Дни нашей жизни

Я ненавидел дни, когда у Холмса не было дела. Это могло продолжаться неделю, но порой растягивалось на несколько месяцев. Сыщик переставал следить за собой: хоть он и так не был слишком озабочен гигиеной, в случаях обострения скуки бриться раз в неделю и принимать ванну раз в две становилось для него нормой. Он подолгу пропадал на ринге, часто оставался ночевать в каморке на втором этаже, и я приходил туда, чтобы обнаружить его в абсолютно неадекватном состоянии, в окружении пустых пузырьков из-под морфия и прочей дряни, которую он употреблял внутрь всеми возможными способами. Сейчас был как раз тот самый период, когда я, закончив прием пациентов, отправлялся в Ист-Энд, и там в очередной раз убеждался, насколько сильно может деградировать исключительный ум, вынужденный бездействовать. — Холмс, сколько пальцев вы видите? Сыщик лежал, распластанный на кровати, уперев пустой взгляд в потолок, и никак на меня не реагировал. — Холмс, — позвал я снова, со вздохом опустив руку. — Вы вообще меня видите? В ответ мне снова промолчали, и я уже хотел плюнуть на все и уйти, как вдруг лицо его оживилось, Холмс резко свел брови к переносице и воскликнул: — Ватсон! — Да, — я склонился над ним, разглядывая его ненормальный блуждающий взгляд. — Вы знаете, зачем я здесь? — Я задаю себе тот же вопрос уже на протяжении нескольких недель. — Нет. Зачем я в этом мире? — О, Боже, — я отстранился, пытаясь не закатить в бессилии взгляд. — Вы совсем из ума выжили? Холмс странно посмотрел на меня. Мне даже показалось, что он обиделся. Мне же хотелось влепить ему крепкую пощечину. Я так устал бороться с его капризами, с его ленью и апатией, что был на грани того, чтобы бросить не только эту бессмысленную борьбу, но и самого Холмса. — Я сдам вас в клинику, где вы будете принудительно избавляться от ваших пагубных привычек. Если же вы будете сопротивляться, я вас сначала свяжу. Я поднялся на ноги и начал собираться. — Не волнуйтесь, дорогой друг. Раньше всего меня убьют не морфий и кокаин, а… — Нет, — перебил я, надевая плащ. — Убьют вас как раз они, а вот причиной вполне может послужить ваше тунеядство. — Куда вы? — Спать. — А я? — Если вы собрались помирать, то не смею мешать вам. Холмс сел на кровати… вернее, попытался это сделать. После нескольких секунд головокружения он посмотрел на меня уже более осознанно. — Так и бросите меня здесь? — Холмс, — я вздохнул, собираясь с духом. — Я устал с вами нянчиться. — Я думал, я вам не безразличен… — более всего сыщик сейчас походил на маленького ребенка, которого отшлепала любимая бабушка. — Вы мне не безразличны, это правда, — но не успел он обрадоваться, как я закончил: — Но вы, похоже, безразличны сами себе. И пока вы не перестанете заниматься саморазрушением, повергая в руины все мои попытки вам помочь, я не желаю больше вас видеть. — Что ж, это будет непросто, мы ведь живем вместе, — Холмс думал, что я не найдусь с ответом, но он не угадал. — Я поживу в общежитии для студентов Бартса. — Я застегнул свой медицинский саквояж и коротко взглянул на него. — К тому же, мне предлагают должность преподавателя. — Вы уже потеряли жену, — голос сыщика стал жестким, он словно впечатывал мне в мозг каждое слово. — Теперь рискнете потерять и лучшего друга? Холмс никогда раньше не злорадствовал по поводу кончины моей супруги, которую унесла эпидемия инфлюэнцы год назад, но теперь он, внезапно осознав, что я действительно могу уйти насовсем, решил ударить по больному месту. — Вы сами сделали первый шаг, Холмс, — ответил я спокойно. — Даже не один, а много, очень много. Вы протоптали целую аллею, и не ко мне, а от меня. Я шагнул к двери, даже не оборачиваясь на него. — Когда перестанете страдать от ничегонеделания и абстинентного синдрома, можете навестить меня в госпитале. Я постараюсь выкроить для вас время. Дверь захлопнулась, подгоняемая сквозняком, и я тяжело вздохнул. Что ж, дороги назад не было; либо он одумается, либо я никогда его уже не увижу. *** Я поступил так, как и обещал Холмсу — принял вакантную должность в Бартсе и поселился в скромной комнате при медицинском общежитии. Работа приносила совсем небольшой доход, зато как преподавателю мне не нужно было платить за жилье. Чередуя лекции и практические занятия днем с полной радости и веселья проверкой работ студентов вечером, я не заметил, как минуло больше месяца с того момента, как я выдвинул Холмсу ультиматум. Никаких телеграмм я не получал и, будучи рассерженным на сыщика, сам не писал на Бейкер-стрит, полагая, что в одиночестве Холмс возьмется за ум. Но, судя по всему, браться было уже не за что. Я предупреждал его, что вещества, используемые в анестезии, только в анестезии использоваться и должны, и колоть их ради получения кратковременного и весьма сомнительного удовольствия неразумно, а главное — опасно как для физического, так и для общего морального здоровья. Медицине известно, что морфий, кокаин и опиум вызывают сильнейшее привыкание, если принимать их, неправильно рассчитывая дозу, или на протяжении долгого времени. Холмс уже давно был зависим от подобных веществ; единственное, что его до сих пор спасало от смерти в каком-нибудь притоне, это страсть к расследованию преступлений. Но как только доза загадок и тайн кончалась, сыщик возвращался к более тривиальным наркотикам. Посмотрев однажды на календарь и поняв, что за месяц с лишним с Холмсом могло случиться что угодно, вплоть до самого худшего, я тут же отправился на Бейкер-стрит. Оказалось, что сыщика не было там уже много недель, и миссис Хадсон не имела представления, где Холмс мог находиться. Выудив из кошелька последние деньги, мне пришлось оплатить его долги перед хозяйкой. Стараясь отогнать плохие мысли, я побывал во всех местах, где мог бы найтись Холмс — от самых подозрительных и грязных, до самых респектабельных, включая «Рояль» и клуб «Диоген», но и там его не видели уже много дней. До темноты я скитался по улицам Лондона и, так и не преуспев в своих поисках, вернулся домой, в общежитие. С утра я был решительно настроен отправиться в Скотланд-Ярд и объявить Холмса в розыск. Всю ночь я проворочался, терзаясь угрызениями совести. Ведь это я, по сути, был виноват в исчезновении Холмса: если бы мне тогда хватило терпения, вместе мы бы вернули его к нормальной жизни, нашли бы ему какое-нибудь дело… и все было бы хорошо. Я забылся сном уже на рассвете, когда небо стало розово-серым, а ярко-алый кровоподтек солнца на востоке вот-вот должен был вылезти из-за деревьев. Мне снился Холмс; он сидел на краешке моей кровати и внимательно смотрел мне в лицо. Сыщик был чисто выбрит и почему-то одет в белый