Дни нашей жизни

Подходил к концу 1891 год. В последнюю декаду декабря погода выдалась необычайно холодная, и снег валил непрестанно, сковывая лондонское дорожное движение. Поток пациентов резко сократился, и я уделял много времени своим записям, которых за годы моей дружбы с Шерлоком Холмсом скопилось великое множество. Здесь были расследования мелких краж и крупных финансовых афер, исчезновений людей и убийств, случаев шантажа и кровной мести… Моя комната представляла собой небольшое печатное производство; повсюду, где только можно было пристроить, лежали стопки бумаг: напечатанные, но еще не изданные рассказы о приключениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Они обещали принести неплохой доход, и мой издатель торопил меня, боясь, вероятно, что скоро ажиотаж, поднявшийся вокруг частного детектива спадет, и тогда мы останемся без денег. Великого сыщика уже не было в живых, и короткая эпитафия над пустой могилой — «Он играл ради самой игры» — была тем единственным, что хранило память о нем, как о реально существовавшем человеке. Литература же склонна превращать обычных людей в героев, выдуманных своим автором, и уже через пару лет никто не вспомнит, что Шерлок Холмс жил не только на страницах книг. Я не мог назвать себя обеспеченным человеком, но мне хватало достоинства быть богатым морально: у меня не было ни единого желания зарабатывать на смерти сыщика, пользуясь поднявшейся шумихой вокруг его внезапной гибели. Я просто хотел отдать должное его великим делам, и скрупулезно, не торопясь переносил на бумагу годы наших увлекательных приключений. Должно быть, в глазах друзей и жены я выглядел сумасшедшим, закопавшим себя под бумагами рядом с печатной машинкой, но я не знал другого способа сказать Холмсу свое запоздалое спасибо. Последнее дело Холмса давалось мне тяжелее остальных. Я откладывал работу над ним так долго, как только мог, и один год успел смениться другим, грея промерзших лондонцев первыми весенними лучами. Мне было почти физически больно переживать его гибель снова и снова, восстанавливая в памяти все детали случившегося у Рейхенбахского водопада. Лишь то, что его смерть не была напрасной, и глава преступного мира Лондона сгинул в бушующем потоке вместе с Холмсом, приносило слабое удовлетворение. И все же я считал, что цена была непомерно высока. Платить собственной жизнью за смерть негодяя… мне казалось, что времена безрассудного рыцарства остались далеко позади. Мои скудные попытки выразить все свои чувства к Холмсу выливались в избитые фразы и эпитеты. «Блестящий ум», «гений дедукции», «благороднейший из людей, которого мне доводилось знать»… самое ничтожное признание в любви из всех, что когда-либо видывал свет. Я поставил точку и строкой ниже дописал «Конец», тем самым напоминая себе, что с этого момента мое служение памяти друга окончено, и я должен вернуться к нормальной жизни. В комнату вошла Мэри, осторожно огибая стопки бумаг, и напомнила, что наш экипаж будет у крыльца совсем скоро, а мне нужно переодеться и собрать вещи. В основном, все мои вещи заключались в этих бесконечных рассказах, и я не видел ничего ценнее их. Последние несколько месяцев, прошедшие со дня гибели Холмса, я жил на Бейкер-стрит, решительно отказываясь вести работу над книгой в каком-либо другом месте. Но теперь все было закончено, и на сегодня мы планировали переезд. — О, и тебе еще посылка, — Мэри положила передо мной коробочку. Меня сразу насторожило отсутствие обратного адреса, но в ту же секунду я одернул себя. Сколько можно искать во всем тайны и скрытый смысл? Отправитель вовсе не обязан писать свой адрес, и в этом нет ничего странного. Я взял коробочку в руки и встряхнул ее. Внутри что-то глухо стукнуло. Мэри уже вышла из комнаты, поцеловав меня в щеку, и не могла видеть выражения моего лица, когда я вскрыл посылку и обнаружил внутри… ингалятор. Тот самый ингалятор Майкрофта, который вертел в руках Шерлок Холмс, размышляя, как бы его прикарманить. Мое сердце пропустило не один, а сразу несколько ударов. — Мэри! — крикнул я супруге, выбегая из комнаты и сшибая по дороге несколько стопок бумаг. — Мэри, тот, кто принес посылку, он выглядел как-то странно? — Что? Нет, Джон, обычный посыльный. — Но этого… не может быть, — я пораженно смотрел на маленькое устройство, призванное компенсировать недостаток кислорода при его частичном или полном отсутствии, и в голове у меня собранная, тысячу раз пересмотренная картина недавних событий начала распадаться на мелкие кусочки и складываться во что-то решительно другое. Обманул. Жив. — Джон, ты в порядке? — Мэри озабоченно взглянула на меня, касаясь моей руки. — Ты выглядишь так, будто увидел привидение. — Нет, — просипел я и прокашлялся, — нет, не привидение. Лучше. — Джон, что случилось? — кажется, я не на шутку перепугал ее. — Извини, я не могу пока сказать, — я быстро обнял ее, мимолетно целуя в висок. — Но тебе не о чем волноваться, теперь все в порядке. Я бегом вернулся в кабинет, вламываясь туда, как слон в посудную лавку и снося результаты своей кропотливой работы. На последнем листке последнего рассказа, еще зажатом в печатной