть не плача от несправедливости и обиды. Обиды на него. На судьбу. На весь этот мир. Ее разрывает и хочется кричать, плакать, бить кулаками в стену до крови, глушить душевную боль физической. Но она не станет. Не при нем. Князева глубоко вдыхает. Ее трясет, ведет в сторону, голова немного кружится и она пытается удержать равновесие, — Пока, Матвей. Словно пощечиной по щеке. Она ушла. Развернулась и ушла. Медленно. Хочется догнать. Сорваться с места, догнать, помочь. А он не может. Стоит и смотрит ей вслед. И ему больно.

***

Душевная боль длится всего двенадцать минут. Остальное — самовнушение. И оно слишком сильное. Такое, сука, сильное, что Вика рыдает третий день подряд, не в силах признать, что это конец. Не в силах вообще хоть что-то для себя решить. Перед глазами все плывет, девушка не может сосредоточиться ни на одной мысли. И не спит. Совсем. Лежит по ночам в обнимку с плюшевым медведем, потому что Тедди уже устал утешать хозяйку и нашел себе безопасное место для сна под кроватью. Князева все повторяет, что ей не больно. Что все в порядке. Что все прошло, что ей наплевать, что нужно успокоиться и жить дальше. И сама не верит своим словам. Потому что не прошло. Не отпустило. Не перестало болеть. Двенадцать минут растянулись на семьдесят два часа. И кажется, это ещё не конец. Телефон вибрирует и на экране вспыхивает уведомление о новом сообщении. Вика безучастно проходится взглядом по гаджету, прочитывает буквы и никак не может сложить их в слова. Видит только отдельные закорючки, никак не связанные друг с другом. Она смотрит на экран до тех пор пока тот не потухает, затем тянется за телефоном, радуясь, что может разблокировать его с помощью отпечатка пальца, потому что набрать пароль сейчас выше ее сил. Открывает окно с диалогами.

23:17 Асечка. Вик, нельзя так. Давай завтра в кино сходим, хоть отвлечешься.

Ася знала. Конечно знала. Не могла не знать. Ася все видела. Видела, как ее лучшая подруга ломается снова и снова только взглянув на него. Как ее переебывает от каждого его слова. И Ася переживала, боялась за подругу и пыталась помочь. Только как помочь человеку, если у него не взаимно? Единственное, что могла сделать Ася, это отвлечь подругу от мыслей о нем хоть на какое-то время. И она пыталась. Честно пыталась. Звала в парки, в кафе, в кино, и просто погулять вечером с Тедди. Просто не оставлять ее одну в таком состоянии. Радовалась, когда девушка соглашалась и шла. Ведь у Аси были и свои дела. Много своих дел и личных проблем, но все это ушло на второй план, в долгий ящик, ожидая, пока Вике не станет лучше. Пока девушка не переболеет. Пока она не оживет вновь. И порой Асе казалось, что этого не случится никогда, но она не опускала руки и снова и снова вытаскивала ее. Асе тоже было тяжело, и она уже не выдерживала, но держалась из последних сил. Эти три дня были далеко не первыми, но самыми трудными. Это было по-другому. Глубже. Больнее. И вытаскивать Князеву было труднее. Ася дождалась, пока около текста появятся две синие галочки, и добавила к уже отправленному сообщению ещё одно.

23:19. Асечка. Там мультик недавно вышел про собаку…

23:19. Вика. Уговорила ;) Вика видела, что подруге тоже тяжело. Видела, как та старается ее приободрить и развеять. И хотя ей совсем не хотелось выходить из дома ни на минуту, а уж тем более идти в кино, он зачем-то выдавила из себя улыбку, не соображая, что ее сейчас никто не видит, и ответила согласием. Может, ей и правда станет немного легче.