халат. — Ватсон, — позвал он, и тут я понял, что он не снится мне, а действительно сидит рядом, насмешливо глядя на меня. — Доброе утро. — Холмс? — я для верности протер глаза и не постеснялся ткнуть в сыщика пальцем, чтобы убедиться в его материальности. — Где вы были? Я сел, уже окончательно проснувшись. В окно ярко светило солнце; похоже, я проспал лекции. — Я был здесь, — развел руками Холмс. На нем и правда был халат, какие носили студенты на практических занятиях и медицинский персонал госпиталя. Его волосы были непривычно зачесаны назад, что делало его несколько солиднее и старше. — Где «здесь»? — не понял я. — В Бартсе, Ватсон. С вашей стороны было очень мило начать искать меня… — он прищурился, что-то прикидывая, — спустя четыре с половиной недели после того, как бросили меня помирать. Жаль, что вы не догадались заглянуть в здешнюю лабораторию. Думаю, вы нашли бы меня склоненным над микроскопом. Я со стоном рухнул обратно в постель. Пару недель назад в лаборатории появился новый работник; я даже видел его несколько раз, но всегда со спины и мы никогда не разговаривали. — Холмс, я вас ненавижу, — сказал я, массируя пальцами переносицу. — Врете, — улыбнулся Холмс, поднимаясь. — Иначе не искали бы. На это мне нечего было возразить. — Одевайтесь, нас ждет морг. *** Я был знаком с доктором Джеймсом Мортимером. Это был худощавый, болезненного вида молодой человек с вьющимися, мышиного цвета волосами. Из-за круглых очков на мир удивленно смотрели водянистые серо-голубые глаза, словно недоумевая, как их обладатель стал доктором. Мортимер был крайне рассеян, вечно что-то забывал или терял; несколько раз даже оставлял в разных местах свою собаку, абрикосового цвета коккер-спаниеля. Пес был уже в годах и всегда стоически сносил все оплошности своего хозяина. Впрочем, больше на долю собаки уже ничего не могло выпасть. Ее растерзанное тельце лежало на металлическом столе в морге, куда поникший и рассеянный больше обычного Мортимер принес его сегодня утром. Втроем, вместе с пребывающим в трауре хозяином, мы стояли над телом собаки, от которого нещадно разило формальдегидом, и я пока не понимал, чем это несчастное животное так заинтересовало Холмса. Все, что я смог понять из созерцания трупа пса, это что смерть наступила несколько дней назад, и животное пришлось эксгумировать. Сыщик же не стал ничего объяснять, сходу принявшись исследовать собаку со всех сторон. Я решил не отвлекать его, и прояснить суть происходящего у Мортимера. — Боже, что случилось со Снуппи? — Мы ходили на охоту… — Мортимер тяжело вздохнул, протирая очки платком. — Позвольте… Я думал, спаниелей пускают доставать уток, а тут… — я запнулся, разглядывая растерзанное собачье горло. — Вы что, на медведя охотились? — Мы ходили на зайцев, — трагично проговорил Мортимер, все еще полируя свои очки. — Дело было в прошлую субботу… Мы с моим другом сэром Баскервилем, для которого я, помимо прочего, являюсь еще и лечащим врачом, были приглашены на охоту нашим общим знакомым мистером Стэплтоном. Он большой любитель пострелять зайцев… Однако сэр Чарльз занемог в тот день, и я составил компанию Стэплтону в одиночестве. Мы ушли довольно далеко от Баскервиль-холла, который с одной стороны окружают обширные болота, а с другой густой лес, когда, наконец, завидели впереди зайца. Стэплтон выстрелил и, кажется, попал. Мы ринулись вперед. Снуппи обогнал нас; до зайца оставалось порядка ста футов, когда раздался жуткий вой, а секунду спустя Снуппи ужасно закричал… Мортимер порывисто вздохнул. Его рука дрожала, когда он пытался нацепить на нос очки. — Знаете, доктор Ватсон, я никогда раньше не думал, что собака может кричать человечьим голосом… Но это был крик, преисполненный боли и ужаса. Мы со Стэплтоном на мгновение замерли. Он схватил меня за руку, пораженный не меньше моего. Потом мы побежали, но было уже поздно. Все, что мы увидели на небольшой лужайке, лежит теперь перед вами. Мы снова воззрились на растерзанного пса, которого в тот момент… я сморгнул… нет, действительно: сыщик пытался потрошить несчастную собаку. Мортимер побледнел и сделался совсем сизым. — Я на минутку, — он прикрыл ладонью рот и выбежал вон. — Холмс, — я укоризненно взглянул на друга. — Вы бы хоть не при нем… — Ватсон, что это? Сыщик сунул мне под нос пальцы, только что побывавшие в требухе собаки. Я интуитивно отшатнулся, и только потом пригляделся внимательнее. Это было действительно странно. — Позвольте, — я придвинул его руку ближе, принюхиваясь. — Но я не понимаю… — Выключите свет, — сыщик торжествующе оглядел свои пальцы, где среди бурой крови поблескивало что-то бесцветное. Я выполнил его указание, а когда обернулся, увидел, что его пальцы светятся в темноте. — Фосфор! — пораженно воскликнул я. — Именно. Не имеет запаха, как вы могли заметить. — Рассказывайте, — потребовал я. Словами невозможно было передать, как я рад был видеть своего друга, занятого любимым делом. Он весь преобразился, в его взгляде появилась целеустремленность и жажда действия. — Рассказывать будет Мортимер. Кстати, верните нашего скорбящего собаковода и велите ему купить для нас билеты до Девоншира. Дело объявляется открытым! *** Поезд проворно летел по рельсам, все дальше увозя нас от Лондона. Мортимер, все еще нездорового цвета, поправлял свое моральное состояние чаем, пока мы с Холмсом молча смотрели на него. — Понимаете, все дело в этой дурацкой легенде, — начал он, наконец. Тело Снуппи, упакованное в деревянный ящик, лежало у его ног, и печальный доктор не отрывал от него взгляд. Холмс курил трубку, закрыв глаза. Можно было подумать, что он спит, если бы не дым, периодически вырывающийся из его ноздрей и поднимающийся клубами к потолку. Я же сидел ровно напротив Мортимера с блокнотом, собираясь не упустить ни единой детали. — Легенда? — переспросил я. Холмс не любил всяких сказок и небылиц, его коробила людская привычка фантазировать. — Поймите меня правильно… — Мортимер поправил очки, — я не собираюсь рассказывать вам то, чего не было. Эта легенда записана на бумаге и переходит из рук в руки, из поколения в поколение уже много лет. Я считаю, что у любой сказки есть реальная основа… — Просто люди любят приврать, — вставил Холмс, перекладывая трубку из одного уголка рта в другой. — Ближе к делу, доктор. — Что ж… Это легенда о собаке Баскервилей. Давным-давно, в смутные, темные времена предок сэра Чарльза Хьюго Баскервиль возжелал одну девицу. Она была из простой семьи, жила с отцом и тремя своими братьями. Хьюго выкрал ее ночью из отчего дома и увез в свое поместье… Девица, преданная не людям, а Богу, воспротивилась своей участи и бежала, пока Хьюго с дружками пировали