машинке, сразу после слова «Конец» стоял знак вопроса. Ноги на секунду отказали мне, и я рухнул на стул, как подкошенный. Все это время, что я страдал по нему, искренне считая погибшим, этот мерзавец был здесь, в этом доме. Мне хотелось найти его и убить, а после воскресить и обнять. А потом еще пару раз убить. Как он мог так поступить со мной, со всеми нами?! К чему ему понадобился весь этот цирк с собственной смертью? Я обхватил голову руками. Внезапно меня осенило, а что если он все еще где-то рядом? Я заозирался по сторонам, припоминая фокус Холмса с ростовым костюмом мебели, но глаз ни за что толком не цеплялся. Я был слишком возбужден, необходимо было успокоиться и использовать против шутника его же оружие — дедукцию. Лежащий на ковре Глэдстоун озадаченно наблюдал за мной, вырванный из дремы. — Ты, — я указал на пса пальцем. — Ты его видел, я знаю! Собака, странно на меня посмотрев, поднялась на лапы и поспешила покинуть помещение. И то верно, вел я себя, как буйно помешанный. Не хватало только начать бегать по дому с криками «Выходите, Холмс, я знаю, что вы здесь!» Секунду я даже подумывал так и сделать, но мне не хотелось еще сильнее пугать Мэри, да и миссис Хадсон после панихиды постоянно пила успокоительные, жалуясь, что у нее начались галлюцинации и ей все время мерещится сыщик… Стоп. Быстро спустившись вниз, я постучался и сразу же вошел в комнату хозяйки квартиры. Ингалятор все еще был у меня в руке, и я спрятал его за спину; у миссис Хадсон была особого рода реакция на всякие непонятные штуки, сродни аллергии, вызванной долгим соседством с Холмсом, и мне не хотелось травмировать ее психику еще больше. — Миссис Хадсон, — начал я, стоя в дверях и пытаясь сформулировать вопрос. Хозяйка удивленно смотрела на меня, отвлеченная от вышивания. — Помните, вы жаловались, что вам повсюду мерещится Холмс?.. — Боже, — она содрогнулась, прикладывая руку к левой половине груди. — Я никогда этого не забуду, как и самого мистера Холмса, царство ему… Я нетерпеливо перебил ее: — А что именно вам мерещилось? — Мне казалось, — она понизила голос, — что я вижу его голову, висящую в воздухе. При этом кроме головы больше ничего не было видно. Мне кажется, я схожу с ума, доктор, — жалобно добавила она, комкая вышивку. — Не волнуйтесь, с вами все в порядке, — ответил я, стараясь не улыбаться слишком широко. — Просто отдыхайте больше и чаще ходите на прогулки. — Как скажете, доктор… А зачем вы спрашивали про мои видения? — опомнилась миссис Хадсон, но я уже бежал обратно к себе наверх. Влетев в очередной раз в кабинет, я стремительно оглядел комнату, но никаких «висящих в воздухе» голов не обнаружил. С разочарованием я подумал, что, если Холмс слышал наш с миссис Хадсон разговор, то теперь мне надо искать не ростовые костюмы мебели, а что-то совершенно иное. Знать бы еще, что. — Джон, экипаж будет с минуты на минуту! — крикнула Мэри, выводя меня из задумчивости. Нужно было скорее собрать вещи и приступить к переезду в Кавендиш-плейс, и… что-то подсказывало мне, что переедут туда не два человека, как предполагалось, а три. Игра началась. *** В попытках выследить и поймать Холмса я провел без малого два с лишним месяца. Сыщик — если он, конечно, действительно был поблизости, а не являлся плодом моего воображения — откровенно издевался надо мной. Почти каждый день я чувствовал на себе его взгляд, где бы ни находился. Гуляя или обедая, принимая пациентов или ванну, бодрствуя или пытаясь заснуть — везде, во всех повседневных вещах и людях я видел Холмса. Несколько раз, постыдно обознавшись, я больше не рисковал подходить к незнакомцам на улице, но продолжал провожать пристальным взглядом каждого, кто мог бы оказаться тем, кого я искал. Мэри всерьез забеспокоилась о моем психическом здоровье, когда я принялся вскакивать среди ночи и без предупреждения включать свет. — Я знаю, он где-то здесь! — горячо доказывал я, стоя посреди комнаты в ночной рубашке. — Джон, — Мэри осторожно гладила меня по руке, пытаясь уложить обратно в постель. — Он всегда будет с нами, но в наших сердцах, Джон, а не в нашей комнате! Клянусь, в этот момент совсем рядом раздался смешок. — Ты слышала, слышала это?! — Я закрутился на месте, пытаясь вычислить источник звука. — Боже, Джон! Или ты прекратишь это сумасшествие, или я вызову доктора Стэмфорда! Подчиняясь угрозам Мэри, я забрался обратно в постель, но заснуть уже не смог. И, либо я действительно сошел с ума от тоски по другу, либо обои и правда зашевелились. Одним прыжком я преодолел расстояние до стены, но там уже никого не было. И, видимо, никогда не было. Я действительно сбрендил. Уснул я лишь к утру, зажав в ладонях чертов ингалятор. Даже во сне я пытался убедить супругу, что я не псих, и объяснял ей, что даже если устройство прислал кто-то еще, то знаки вопроса на бумаге сами собой не появляются. Я цеплялся за этот факт из последних сил. Потому что если я сам его поставил и теперь не помнил об этом, дорога мне была только в одно место… — Джон! — новое утро наступило совсем не по тому сценарию, что и много утр до него. Я проснулся от того, что Мэри строго нависала надо мной, и совсем не