внизу. Она бежала через черный лес, и только луна освещала ее дорогу… — Мортимер, — угрожающе пропел Холмс. — Я уже перехожу к делу! Девица бежала через лес, к своему дому, но тут Хьюго узнал, что ее нет, и бросился в погоню. Он вместе с соратниками погнался за ней на лошадях, они стремительно настигали девицу, когда услышали впереди жуткий вой, а после человечий крик. Кричала, определенно, женщина. Они замерли, хмель тотчас же выветрился из их голов. Кто-то повернул назад, не желая испытывать судьбу, но Хьюго был неумолим. Он и еще несколько его друзей направили лошадей туда, где раздался крик, и увидели жуткую картину. Посреди поляны лежала бездыханная девица… Ее горло было перегрызено, а над ней стояла огромная собака с оскаленной пастью, и с клыков ее капала кровь… — Очень поэтично, доктор, вам бы на сцену, — Холмс открыл глаза, выбивая трубку в пепельницу, и подался вперед. — Теперь оставим сказки. Что случилось с сэром Чарльзом? — А почему с ним что-то должно было случиться? — испугался Мортимер. — Что ж, либо мы просто об этом еще не знаем, либо я ошибся… Что бывает крайне редко, так что советую вам готовиться к худшему. Мортимер непонимающе взглянул на меня. Я не смог ему ничем помочь, только развел руками и покачал головой. В Холмсе, безусловно, раздражала его привычка не говорить ничего до победного конца. Наверное, от этого он видел всех вокруг идиотами. — У сэра Чарльза больное сердце, — проговорил Мортимер, опасливо косясь на Холмса, и говоря, в основном, со мной. — Ему нельзя слишком волноваться, это может иметь летальный исход. Он сам поведал мне фамильную легенду, и признался, что встретить эту собаку, которая, по слухам, преследует род Баскервилей, — его самый страшный сон. Конечно, со времен Хьюго ее никто не видел… но когда Снуппи погиб, да еще этот вой… это не мог быть мой пес, я точно знаю. — А что стало с этим Хьюго? — перебил его Холмс. — Погиб так же, как и девица — собака перегрызла ему горло. — Хм, выходит, у него были братья или сестры, раз род не увял. — Фамильного древа я не знаю, — признался Мортимер, — да и сэр Чарльз мне не часто рассказывал о своих родственниках… — Но что-то все-таки рассказывал, верно? — Ну, одного из них я даже знаю лично. Это племянник сэра Чарльза, сын его родного брата Роберта, Генри. Родился он в Соединенных Штатах, обучался и жил в Канаде. — Сейчас он живет с сэром Чарльзом? — Да, он переехал в Баскервиль-холл около трех месяцев назад. Полугодом ранее у сэра Чарльза был приступ… на болотах ему померещилась собака. И, хотя я смог вернуть его в доброе здравие, он испугался, что у него нет наследника, которому перешло бы все его огромное состояние… порядка миллиона фунтов, если быть точным. Холмс, снова прикрывший глаза, понимающе хмыкнул. В самом деле, таким наследством хотел бы обладать каждый. — Сэр Роберт давно, в молодые годы, жутко разругался с их с сэром Чарльзом отцом. Я не в курсе деталей того скандала… Сэр Роберт был старше сэра Чарльза, однако он отказался наследовать упомянутое состояние и эмигрировал в Соединенные Штаты вместе со своей молодой супругой. Старший Баскервиль давно умер, а сэр Чарльз с тех пор ничего не слышал о своем брате и не предпринимал попыток найти его. — А после сердечного приступа испугался и передумал, — проговорил Холмс, легко массируя висок двумя пальцами. Могло показаться, что у него болит голова, но на самом деле он, выражаясь его же словами, помогал шестеренкам в голове шевелиться быстрее. — Сэр Чарльз не женат и бездетен, — Мортимер поджал губы, видимо, сожалея об этом факте. — Ему некому передать Баскервиль-холл. Поэтому по его просьбе я разыскал след рода Баскервилей в Канаде; увы, сэр Роберт к тому времени уже умер, о его супруге мне не удалось ничего узнать, но их сын — сэр Генри — с радостью принял приглашение вернуться в родовое гнездо… — Хм, было бы странно, если бы он отказался, — Холмс иронично взглянул на меня, — от миллиона фунтов. — Сэр Генри — приличный и честный молодой человек, — оскорбился за сэра Генри Мортимер. — Дорогой доктор, если бы знать наперед, кто приличный, а кто нет, — вздохнул Холмс, выглядывая в окно, отодвинув край занавески. По ту сторону стекла уже начинало светать. — Мы скоро приедем, надо немного поспать. Мортимер коротко кивнул мне и, подхватив ящик со Снуппи, ушел в свое купе. Мы же с Холмсом остались на месте, готовясь ко сну. — Может, хоть мне поведаете о своих соображениях? — спросил я, расстилая постель. — Еще рано, — Холмс ограничился одной подушкой, без простыни и одеяла. — Мне нужно воочию увидеть всех действующих лиц. — Но вы считаете, что сэр Чарльз Баскервиль мертв? — Если он еще жив, то это лишь вопрос времени. *** Почтовая станция, на которую мы прибыли рано утром, встретила нас удушающим смогом; вокруг были торфяники и, судя по запаху гари, они были не в лучшем расположении духа. Холмс, вылезший из экипажа, что привез нас от поезда, заспанно потянулся и недовольно повел носом, оглядывая окрестности. — Ммм, как скверно-то, — он оглянулся на нас с Мортимером. — И лица у здешних обитателей такие… милые. Местный люд и правда взирал на приезжих как-то излишне мрачно. Мортимер, держа одной рукой коробку с покойным псом, быстрым шагом направился к зданию почты, откуда ему навстречу уже вышел, судя по солидному виду, глава деревеньки. Обменявшись с ним несколькими словами, Мортимер поспешил к нам, оскальзываясь на разбитой грязной дороге. — Сэр Ча… ой! — доктор чуть не плюхнулся в лужу, и я едва успел схватить его за локоть. Ящик со Снуппи отлетел в сторону, но Мортимер даже не заметил этого. Глаза его были расширены от ужаса и неверия. — Сэр Чарльз умер. Холмс лишь шмыгнул носом и направился к почте. Я помог Мортимеру водрузить на нос съехавшие набок очки и поднял деревянный ящик. Доктор выглядел совершенно убитым. — Он ведь говорил. Холмс — он ведь говорил! — Мортимер взглянул на меня, прося ответов. — Выходит, мы могли это предотвратить!.. — Мортимер… — Он знал и ничего не сделал! — доктор перешел на высокие ноты, и мне пришлось немного встряхнуть его. — Джеймс, — я сурово посмотрел ему в глаза. — Когда Холмс выдвинул свое предположение, мы ехали в поезде, помните? У нас не было возможности отправить оттуда телеграмму, к тому же… — я еще раз огляделся вокруг, — не вижу поблизости никаких намеков Баскервиль-холла, стало быть, от этой почтовой станции до него неблизко. Как думаете, смогло бы наше послание опередить нас самих? Мортимер покивал, опустив голову. — Полагаю, в поместье нет телефона, — добавил я, окончательно убеждая доктора в абсурдности его претензий. — Да-да, вы правы. Цивилизация заканчивается здесь, — он