с подносом с овсянкой и соком, а с какой-то бумажкой. — Джон, это уже перешло все границы. Если ты хочешь верить в то, что Холмс жив — верь, сколько тебе угодно. Но подкладывать мне эти бумажки, в надежде, что и я поверю!.. Она в сердцах кинула в меня скомканный листок, и ушла, негодуя хлопнув дверью. Я же протер глаза и в недоумении развернул записку. В ней было всего одно слово: «Синие», и это было самое прекрасное слово из всех, что я раньше слышал. Не далее, как вчера, мы с Мэри пытались прийти к консенсусу в вопросе выбора цвета занавесок на кухню. И Мэри хотела повесить нежно-розовые гардины, которые, цитирую, «Так чудесно сочетаются с сервизом, подаренным тетей Агатой». У меня же с детства было стойкое отвращение ко всему, что имело поросячий цвет, и я предлагал повесить нейтральные светло-синие; они эффектно обрамляли окно, к тому же, синий цвет был приятен для глаз. Мне подумалось, что сегодня — лучшее утро за много месяцев. Больше полугода я провел в тоске по Холмсу, и чуть не сошел с ума, но он, кажется, решил сжалиться надо мной. Среди всех почерков мира я всегда узнаю его: мелкие и ровные прописные буквы, выпуклые и наглые заглавные. И единственное слово на смятой бумажке было для меня ценнее всех слов на свете. Он скучал не меньше моего. — Синие, — проговорил я вслух, широко улыбаясь. — Боже, как мне вас не хватало, Холмс. Я внимательно осмотрел листок. Никаких других надписей, даже скрытых на нем не было. Тогда я попробовал определить, где могла использоваться подобная бумага. Но, либо я совсем отупел от паранойи, либо бумага была самая обычная, потому что я так и не продвинулся в своей дедукции. Холмс играл со мной в прятки, и по правилам игры я должен был его найти… но все еще не представлял, как это сделать. Внезапно внизу послышался шум. Я прислушался; похоже, Мэри ругалась с кем-то в дверях, потому что, в основном, был слышен ее резкий голос и изредка встревавший мужской. Быстро одевшись, я спустился вниз, когда Мэри выпроваживала с порога кэбби. — Говорю вам, мэм, мне велели приехать сюда и забрать пассажира! — Полный бородатый извозчик все еще пытался пробраться в прихожую. — Мне заплатят обещанную сумму, если только я привезу его! — Мы не заказывали кэб! — Мэри пыталась захлопнуть дверь, но мужик был сильнее. — Вы ошиблись адресом!.. — Минуточку! — Я подоспел как раз в тот момент, когда кэбби готов был сдаться и уйти. — Я ваш пассажир. — Сэр, — извозчик козырнул и тут же поспешил к повозке. — Джон, что происходит? — Мэри преградила мне дорогу, требуя объяснений. — Ты заказывал кэб? — Нет, — честно ответил я. — Тогда… — Вот, — я продемонстрировал ей смятую бумажку со словом «Синие». — Это его почерк, я знаю. Я быстро чмокнул ее в щеку, попутно оттесняя в сторону, и, пока она не бросилась за мной с обвинениями, поспешил в кэб. — Давай, гони! — крикнул я кэбби, и он пришпорил лошадь. Я понятия не имел, куда меня везут, да, и без разницы мне было, если честно. Главное, что там я, наконец, увижу Холмса. *** Множество раз представлял я себе нашу с Холмсом встречу. В зависимости от настроения на момент фантазии, я либо прощал его, либо осыпал упреками, оскорблениями и даже ударами, но лишь одно оставалось неизменно — смиренное раскаяние сыщика. Мечты, конечно, несколько отличались от реальности. Кэб подкатил к старому заброшенному дому. Извозчик не взял с меня денег, пояснив, что частично ему уже заплатили, а оставшуюся сумму он заберет в условленном месте. Очень скоро я остался совершенно один в этом пустынном предместье Лондона и, несмотря на то, что сейчас было утро, мне стало не по себе. Что, если это вовсе не Холмс? Ведь у него было немало врагов, и далеко не всех из них он предал суду. И почему бы им, по примеру Мориарти, не отомстить не только сыщику, но и близким ему людям? Помедлив пару минут и не заметив поблизости никого постороннего, я собрался с духом и направился к старому особняку. Выбегая из дома, я очень предусмотрительно прихватил с собой револьвер. Сейчас он был весьма кстати, и холодный металл, как в старые добрые времена, скользнул мне в руку. Деревянные ступеньки скрипнули, прогибаясь, из приоткрытой двери пахнуло сыростью. На первом этаже не обнаружилось никого и ничего интересного. Только старый мусор, обломки мебели, обрывки газет и огромное количество пыли. Впрочем — и тут я взвел курок, — на полу были четко видны следы, которые вели на лестницу, и их было много, будто кто-то постоянно ходил туда и обратно… или просто жил здесь. Стараясь производить как можно меньше шума, я двинулся наверх, готовясь отразить атаку в любой момент. Таким образом, я поднялся по лестнице, оказавшись в небольшом коридоре; из одной комнаты, дверь которой была приоткрыта, доносился смутный звук, похожий на то, как если бы кто-то, чуть касаясь, перебирал струны скрипки. Я крепче сжал револьвер, не позволяя себе радоваться раньше времени, и медленно пошел вперед. Достигнув приоткрытой двери, я выдохнул и осторожно заглянул внутрь. Холмс сидел в потрепанном кресле при свете нескольких свечей, вполоборота ко мне и, не двигаясь, смотрел не то в окно, не то на стену напротив, что было одинаково бессмысленно — окно было занавешено, а на стене не было ничего интересного, только облезлые обои. На нем была вполне приличная одежда, а не какие-нибудь лохмотья, в стиль его новому жилищу, которые я ожидал увидеть, да и вообще, казалось, что он стал еще красивее и моложе. Со злостью вернув курок револьвера в безопасное положение и толкнув ногой дверь, я молча вошел в комнату, намереваясь если не избить его, то хотя бы поорать всласть. — Вы! — я угрожающе двинулся к креслу. — Самовлюбленный бессердечный тип! Как смели вы так поступать со мной и со всеми, кому вы дороги! Я подошел вплотную и тут слова застряли у меня в горле. Безусловно, тот, кто сидел передо мной в кресле, был чертовски похож на Холмса, но, к моему изумлению, не только им не являлся, но и в прямом смысле этого слова вообще не был человеком. Изумленно открыв рот и сведя брови к переносице, я осторожно протянул руку, и мой палец уткнулся в воск. Потрясающее сходство. — Нравится? Я чуть не подпрыгнул на месте, но удержался от того, чтобы порывисто броситься к нему и обнять. На пару секунд я прикрыл глаза, борясь с эмоциями, и глубоко вдохнул-выдохнул несколько раз. — Вы… — мой голос дрогнул, и я запнулся, прочищая горло. — Самовлюбленный бессердечный тип, — подсказал Холмс. Я услышал, как он подошел ближе, и почувствовал его руку у себя на плече. — Вы исключительно точно подобрали формулировку, Ватсон. Я сам себя временами ненавижу, но у меня не было выбора. Он осторожно развернул меня к себе, и я, наконец, взглянул на него. Тот же Холмс, только как будто чуть старее; больше седых волос, больше морщинок в уголках глаз, да и озорного огня в них на порядок меньше… На нем был странного цвета комбинезон, смутно напоминавший трико, в котором обычно спят, и, лишь посмотрев на стену позади него, я понял, что это его очередная маскировка. — Пока я был «мертв», ваша жизнь была вне опасности. Его рука, одетая в варежку того же странного цвета, лежала теперь у меня на груди и Холмс мог чувствовать, как колотится мое сердце. — Вы выглядите, как обои, — сказал я зачем-то, опустив взгляд на его руку. — Это еще не самое страшное, — заметил Холмс. Его лицо было покрыто щетиной. Должно быть, в тех условиях, в которых он обитал, бритье было делом непростым. Я тщательно рассмотрел эти короткие колючие волоски, задержавшись на тех, что обрамляли губы и, наконец, осмелился посмотреть в глаза. — Мне нужна ваша помощь, Ватсон, — его рука, уже без варежки, коснулась револьвера, который я все еще держал. Пальцы при этом тронули мою кожу, посылая подобие электрического разряда прямо в мозг. Я едва слышно выругался. С громким стуком на пол упал ненужный револьвер, и я притянул Холмса к себе так близко, как только было возможно. Губами я ловил его сбившееся дыхание и чувствовал, как сильно он тосковал по мне. При мысли, что на сыщике нет ничего, кроме раскрашенной под обои пижамы, мне стало нечем дышать. — Я помогу. Позже. Я опустил руку ниже и сжал его ягодицу. Холмс охнул мне в губы, и сразу же его язык проник в мой рот, лаская и прося ответа. Что-то странное мешалось под рукой, и за поцелуем я не сразу сообразил, что это пуговицы на пижамном клапане. С силой рванув за одну, я напрочь оторвал державшийся на них кусок ткани. Почувствовав рукой голую кожу, я прошептал нечто крайне непристойное и нежно погладил. — Идет, — выдохнул сыщик. *** Около часа спустя я мог гордиться тем, что снова выгляжу как порядочный джентльмен, чего нельзя было сказать о Холмсе… — Признайтесь, вам просто нравится носить платья, — процедил я сквозь зубы с фальшивой улыбкой, когда мы раскланивались с проходящей мимо нас парой. Сыщик, уже гладко выбритый и благоухающий каким-то парижским парфюмом, более всего сейчас походил на родственницу Мэри, старую деву тетю Агату. Он крепче обвил мою руку и, так же приторно улыбаясь прохожим, ответил: — Мне нравится быть незаметным, а я вам много раз говорил, что нет ничего незаметнее, чем находиться у всех на виду. Погожий весенний день как никогда располагал к прогулкам, и я готов был поклясться, что никогда еще мне не было так уютно и хорошо. Разумеется, моему душевному спокойствию способствовало не солнце и нежные зеленые листочки, а Холмс, не просто живой и здоровый, но идущий со мной под руку… пусть даже в платье и при макияже. Я невольно засмотрелся на него, что, конечно, не укрылось от его глаз. — Будете так смотреть, придется жениться, — с усмешкой заметил Холмс, поправляя шляпку с вуалью. — Я уже женат, вообще-то, — заметил я, отводя взгляд. — Да? — искренне удивился Холмс, поглядывая на меня с прищуром. — А час назад вас это не смущало. Я кашлянул, пытаясь отогнать ненужные мысли о своем очередном грехопадении, и постарался вернуть наш разговор в прежнее русло. — От кого вы скрываетесь? Насколько я помню, вашему врагу повезло с водными процедурами куда меньше вашего. — О, Мориарти вышел из игры, но его верный пес все еще служит памяти хозяина. Мы дошли до конца аллеи и развернулись в обратную сторону. — Вы его знаете, Ватсон. Признаться, даже лучше, чем я. Пару секунд я вспоминал, после чего догадался: — Моран? — Именно. Превосходный