кивнул на почтовое отделение. — Дальше нет ни электричества, ни… Он не договорил, махнул рукой и поплелся нанимать нам другой экипаж, чтобы добраться до Баскервиль-холла. Вернулся Холмс и поведал мне, что тело сэра Чарльза обнаружили на аллее за домом, а рядом нашли отпечатки собачьих лап. — Мортимер, — крикнул доктору Холмс, — у сэра Чарльза была собака? — Нет, — грустно ответил тот, отворачиваясь от кучера. — Он их терпеть не мог, очень боялся, я же рассказывал вам… Мортимер не договорил, оглядываясь на людей вокруг. — Я вам рассказывал, — повторил он с нажимом. Судя по всему, в легенду верили не только Мортимер и покойный Баскервиль. — Да-да, было весьма познавательно. — Сэр Чарльз подпускал к себе только моего Снуппи, — тихо договорил доктор и обнял деревянный ящик. — Что же это за собачьи следы? — спросил я вполголоса у Холмса. — Обыкновенные следы, — пожал плечами сыщик, кутаясь в пальто. — И, умоляю вас, не верьте вы во всю эту чушь из легенды. Если собака есть, она обычная, из плоти и крови, а если она из плоти и крови, ее можно убить. Но прежде — надо поймать и отправить на виселицу ее хозяина, который совершил предумышленное убийство. Тут к нам подошел Мортимер и пригласил сесть в экипаж, и я не успел возразить Холмсу, что, еще не видев тела покойного, рановато говорить об убийстве. В конце концов, у Баскервиля однажды уже был сердечный приступ. *** Графство Девоншир само по себе было унылым местом, но, казалось, эпицентр этого уныния сконцентрировался вокруг Баскервиль-холла. Поместье было окружено болотами, названными Гримпенской трясиной по имени крохотной деревеньки, которую мы уже имели удовольствие лицезреть. Кроме болот имелся довольно густой лес, разрезавший топь словно нож — пирог. Почва была в основном каменистая, а пастбища скудные… Одному Богу было известно, что вынудило предков сэра Чарльза поселиться в этих местах. Сам покойник уже был перемещен в дом, и мы с Холмсом, познакомившись с дворецким Бэрримором, получили возможность провести вскрытие. Не обнаружив никаких признаков насилия, я вынес единственно верный вердикт: причиной смерти послужил сердечный приступ. — Причиной которого, в свою очередь, был сильнейший испуг, Ватсон, — сказал Холмс, задумчиво разглядывая Баскервиля, в то время пока я мыл руки. Мы находились в подвале и при каждом слове изо рта вырывались облачка пара. — Взгляните на его лицо. Глаза распахнуты в ужасе, рот открыт, будто он кричал. Должно быть, он увидел что-то невероятно страшное. Помните, я вам говорил про собачьи следы? — Полагаете, он увидел какую-то собаку и испугался до смерти? — Ну, я не гадалка. Идемте, взглянем на эти пресловутые следы. Накрыв тело простыней, мы отправились в тисовую аллею, где и был найден сэр Чарльз. Дорогу нам вызвался показать дворецкий, в то время как доктор Мортимер отправился хоронить своего пса. Холмс всю дорогу молчал, поэтому вопросы решил задавать я. — Скажите, Бэрримор, кто обнаружил тело? — Я, сэр. Это случилось вчера, поздно вечером. Сэр Чарльз сказал, что желает прогуляться перед сном, хотя, сэр, любовь к прогулкам не значилась в числе его привычек. Я напомнил ему, что час уже поздний, но он настоял на том, что ему необходимо пройтись. Примерно полчаса спустя, когда уже окончательно стемнело, я услышал крик, полный ужаса… Схватив фонарь, я выбежал на улицу, еще несколько минут ушло на то, чтобы отыскать сэра Чарльза. Он уже не дышал. Как раз в этот момент мы подошли к тому самому месту и остановились. — Я нашел его вот здесь. — Покажите мне следы, — подал голос Холмс и пояснил: — Собачьи следы. — Их тоже нашли вы? — уточнил я. — Нет, их заметил сэр Генри, — Бэрримор прошел несколько шагов вперед и в самом конце тисовой аллеи, у калитки, указал нам на следы огромной собаки. — Ничего себе собачка, — я присел на корточки и аккуратно приложил рядом с одним следом руку. — Шире моей ладони. Я обернулся на Холмса, который задумчиво смотрел на мой сравнительный анализ. — А где сэр Генри? — прищурившись на дворецкого, спросил сыщик. — Он уехал рано утром по срочному делу в Лондон, сэр, — ответил Бэрримор. — Вот как? Выходит, мы разминулись. Очень любопытно. И много ли у него срочных дел в Лондоне? Он, насколько мне известно, всю жизнь прожил по ту сторону океана, а в наследники подался три месяца тому назад. — Не знаю, сэр. Меня в такие дела не посвящают. Холмс, улыбаясь каким-то своим мыслям, закурил сигарету, а я поднялся и отпустил дворецкого. — Ваши варианты произошедшего, Ватсон? Я снова задумчиво посмотрел на следы. — Запутанная история. Холмс только фыркнул. — Ну, хорошо, — я вздохнул, складывая на груди руки. — Срочное дело сэра Генри может быть побегом с места преступления. Допустим, он не захотел ждать, когда дядюшка отдаст богу душу и, наверняка зная о легенде про собаку, решил испытать сердце старика на прочность. Нашел какую-нибудь страхолюдную псину, вынудил сэра Чарльза выйти на ночь глядя на прогулку, а когда он впотьмах увидел огромную собаку, тут же помер от страха. Сам же сэр Генри, вероятно, решил переждать бурю вдали отсюда, надеясь, что следствие зайдет в тупик или вообще не начнется, а после снова объявиться и законно унаследовать миллион фунтов. Я замолчал и посмотрел на Холмса, который, задрав одну бровь, слушал меня с улыбкой. — Толково придумано, Ватсон, толково. Но в вашу теорию не укладывается несчастный Снуппи, которого разорвал некто, вымазанный фосфором без запаха. Зачем, скажите, сэру Генри было натравливать свою псину на безобидного кокер-спаниеля? — Ммм, что если это была случайность? Собаку могли морить голодом, чтобы она была злее, и она просто набросилась на беззащитного Снуппи, чтобы им пообедать. А фосфор использовали для устрашения — представьте, что это на вас, а не на сэра Чарльза из темноты выплывет светящаяся в темноте жуть. Вы бы не испугались? — Не упускайте нить разговора. Вы говорите, что собаку могли морить голодом, чтоб была злее. Но сэра Чарльза, — Холмс махнул рукой за спину, имея в виду подвал, где лежало тело, — никто не обгладывал, вы сами видели. Скорее всего, Баскервиль умер от одного взгляда на свое фамильное проклятие. Голодная же собака может не только укусить, но и прогрызть в человеке приличную дырку — даже если жертва уже не шевелится. Нет, Ватсон, собака просто злая и вполне сытая. Подумайте лучше вот о чем. Что может одна собака против другой, даже если первая — маленькая и безобидная, а вторая — огромная и злая? Мы посмотрели друг на друга, и я тут же вспомнил Глэдстоуна. И я, и Холмс частенько имели «удовольствие» догонять несносного пса, по весне норовившего примкнуть к какой-нибудь собачьей стае. — Первая