снайпер. Бывалый вояка… Я думаю, Мориарти в свое время приложил руку к тому, чтобы Моран получил офицерский чин. — Не так, — я нахмурился. Тот случай сложно было забыть. — Морана должны были лишить чина и привилегий за умышленное нанесение ущерба своему товарищу, но он был амнистирован. Я чувствовал, что ему кто-то помог… Хотя, в конце концов, он все равно был лишен права называться офицером. — Так вот, после смерти хозяина Моран буквально ходил за мной по пятам. Ему одному — ну, и еще моему брату Майкрофту, — было известно, что я жив. — Холмс! — я возмущенно остановился и схватил его за локоть. Со стороны это, должно быть, походило на семейную ссору. Несколько человек оглянулось на нас, и мне пришлось отпустить его руку и понизить голос до угрожающего шепота. — Холмс, мне казалось, что я заслуживаю большего доверия, чем Майкрофт! — Я очень ценю ваши чувства, — тут мне послышался сарказм. — Но у Майкрофта, в отличие от вас, есть две ценнейшие для выживания вещи — деньги и умение молчать. У вас, дорогой мой, к сожалению, нет ни того, ни другого. Я собирался оскорбиться, но тут уже Холмс взял меня за руку и притянул ближе. — Едва я вышел бы из тени, вы тут же растрепали бы об этом не только своей обожаемой Мэри и миссис Хадсон в придачу, но и всему миру — посредством ваших книг. Если вы ждете каких-то извинений, то их не будет, Ватсон. Оставаясь «мертвым», я мог не только свести к минимуму попытки убить меня, но и обезопасить вас. Знай вы, что я жив, Моран и его соратники попытались бы вытянуть из вас информацию о моем местонахождении любыми способами. Не думаю, что вам бы понравилось. Он снова взял меня под руку и легонько подтолкнул вперед, вынуждая и дальше изображать будничный променад. — А к чему были ваши костюмированные представления? — я был зол на него; мне казалось, что я мог быть полезен Холмсу куда больше его брата. — Вы чуть не довели миссис Хадсон до психлечебницы. — Я охранял вас, — сыщик ответил так, будто это было самой очевидной истиной в мире. — Вы даже не представляете, скольких шпионов Морана мне удалось спровадить куда подальше. — О, и, разумеется, ваши посиделки у меня в спальне — а я знаю, вы там были, обои сами собой не шевелятся! — были продиктованы исключительно вашей заботой о нашей с Мэри безопасности. — Нет, я просто хотел на вас полюбоваться. Сказано это было таким невинным тоном, что я даже не смог возмутиться. — Но вернемся к нашим баранам. Скажите, Ватсон, что вы знаете о Вернере фон Сименсе? — Ммм, он ученый. Немецкий ученый, специализирующийся в области телеграфии, если быть точным. Кажется, он в тридцать с небольшим стал кандидатом наук в этой сфере. — Я знал, что вы меня не разочаруете. Фон Сименс, как вы верно припомнили, большой специалист в области передачи данных на большое расстояние. Он долгое время работал на военных, совершенствуя технику связи между армиями. Мориарти был падок на подобного рода технологии, и он насильно, надо полагать, вынудил Сименса сотрудничать с ним. К счастью для немецкого ученого, он состоял в крепкой дружбе с Томасом Эдисоном. Оба они какое-то время работали сообща, изобретая революционное устройство передачи информации, куда более продвинутое, нежели телефон Белла. — Что же это? — Принцип работы у него тот же, что у телефонного аппарата, только устройство, над созданием которого трудились Сименс и Эдисон, должно было быть в разы меньше и мобильнее. — Как полевой телеграф? — Меньше, Ватсон, в десятки раз меньше. Такое устройство можно было бы носить с собой абсолютно незаметно, допустим, в кармане, а главное — с него можно было передать информацию в любую точку земного шара. — Это уже какая-то фантастика… — Не перебивайте. Мориарти, как и я, не считал эти разработки бредом, поэтому скоро в его руках оказались не только чертежи и несколько экспериментальных образцов, но и главный разработчик. К счастью, хоть образцы и функционировали, радиус их действия был лишь незначительно шире, чем у обычного телеграфа. Сименсу пригрозили смертью, если он не сможет в ближайшее время сделать работающий образец… — Как Мориарти хотел использовать это устройство? — О, он не только хотел, но один из опытных образцов даже испробовал. Думаю, вы в курсе, что в прошлом году было совершено покушение на наследника Российского престола во время его визита в Японию. — Что-то припоминаю… — Так вот, бомба сработала с опозданием, поэтому наследник остался жив. Детонатор на бомбе реагировал на электромагнитный сигнал, посланный с большого расстояния. — И послан он был с устройства Сименса? — Вы уловили самую суть. Наследнику крупно повезло с тем, что Сименс к тому моменту не довел свое изобретение до ума, и с передачей сигнала произошла заминка. К тому же, сигнал передавался не из старушки-Англии, а из самой Японии. Но представьте только себе, какие перспективы открывались перед Мориарти: доработай Сименс свое изобретение, коварный профессор мог находиться, скажем, на лекциях, и, просто нажав кнопку, способен был передать смертоносную команду на другой конец света… — Что же помешало им обоим? — Сименсу, я полагаю, совесть. Не думаю, что он задумывался о том, что его открытие, должное усовершенствовать наш мир, могло быть использовано в разрушительных целях. Мориарти же помешал я и Рейхенбахский водопад. — А Моран? — У Морана были четкие инструкции: если изобретение не достанется Мориарти, оно не должно достаться никому. Уверен, чертежи и опытные образцы уже давно отправились в огонь и под пресс, что же касается Сименса… Тут вышла заминка. Ни Мориарти, ни, конечно же, Моран не предполагали, что я не только продолжу здравствовать, но и отправлю одного из них на тот свет. Когда за главного в банде остался Моран, он решил для начала устранить меня, как более опасное лицо, нежели безобидный ученый… — По вашему тону могу догадаться, что ученый оказался не таким уж безобидным. — Вы правы, Ватсон. В начале я сказал, что Сименс весьма дружен с Эдисоном, и именно с ним они начинали создавать революционное устройство. Сименс, втайне от преступной группировки, смог передать другу дурные вести, и тем самым усложнить Морану задачу по устранению свидетелей. Эдисон же, я уверен, рассказал об изобретении Сименса еще десятку своих друзей, и, как истинный американец, уже находится на грани того, чтобы запатентовать его и представить публике. — Но почему Мориарти вел себя, как собака на сене? Какая ему выгода от того, что это устройство не будет использоваться повсеместно? — Как только мобильное устройство Сименса вошло бы в обиход, его всесторонне изучили и всем стал бы понятен принцип его работы. Мориарти в его террористической деятельности не удалось бы остаться «чистым» — полиция любого государства смогла бы понять, каким именно образом была подорвана бомба. И, как следствие, можно было бы вычислить виновника. — Понимаю. А что же Сименс? — Сименс исчез на время, пока Мориарти и Моран были вплотную заняты мной. Но теперь Моран оставил попытки убить меня и исчез, значит, надо полагать, он напал на след ученого. На тот случай, если он пытается водить меня за нос, я изготовил тот самый манекен, сходство которого со мной вы уже смогли оценить. Его восковую голову мне ничуть не жалко, в отличие от своей собственной. Ну, а нам с вами, Ватсон, предстоит найти Морана и предотвратить убийство Сименса. — К чему его теперь убивать, если секрет перестал быть таковым? — А это уже дело чести. Слово хозяина для верного пса — закон. Мы остановились, и Холмс взмахом руки просигналил дежурившему на углу кэбби. — Какие мои дальнейшие действия? — спросил я. — У вас есть около недели, чтобы закончить свои дела в Лондоне и перевезти в нашу бывшую квартиру мой манекен. Майкрофт знает, что с ним делать, так что об этом не беспокойтесь. Когда я выслежу Морана, я телеграфирую вам на Бейкер-стрит… Азбуку Морзе еще не забыли? — Отлично помню. — Чудесно. Готовьтесь к поездке в Европу, мой дорогой. Холмс притянул меня и поцеловал в губы, отчего я поначалу опешил и лишь мгновением спустя вспомнил, что для окружающих нас людей он — дама лет за сорок. — Не скучайте. *** Еще около двух недель довелось мне провести в Лондоне, в ожидании телеграммы от Холмса. Я уже начинал беспокоиться, не случилось ли что с сыщиком, когда в четверг вечером долгожданное чередование точек и тире известило меня о месте его нахождения. «Гамбург драмтеатр суббота вечер», говорилось в послании, и я заторопился на вокзал, благо небольшой чемодан уже давно был собран. Мэри провожала меня со слезами на глазах; во-первых, из газет мы знали, что в главном портовом городе Германии бушует холера, во-вторых, нельзя было сказать, что известие о здравии Холмса обрадовало мою супругу. — Джон, ты не должен ехать по первому его зову! Этот человек загонит тебя в могилу, останься, умоляю! — Не надо хоронить меня раньше времени. Я все-таки врач и знаю, как избежать холеры; что же касается Холмса, то он как ветрянка — один раз переболеешь, после бояться нечего. — Я поцеловал жену в лоб, уже наполовину загрузившись в автомобиль. — Не волнуйся, как только смогу, я телеграфирую. Ранним утром пятницы я сел на пароход до Гамбурга. Холмс не оставлял особых указаний насчет того, где и как я мог его найти или связаться с ним, поэтому, прибыв в субботу днем, я решил остановиться в недорогой, но чистой гостинице. Первым делом я, прокипятив воду, привел себя в божеский вид. После легко перекусил и, осведомившись у портье, в какой части города находится драматический театр, отправился по указанному адресу. Разумеется, я рассчитывал на встречу с Холмсом, но, по правде говоря, сыщик нередко использовал меня в своих планах, не посвящая в детали. Поэтому я прихватил с собой револьвер, на случай разнообразных сюрпризов. Улицы были малолюдны и серы; холера и пасмурная погода, налетевшие на Гамбург, словно стерли с лица города две трети его населения, и случайные прохожие, бегущие куда-то под моросящим дождем, смотрели на меня странно и испуганно. Болезнь вырезала в первую очередь бедные кварталы, следом за ними от холеры содрогнулся средний класс. Особенно страдали дети и старики, чьи организмы сильнее всего были подвержены инфекциям. Эпидемия в полной мере пока не коснулась лишь высшего сословия, способного себе позволить не только ежедневные