может учуять вторую. — Именно, мой дорогой. Одна собака может унюхать другую даже на очень большом расстоянии. Мифы же из легенд, как вы можете догадаться, не пахнут. И вместо ужаса рода Баскервилей мы получаем вполне обычную собаку, пусть и огромных размеров, намазанную фосфором. Предположим, что преступник размышлял так же… Более того, заметьте, он знал о существовании Снуппи, знал, что Мортимер, личный врач Баскервиля, везде шляется со своей собакой. — Стало быть, он знаком с убийцей. — Точно. И убийца понял, что Снуппи может разоблачить его план своими собачьими инстинктами. Тогда выходит, что эта псина, — Холмс кивнул на следы у нас под ногами, — была специально натравлена на спаниеля. Мортимер говорил, что на охоту они ходили с неким Стэплтоном, и еще с ними должен был пойти сэр Чарльз, но занемог. Надо потолковать с этим Стэплтоном, как думаете? — Непременно надо. — А у нас и повод отличный есть, чтобы собрать местных в одну кучу, — Холмс взял меня под руку, и мы пошли обратно к дому. — Похороны и поминки. — А сэр Генри? — Натравлю на него Лестрейда, пусть найдет и приведет к нам под белы рученьки. Будет и от доблестной полиции толк. *** День подошел к концу; минул весьма сытный ужин, на котором помимо нас с Холмсом присутствовал доктор Мортимер, необычно молчаливый и сосредоточенный. Закопав где-то своего горячо любимого пса, он впал в черную депрессию. Я задержался в столовой, когда Холмс уже давно раскланялся с нами и отошел ко сну, и занимал своего знакомого ерундовыми разговорами, чтобы немного отвлечь его от пасмурных мыслей. — Джеймс. Мы сидели друг напротив друга, в руке у меня был бокал прекрасного бренди пятидесятилетней выдержки. Мортимер пустым взглядом смотрел перед собой, машинально теребя салфетку. Услышав свое имя, он вздрогнул и, словно проснувшись, посмотрел на меня. — Как вы оказались в этой глуши? Мортимер, помассировав шею, выпрямился, вздохнул, взял в руки свой бокал, залпом осушил его и горько взглянул на меня. — Это мое наказание за любовь. Я нахмурился. Мортимер продолжил. — Я влюбился в дочь своего ректора в Бартсе… возможно, вы его помните, вы старше меня… такой угрюмый кудлатый мужик в годах, он еще немного шепелявил… — Да-да, припоминаю. — На самом деле я понятия не имел, о ком он, но мне хотелось услышать от него что-то еще, кроме вздохов «Бедный Снуппи». — У него была дочь, Джон. Красавица, умница… одним словом, мечта, а не девушка. Я безумно полюбил ее, но я был беден, вы, может, знаете, я родом совсем из иного сословия, нежели ваше… но я добился всего, чего имею, своим трудом. Не убил, не украл; пахал, как битюг, и вот… Мортимер обвел взглядом столовую Баскервиль-холла. — Личный врач местного богача. Но насчет глуши — это вы верно заметили. Старый козел не любил меня… я имею в виду своего ректора, конечно. Он запретил мне даже думать о своей дочери, ее звали Изабелла, итальянка наполовину… Мортимер сделал продолжительную паузу, во время которой нетвердой рукой наливал себе новую порцию бренди. Потом плеснул и мне, мы снова выпили. — Это он сослал меня после сдачи диплома на эти болота, — доктор все так же не смотрел на меня, только на какую-то воображаемую точку перед собой. — Я готов был отдать все за ее любовь… — А она? — я почуял подвох. — Она любила вас? — Она не знала о моих чувствах, — горько проговорил Мортимер, проглатывая алкоголь. — Я, как честный дурак, сразу пошел к ее отцу. Доктор зло рассмеялся, наконец, поднимая на меня взгляд. — В самом деле, какой же я дурак! К чему этому старому гамадрилу выдавать за нищего докторишку свою красавицу дочь?! — Мне жаль… — я не нашелся, чем его утешить. — Джон, вы любили? Вопрос повис между нами ощутимым грузом, словно грозовая туча. Я прочистил горло; казалось, что Мортимер видит меня насквозь, и моя связь с Холмсом очевидна ему так же, как то, что мы сейчас пьяны. — Люблю, — ответил я чуть слышно, надеясь, что мой собеседник не разберет слов. — Тогда это мне вас жаль, доктор, — так же тихо ответил Мортимер, встал, пошатнулся, и неверным шагом побрел наверх, вероятно, в свою спальню. Я просидел в столовой перед пустым бокалом еще какое-то время, которое мне показалось вечностью. Мне неожиданно захотелось увидеть Холмса, прикоснуться к нему… признаться в том, что я только что сказал чужому, в общем-то, человеку… Но какая-то неведомая сила пригвоздила меня к шикарному стулу, на котором я сидел, и я, повинуясь этому непонятному давлению, допил только что открытую бутылку до конца. Только оловянный солдатик Бэрримор укоризненно взирал на меня со своего поста в углу, когда хорошо за полночь я собрался с духом и поплелся в свою комнату. Подумать только, какое мерзкое настроение сделалось у нас всех от приезда в это жутковатое место… Комната Холмса была по коридору раньше моей, и я, без каких-либо идей и мыслей, пинком открыл дверь и ввалился внутрь. Вероятно, я собирался упасть на постель рядом с ним и заснуть, но что-то насторожило меня при виде сыщика, лежащего на спине, раскинув в стороны руки. Я, пошатываясь, подошел ближе и понял, что именно мне показалось ненормальным. Он спал с открытыми глазами. Я качнулся, склоняясь над ним, меня повело в сторону и, в итоге, я оказался так близко от него, что без труда понял его состояние. Сыщик был основательно под кайфом. Об этом говорили его сжатые в крошечную точку зрачки и подрагивающие веки. Сейчас он был далеко отсюда, в стране неведомых грез. Мне оставалось только влепить самому себе пощечину, чтобы немного прийти в себя, и, обретя некоторую ясность мысли, обнаружить рядом с кроватью пустой шприц. Я так и не смог понять, что именно он вколол себе. Зато от страха за жизнь Холмса и злости — на себя и него, — я быстро протрезвел. Минуты слились в неразделимое и бесконечное целое. Я пробыл рядом с ним до утра, не сомкнув глаз и каждое мгновение боясь, что оно станет для него последним. Я проверял его пульс, который был очень слабым, но еще был, и следил за его зрачками, медленно возвращающимися к своему нормальному размеру. Когда наркотический сон сыщика сменился обыкновенным и его основательно вырвало, я убрал за ним и сел рядом в кресло, чтобы поутру как следует врезать мерзавцу. За все потраченные на него нервы, за все чувства, вспыхнувшие так некстати и никому не нужные, за все ночи в пустой постели… Да просто за то, что он – Шерлок Холмс. Тоже мне, пуп Земли нашелся. Так думал я, пока не провалился в крепкий похмельный сон, из которого меня вырвал сам сыщик, тихонько зовя меня с кровати. Я открыл глаза и почувствовал дикую усталость, будто мне не давали отдохнуть неделю или больше. Это стресс, машинально подумал я, и