ванны и чистую воду, но и врачей; пока одни мучились жестоким поносом и рвотой, другие пировали и устраивали благотворительные балы. Впрочем, какая-то часть от собранных средств действительно направлялась на помощь в ликвидации заразы. Когда я оказался на ступеньках театра, первое, что я заметил, это яркие афиши, которые сообщали, что сегодня здесь играют музыку Брамса. Знаменитый композитор не так давно похоронил отца, вероятно, ставшего одним из первых жертв холеры. Неожиданно ко мне подскочил незнакомый мальчишка, худой и грязный, и, коротко приветствовав меня по-немецки, вручил мне какую-то бумажку. Когда я разглядел, что это пригласительный билет с указанием места в зрительном зале, мальчишки уже и след простыл. Что ж, оставалось надеяться, что сюда меня пригласил действительно Холмс, а его телеграмма в Лондон не была перехвачена. Я и сам неплохо стрелял, но против духового ружья Морана, вздумай он убить меня здесь, я, вооруженный лишь револьвером, ничего не смог бы сделать… Яркий свет, звуки музыки и смеха резко контрастировали с унылыми полупустыми улицами; театр кипел жизнью и весельем. Важные кавалеры и разодетые в шелка и жемчуга дамы чинно курсировали по залу, обмениваясь снисходительными взглядами и улыбками. Между ними не менее важно сновали официанты, разнося на подносах шампанское и мелкую снедь. В стороне, в компании нескольких господ стоял и громко с ними о чем-то спорил седовласый мужчина. На вид ему было лет шестьдесят, он явно страдал излишним весом и одышкой. На его разгоряченном дискуссией лице поблескивали золоченые очки. В руках он пытался удержать потрепанный портфель, полный каких-то бумаг, и тубус. Я тут же подумал, что им вполне мог бы оказаться Холмс… впрочем, так же как вон той дамой, что стояла у колонны спиной ко мне, или любым из официантов. Где бы сыщик ни находился, я не должен был привлекать к нам обоим излишнее внимание. По идее, я пришел слушать музыку и развлекаться, так что я заставил себя взять с подноса шампанское и не спеша направиться в зрительный зал. Место было, прямо скажем, далеко не самым удобным. Боковая ложа, второй ряд, и половина сцены скрывалась за тяжелой бархатной занавеской. Приходилось либо придерживать ее и вытягивать шею, либо довольствоваться только звуком, идущим со сцены, любуясь затылком сидящего впереди человека… Кстати о нем. Мне, конечно же, не мог достаться не кто иной, как тот самый шумный старик. Он ввалился в ложу, хлопнув дверью о стену так, что, кажется, весь зрительный зал обернулся на нас. После он начал громко извиняться, постоянно роняя зажатый под мышкой портфель. Нелепый тубус он наоборот держал очень крепко, будто в нем находилось нечто чрезвычайно ценное. Создавалось впечатление, что старик просто ошибся мероприятием и вместо какой-нибудь научной выставки угодил на концерт, причем, так этого и не поняв. В завершение всего старик стукнул меня тубусом по лбу и поставил стул мне на ногу, устраиваясь на первом ряду. — Послушайте, — сердито начал я, пытаясь убрать от своего лица тубус, когда пожилой мужчина, наконец, обернулся, и я узнал Холмса. — Черт бы вас побрал… — в сердцах выдохнул я, чувствуя неимоверное облегчение. — Загляните в тубус, — шепотом бросил он мне через плечо. Я посмотрел внутрь тубуса и вместо чертежей или чего-то подобного обнаружил там духовое ружье. — Холмс? — так же шепотом потребовал я объяснений. — Сегодня у нас охота на тигра, — Холмс откинулся на спинку стула, поправляя очки. — То есть, на Морана? — Если вы читали его одноименную книгу, то мне не придется вам ничего объяснять. Мне действительно не нужно было ничего объяснять, но от этого я не перестал задавать вопросы. — Только не говорите, что сегодня вы — Вернер фон Сименс. Холмс бросил на меня косой взгляд и промолчал. — О, Боже, — дальше я выругался про себя и крепче обхватил тубус. — А если он убьет вас?! — Для того чтобы этого не случилось, позади меня сидите вы. И не с пустыми руками, заметьте. В зале приглушили свет, раздались первые аплодисменты. Я поспешил расчехлить оружие и привести его в боевую готовность. — У вас выгодная позиция, и в ложе мы одни, не паникуйте. Моран будет стрелять наверняка. Учитывая тусклое освещение и эту прекрасную штору, — Холмс тронул рукой занавеску, которую я совсем недавно проклинал, — он сможет выстрелить только с одной стороны. То есть, либо из открытой для нас части зрительного зала, что вряд ли, либо из-за кулис. Наденьте перчатки — они в тубусе, и встаньте позади меня на колено. Дуло ружья положите мне на плечо, но так, чтобы оно не слишком сильно выдавалось вперед. Я выполнил его инструкции и посмотрел на сцену поверх мушки. Пока все было спокойно, опоздавшие зрители рассаживались на свои места. — Все должно случиться в начале, когда публику будут развлекать чем-нибудь легким, например, Венгерскими танцами. Следите за темпом и силой музыки, чем она громче — тем выше вероятность, что Моран выстрелит. И я прошу вас — выстрелите первым. Голос Холмса звучал ровно, но я чувствовал его волнение. Мое колено противилось положению, в котором оно оказалось, и я силился игнорировать боль, полностью сосредоточившись на своей «охоте». — Было бы славно установить сюда оптический прицел, — сказал я, чуть ведя дулом ружья из стороны в сторону, пытаясь устроить его на плече Холмса максимально комфортно. — Невозможно, вас выдал бы блеск стекла. Но Моран вряд ли стал снимать свой прицел, так что следите за всем, что блестит. Не двигаясь, если не считать обычного тремора рук, я провел, стоя на колене, около двадцати минут. Мои ноги затекли, и я перестал их чувствовать, но главное — я остро ощущал палец на спусковом крючке и не сводил глаз со сцены. Внезапно мне показалось, что кулисы позади оркестра странно колыхнулись и тут же замерли. Я задержал взгляд на том месте, но тут Холмс шепнул резко и нервно: — Слева! И в самом деле, за одной из боковых кулис, противоположных нашей ложе, что-то блестело. Я припал щекой к оружию и сделал долгий, ровный выдох. — Вижу. Оркестр начал Венгерский танец №5. *** Дальнейшие события развивались стремительно. Примерно секунда или две мне понадобились, чтобы четко увидеть Себастьяна Морана; одно мгновение я сомневался, а после перевел мушку с его головы на грудь. Моран стоял прямо, держа в правой руке винтовку, и смотрел, казалось, ровно на меня. Мне даже почудилось, что он узнал меня, или что маскировка Холмса не настолько уж правдоподобна, — так пристально он смотрел в нашу ложу… Но вот он вскинул оружие и глубоко выдохнул, задерживая дыхание. Доля секунды или даже меньше… я видел происходящее будто во сне или в замедленном действии: как его палец напрягается, белеет костяшка и курок начинает плавно вдавливаться в тело винтовки… — Ватсон! — как из глубины, приглушенный грохотом крови в ушах и взрывами музыки, до меня донесся голос Холмса. Выстрелы прозвучали почти одновременно; я скорее видел это, нежели слышал, а после огнем обожгло правое плечо, и сила инерции толкнула меня назад, на стулья. В зале кто-то охнул, тонко и пронзительно вскрикнула женщина, музыка порывисто оборвалась, заскрипели, отодвигаясь, стулья, и мужской голос позвал полицию. Ударившись головой обо что-то тупое и твердое, я плохо координировал свои движения, только заметил, что в зале зажегся свет, и Холмс, избавляясь от грима, полулежит рядом со мной на полу и говорит мне что-то, только я ни слова не понимаю. — ...прошла навылет! Вставайте! — звуки обрушились внезапно, будто кто-то выдернул меня из-под воды. С помощью Холмса я поднялся, мимоходом замечая, что он снимает с меня перчатки и надевает поверх моего фрака свой. Чтобы не было видно крови, догадался я, все еще молча подчиняясь его командам. — Вниз, Ватсон, вниз! Мы перемахнули через ограждение, присоединяясь к толпе, собравшейся у той самой кулисы. На полу, в растекающейся луже собственной крови, наполовину вывалившись из-за кулисы, лежал Себастьян Моран; он был еще жив и скользил взглядом по окружившим его людям, словно искал кого-то. Когда его взгляд остановился на мне, его губы расползлись в страшной улыбке. Глаза закрылись, из приоткрытого рта раздалось хрипение. Пуля прошла через легкие, совсем рядом с сердцем… мой выстрел опередил его на какую-то долю секунды. — Ты выиграл, — прохрипел он и перестал дергаться. Холмс взял меня за локоть и увел из поля зрения зевак, пока они не спохватились и не скрутили меня. Мы в молчании прошли к выходу, где Холмса ждал заранее предупрежденный кучер. Уже через несколько минут наша карета мчалась в порт. — Не волнуйтесь, ваш багаж уже погружен, — Холмс переодевался прямо в карете, извлекая свои вещи из-под сидения и убирая туда же одеяние ученого. — Я учел наш прошлый, не слишком удачный преступный опыт, и предусмотрел все до мелочей. Он закончил приводить себя в порядок и приблизился ко мне, отодвигая борт фрака. — Дайте-ка взглянуть… Подумать только, ведь это могла быть моя голова! Он помог мне перетянуть плечо лоскутом от моего фрака. — Кстати, а когда вы собирались мне рассказать, что это Моран подстрелил вас в Афганистане? Мы встретились взглядами, и я устало вздохнул. — К чему вам детали? Холмс пожал плечами и достал из нагрудного кармана портсигар, закидывая ногу на ногу. — Тогда расскажу я. У вас была дуэль, верно? Вы выстрелили и не попали, а Моран ранил вас в ногу… — Я попал. Именно поэтому он выстрелил мне в ногу, и я до сих пор жив. — Выходит, дуэль, наконец, окончена. Надеюсь, вы сражались не из-за дамы? — Мы сражались каждый сам за себя. Это было дело воинской чести. Некоторое время мы молчали, наблюдая за проносящимися за окном темными улицами. — Сименс в порядке? — О, в полном. Он даже не знает, что был сегодня на концерте. Я прикрыл глаза и покачал головой. — Холмс, когда меня кто-нибудь захочет убить, я хочу знать обо всем, включая ваши попытки выдать себя за меня. — Пока вы со мной, — заметил сыщик, закуривая сигарету, — вас постоянно будут пытаться убить. Он выпустил в потолок облачко дыма и с улыбкой взглянул на меня. — Так вы со мной? В ответ я лишь тихо рассмеялся. — Это, кстати, вам на память, — Холмс в раскрытой ладони протянул мне сплющенную пулю, еще влажную от моей крови. — И, пожалуйста, в следующий раз стреляйте, не раздумывая. Я накрыл его ладонь своей и сжал. — Непременно.