тяжелым взглядом уставился на сидящего передо мной сыщика. Он был бледен, его руки едва заметно дрожали. — Хотите, я убью вас? — спросил я не своим голосом. — Я даже готов сесть за это. Сам пойду к Лестрейду и все расскажу. — Джон… — Я вчера ночью зашел сюда, чтобы сказать вам, что люблю вас. Вчера мне это казалось таким сложным — признаться. А теперь мне было даже немного смешно от всей этой романтической глупости, поэтому слова вырвались легко, будто сами собой. — Так вот, — я продолжил, не глядя на него. — Хорошо, что не сказал. Это было бы ложью. Я с трудом поднялся из кресла, пытаясь игнорировать острую головную боль. Монолог вышел не таким спокойным и безразличным, как мне бы хотелось, но дрогнувший голос можно было списать на мое плачевное состояние. Пока я шел к двери, Холмс сидел молча и не шевелясь, но едва моя рука коснулась прямоугольника дуба, как он подорвался с места и оказался между мной и чертовой дверью. — Убейте. Я немного опешил от эмоций, бушевавших в его глазах. — Я не могу так больше. Он не пытался отвести взгляд, и я видел, что сейчас он абсолютно трезв. Что бы там он ни принял вчера вечером, оно полностью покинуло его разум. — Пустите, — я попытался отодвинуть его, но он с силой толкнул меня вглубь комнаты. Я качнулся и сделал пару шагов назад. — Вы не сможете мне помочь, Джон. Убейте меня, иначе вы потратите остаток своей жизни на ничтожные попытки вытащить меня из этого болота. Как часто мне одновременно хотелось и обнять его и ударить. Возможно, слишком часто, и, наверное, это было не нормально. Не найдясь с верным решением, я грубо схватил его за руку, дернул на кровать, валя на спину, и лег сверху, заламывая руки за голову. — Я не буду убивать вас, — тяжело проговорил я ему в губы. — Вы слишком много для меня значите… Но наказать вас за ваше мерзкое поведение я просто обязан. Я отвесил ему не слишком сильную, но звучную пощечину, которую он молча стерпел. После я, качнув бедрами, устроился у него между ног, чувствуя жар его тела и наблюдая, как его глаза знакомо потемнели. Я быстро поцеловал его и облизнулся. — Я маюсь с вами уже много лет, Холмс. Думаю, вы должны понимать, что у всего есть предел, даже у моего терпения. Холмс смотрел мне в глаза и молчал, тяжело дыша. Ему было не слишком комфортно под моим весом, но мне было плевать на его комфорт. — И не беспокойтесь… я могу сделать так, что вы забудете не только про наркотики, но и вообще про все на свете. — Охотно верю, — хрипло проговорил Холмс, подаваясь вперед и пытаясь поймать мой поцелуй. Я отстранился, сильнее сжимая его запястья, и сыщик зашипел, недовольно елозя подо мной. — Судя по вашему виду, — заметил я, бедрами чувствуя его воодушевление, — умирать вам явно не хочется. — Возможно, я поторопился, — пошел на попятную Холмс, шире раздвигая ноги и сгибая их в коленях. Это несколько противоречило моим дальнейшим планам, и я на некоторое время отвлекся на его провокацию. Обнаружив через пару минут, что если так пойдет и дальше, то наказание превратится в вознаграждение, я подавил свои желания и сосредоточился на главном: на жгуте, который валялся рядом с головой Холмса. Им он перетягивал левую руку выше локтя, чтобы вена взбухла для инъекции. — Я надеялся, что новое дело отвлечет вас от пагубных привычек, Холмс, — сказал я, строго глядя на него. — Но вы оказались нацеленным на самоуничтожение болваном. Придется связать вас и оставить здесь валяться до тех пор, пока вы не станете хорошим мальчиком. — Джон… — Когда вы погибли в Швейцарии, я готов был отдать все за то чудо, что могло бы вернуть вас к жизни… Шерлок. Повисла пауза, наполненная нашим прерывистым дыханием. — Судьба в тот раз была милостива ко мне. Но в этот раз… в этот раз вы сами тянете себя в бездну, и меня за собой утягиваете. Зачем? — Вы устали от меня, дорогой друг. Давайте закончим все здесь и сейчас, и не будем друг друга мучить… — Вы, в самом деле, хотите всего этого? Одиночества? Смерти? Я отстранился от него, отпустив его руки, не понимая, куда подевался вчерашний Холмс, который с азартом разгадывал свежую тайну. Неожиданно мне пришла в голову мысль, что Холмс кололся ежедневно, просто я не замечал этого. Вслед за этим озарением на меня снизошло другое. — Так вот зачем вы устроились в Бартс. — Я в неверии уставился на него. — Вам нужно было то, чем вы наполняете свой шприц. А где же еще, как не в госпитале, достать морфий, опий, кокаин… Холмс долго смотрел на меня, а потом согласно моргнул. — Да, Ватсон. В Бартс я пришел не за вами. Мне больше не хотелось бить его, да и идея привязать его жгутом к столбикам кровати теперь казалась бессмысленной. — Значит, вы сделали свой выбор, — мрачно сказал я, вставая с кровати и делая два шага прочь. — Нет, — Холмс сел по-турецки и неожиданно зло посмотрел на меня. — Это вы его сделали, когда бросили меня в той каморке над рингом. Я тогда спросил вас, зачем я здесь, в этом мире, помните? — Вы бредите. Не знаю, что за убийственную смесь вы употребляете, но вы… — Я спросил вас, дорогой доктор, с одной-единственной целью… сообщить вам, что в этом мире я для того, чтобы быть с вами. Что ни разгадки тайн, ни кокаин, ни ринг, ничто другое по силе азарта и привыкания с вами не сравнится… Но вы… вы помните, что вы мне на это ответили? Я сглотнул, припоминая. — Вы пообещали, что сдадите меня в клинику. Холмс резко вскочил и подошел ко мне вплотную, но встал так, чтобы не касаться меня даже краешком одежды. — Вы идиот, Ватсон. Если бы ваш мозг, затуманенный сопливыми переживаниями по поводу безвременной кончины вашей дорогой Мэри, хоть на минуту вынырнул из омута губительных эмоций, вы бы, возможно, заметили, что в тот день я не был под действием наркотика. Я смотрел на него, затаив дыхание. Кажется, на моем лбу выступила испарина. — Я был нокаутирован. На ринге. Он вколотил мне эти слова так глубоко в голову, что она отозвалась ужасающей болью. — И если бы вы были действительно хорошим, профессиональным врачом, а главное — внимательным и любящим сожителем, вы бы знали, что до того злополучного дня я уже полтора месяца не употреблял ничего, крепче кофе, — добил он меня. — Хо… — мое горло пересохло от ужаса. Я начал вспоминать незначительные детали, которые казались мне странными, ибо не укладывались в картину клинической наркомании, и то, как я всегда отметал их в сторону, полагая, что подсознательно выгораживаю сыщика перед собственной совестью. — Холмс, я… — Не надо больше слов, — сыщик подхватил свое пальто, шарф и шляпу и уже открыл дверь, чтобы выйти, как вдруг на пороге обернулся и пристально посмотрел на меня. — Впрочем, чтобы вам было над чем подумать, скажу напоследок, что колоть ту убийственную смесь, как вы изволили выразиться, я начал в тот самый памятный день. Когда вы бросили меня, Ватсон. Холмс с натянутой улыбкой отсалютовал мне двумя пальцами. — Прощайте. Я уезжаю в Лондон. И вышел, хлопнув дверью. Что ж, теперь мне было впору убивать себя самого. *** Однако угрызениями совести, так же как и похмельем маяться было некогда. Буквально через полчаса после ухода Холмса на пороге моей комнаты появился доктор Мортимер и сообщил, что в Баскервиль-холл на похороны своего дядюшки, которые должны были состояться сегодня ближе к обеду, приезжает сэр Генри. — С невестой, — добавил Мортимер отчего-то шепотом. — Вот как? Ну что ж, рад буду с ним познакомиться и заодно поздравить. А почему вы шепчете? — Сэр Генри собирается жениться на сестре Джека Стэплтона, Берилл. И Стэплтон ничего не знает. — Как же вышло, что вы знаете, а он нет? Мы снова оказались в столовой, где вчера Мортимер под воздействием алкоголя вздыхал о своей неразделенной любви, а я… Впрочем, сейчас не время. — Я застал их однажды в компрометирующей ситуации, — также шепотом сообщил доктор, садясь рядом со мной. К нам вышел Бэрримор с традиционной утренней овсянкой, и на время мы замолчали. — И сэр Генри взял с меня слово, что никто не узнает об их связи, — продолжил чуть позже Мортимер. — Давно они обручены? — Со вчера. Мы переглянулись. — Сэр Генри сказал вам об этом? — Да. Час назад я получил от него телеграмму. — Продолжайте. — На похоронах будет не только сэр Генри и мисс Берилл, но и Джек Стэплтон. Я боюсь, что будет скандал. — Стэплтон против? Он распоряжается свободой своей сестры? — Он против, и он всем распоряжается, — Мортимер отправил в рот овсянку. — Джек на вид приятный, добрый человек, но что кроется за этой маской, никому не известно. — Чем он занимается? Вы хорошо его знаете? — Мы знакомы пару лет. Стэплтон с сестрой приехали в наше болото два с чем-то года назад, но откуда именно, я не в курсе. Так что, отвечая на ваш второй вопрос, нет, я не слишком хорошо его знаю. По крайней мере, его прошлое. Иногда мне кажется, что он переехал в эту глушь, чтобы сбежать от чего-то. — Или кого-то? — предположил я. — Не знаю, не знаю. Не берусь судить. Джек — естествоиспытатель. Он увлекается энтомологией, эти болота для него – настоящий Клондайк. Он может часами гоняться за какой-нибудь редкой бабочкой, прыгая по кочкам… — Он не боится утонуть? — Кажется, он ничего не боится, — с улыбкой качнул головой Мортимер. — Что вы имеете в виду? — Он – единственный из местных, кто за последние два столетия осмелился пройти вглубь Гримпенской трясины, в самое ее сердце. Давным-давно там был железный рудник, сейчас, конечно, шахта заброшена, но вот… — Мортимер полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда маленький кусочек руды. — Вот, это он подарил мне в доказательство того, что побывал там. Я взял камешек в руки, но он выскользнул у меня из пальцев и тихо брякнулся под стол. — Простите, — я выругался, наклоняясь. — После вчерашнего руки… Нырнув под стол, я замер на полуслове. Камень едва заметно светился в тени. Я сморгнул, но нет, мне не мерещилось. Руда была с примесью фосфора… Я понюхал камешек. Без запаха. — Красивый, — я вернул камень доктору. — Да, — кивнул Мортимер, пряча его обратно. — Вы знаете, он светится в темноте! Видимо, в руде есть примесь фосфора. Необычно, правда? — В самом деле, — улыбнулся я, внимательно глядя на Мортимера. Но он не был похож на лжеца. По всему выходило, что доктор не знал о следах фосфора на теле Снуппи. — Говорите, Стэплтон будет на похоронах? — Да. Народу будет немного — сэр Генри, Стэплтоны, дворецкий Бэрримор с супругой, я, вы, мистер Холмс… — Мистер Холмс уехал в Лондон по неотложному делу, — перебил я, возможно, слишком быстро, но голос мой не дрогнул. — Кто же будет вести расследование? — растерялся Мортимер. — Ну, ваш покорный слуга тоже кое-что умеет. Если честно, то это решение я принял мгновенно. Еще минуту назад я собирался плюнуть на все и покинуть Баскервиль-холл сразу после завтрака. Но неожиданно для меня самого во мне взыграла ревность. Доктор Ватсон тоже не пальцем делан. — Что ж… — Мортимер пожал плечами, водя ложкой по остывающей каше. — Как бы там ни было, на похоронах будет еще только священник… куда ж без него, верно? — Жителей Гримпена не будет? — Я распорядился не пускать, — Мортимер неуверенно взглянул на меня. — Ну, чтобы не наследили… там. Он махнул ложкой примерно в сторону тисовой аллеи, и на пол шмякнулась жирная капля овсянки. — Да, это верно, — согласился я, разглядывая пятно на полу. К нему уже спешил Бэрримор. — Скажите, — обратился я сразу к обоим мужчинам. — Как вы можете охарактеризовать сэра Генри? — Прекрасно воспитан, образован, немного рассеян. Очень добр. Бэрримор, отчеканив характеристику, с достоинством поклонился и вышел. Пол снова был чист. Я, подняв брови, посмотрел на Мортимера, прося продолжения. — Сэр Генри – американец, выросший в Канаде, — развел руками Мортимер. — Коренным жителям Альбиона он кажется излишне развязным, эмоциональным… ммм, не английским, понимаете? Он любит веселиться, не любит ждать. Решения принимает быстро, не думая. — Сколько ему лет? — Тридцать один. — Служил? — Нет. — Мортимер тихо рассмеялся, поправляя очки. — Штаты и Канада никак не могли решить, какой стране он принадлежит и кому должен давать присягу. Пока они его делили, сэр Генри вышел из призывного возраста. — Что насчет смелости? — Как бы вам сказать… Бравады у него много. — Я понял. Вы говорили о Берилл Стэплтон. Что можете рассказать о ней? — Очень красивая, — вздохнул доктор. — Она напоминает мне мою Изабеллу… которая так и не стала моей. Мортимер потянулся за молочником, но рука его дрожала, и он передумал, отпив пустой чай. — Берилл – полная противоположность своего брата. Джек – самый обыкновенный англичанин: русые волосы, неброские, хоть и приятные черты лица… серые глаза… Берилл же –жгучая брюнетка. У нее ярко голубые глаза, тонкие черные брови, аккуратный прямой нос, чувственный рот… Доктор снова приложился к чаю, на этот раз залпом допив его. — Ладно, — он прокашлялся. — Вы же не о внешности спрашивали… Характером и поведением Берилл совершенно не выделяется на фоне своего брата. При взгляде на нее можно было бы подумать, что у нее взрывной темперамент, но это не так. У них все наоборот, понимаете? Внешность обманчива. Берилл хорошо образована, начитана, любит подолгу гулять по тропинкам на болотах, пока ее брат пробирается в самые гиблые места. — Они живут одни? — Да, одни. Про их родителей я ничего не знаю, а расспрашивать было неудобно как-то… Вероятно, они умерли. — А домашние животные? — в тайне с надеждой на успех спросил я. — Никого, если, конечно, не считать пришпиленных под стеклом бабочек, — Мортимер снова рассмеялся, и я натянуто подхватил. Черт. — Вы упоминали, что сэр Генри и мисс Берилл приедут на похороны. Но также вы сказали, что Берилл живет здесь, в Гримпене, вместе со своим братом… Как это понимать? Мортимер лишь пожал плечами. Я хотел было выдвинуть предположение, что невеста в день помолвки могла сразу тайно стать женой, но тут к нам снова вернулся Бэрримор, чтобы забрать тарелки и напомнить, что пора переодеваться к церемонии погребения, и мы разошлись по своим комнатам. Из головы у меня никак не шел светящийся кусочек руды. Можно сказать, что я предвкушал знакомство с Джеком Стэплтоном. Ведь, раскрой я это дело, мне бы удалось доказать Холмсу, что с моими мозгами все в полном порядке, и на фоне удачи помириться с ним. *** По счастью, похороны прошли мирно, без эксцессов. Сэр Генри — крепко сложенный молодой человек одного со мной роста с подкрученными на кончиках пышными усами, что делало его похожим на кота, — действительно прибыл на церемонию под руку с мисс Стэплтон. Девушка была необычайно красива и мила, в точности как описывал ее Мортимер. Когда сэр Генри объявил о том, что они с мисс Берилл собираются пожениться, Джек Стэплтон лишь широко улыбнулся и согнул в руках свою трость так, что она чуть не треснула пополам. На мгновение мне даже показалось, что он опустит набалдашник трости на голову сэру Генри, но этого не произошло. Впрочем, поздравлять помолвленных Стэплтон так же не стал, только молча осушил свой бокал с виски в память сэра Чарльза и вышел вон. Быстро распрощавшись с присутствующими, я поспешил догнать его. — Мистер Стэплтон! — я настиг его уже на улице; он на ходу надевал шляпу и перчатки. — А, доктор Ватсон, — он обернулся, протягивая мне руку. — Здрасьте. Джек Стэплтон. — Нас друг другу не представили… — мы обменялись рукопожатием. — Ну, ничего, мы это пережили, — улыбнулся Стэплтон. На первый взгляд естествоиспытатель был и правда приятным человеком. Но Мортимер говорил, что внешность обманчива… Не зная, как подвести разговор к интересующим меня вопросам, я решил начать издалека. — Вы хорошо знали покойного? — Мистер сыщик, — рассмеялся Стэплтон, закуривая сигарету. — Я же знаю, что вы хотите спросить… Жаль, что мистер Холмс уехал, я хотел с ним подружиться. Он выдохнул дым и посмотрел вдаль. — Мы с сэром Чарльзом были хорошими соседями. Я знал о легенде, он сам мне ее рассказывал… он вообще любил рассказывать разные истории, — Стэплтон смахнул с губ какую-то невидимую соринку и, прищурившись, взглянул на меня. — Я не имею отношения к его убийству. Я кивнул, принимая правила игры. — Я не сказал, что его убили. — Доктор, — покачал головой Стэплтон. — Там, где не произошло убийство, не станут появляться всемирно известный сыщик Шерлок Холмс и его друг доктор Ватсон. А раз вы здесь, значит, сэр Чарльз не сам умер. — Сам, — я внимательно следил за живым, постоянно меняющимся лицом собеседника. — Вициум кордис, застарелый порок сердца. — Ладно, — Стэплтон примиряюще поднял руки. — У вас свои тайны, я понимаю. Прогуляемся? Мы зашагали прочь от Баскервиль-холла. Я стал вспоминать, как обычно до истины докапывался Холмс. Он всегда говорил: ищите мотив. Допустим, убийца — Стэплтон, но какой у него мог быть мотив? — Скажите, сэр Чарльз оставил вам что-нибудь? — Пятьсот фунтов и вот эти прекраснейшие болота, — Стэплтон, посмеиваясь, обвел рукой расстилающуюся перед нами топь. — Щедрое наследство, правда? — Вы, похоже, любите эти места? — Я от них в восторге, доктор. Это рай для энтомолога. Здесь встречаются насекомые, которых больше нигде нет. — А ваша сестра? — я исподтишка взглянул на Стэплтона. — Понимаю. Вы, верно, заметили мою реакцию на это заявление о свадьбе… Конечно, Берилл не должна прозябать в этой дыре, но она достойна лучшего мужа, чем сэр Генри. Он молодой балбес. Моментально прогуляет свое наследство, и моя сестра останется ни с чем. Самому Стэплтону на вид было сорок с небольшим. Сестра на его фоне смотрелась совсем юной девушкой. — А у вас с ней большая разница в возрасте, — отметил я. — Да, — кивнул Стэплтон. — Большая. Я для нее что-то вроде и брата, и отца. Матушка умерла, произведя Берилл на свет, а больше у нас никого нет… тяжело было. Взгляд Стэплтона помрачнел. Некоторое время мы шли в молчании, и в сложившейся тишине было слышно, как хлюпает под ногами болотная почва. — Мы перебрались сюда около двух лет назад, — продолжил Стэплтон, докурив и отбросив окурок в сторону. — Раньше я преподавал в одной из частных школ для девочек в Суссексе, но там случилась очень неприятная история, и нам с сестрой пришлось уехать. Теперь вот потихоньку превращаемся в типичных гримпенцев. — Интересно услышать ваше мнение относительно смерти сэра Чарльза. Что вы обо всем этом думаете? — Доктор, вы сами сказали, что у него было больное сердце, — мы остановились, и Стэплтон взглянул на меня уже без улыбки. — Не держите меня за дурака. Я знаю, вы подозреваете меня, но у вас нет мотива. Что ж, желаю вам удачи. Он коснулся шляпы и ушел, оставив меня стоять на краю покрытых смогом болот. Возвращаться в Баскервиль-холл мне не хотелось, и я решил пройтись в одиночестве. Стэплтон, знавший болота в тысячу раз лучше меня, уже куда-то скрылся, и мне не у кого было спросить наилучшего направления. Поэтому, выбрав наугад одну тропинку, я зашагал по ней, проверяя тростью землю перед собой. Забавно будет провалиться и потонуть в этой зловонной жиже. Холмс бы помер от смеха… Подняв взгляд от очередной подозрительной лужи, я немало струхнул, увидев футах в тридцати перед собой огромного волкодава, стоявшего у меня на пути. Собака смотрела ровно на меня, но не предпринимала никаких попыток подойти ближе или сделать что-нибудь похуже. Я видел, как она тянет носом воздух, видимо, знакомясь со мной на расстоянии. Поразмыслив несколько секунд, собака потеряла ко мне интерес и в несколько широких прыжков скрылась в тумане. Озадаченный и, признаться, напуганный внезапной встречей, я не заметил, как выбрел на незнакомый холм, где, к своему удивлению, обнаружил полисмена. Он явно стоял на страже, я сотни раз видел людей в форме, замерших в подобной позе, но все это было там, в городе, среди цивилизации… Увидеть полицейского посреди болот было более чем странно. — Уважаемый, — окликнул я его, хотя он и так меня уже заметил. — Что здесь случилось? — Беглый каторжник, сэр, — полисмен кивнул куда-то вне поля моего зрения, по ту сторону холма. — Мы искали его около месяца, а сегодня утром местный пастух нашел его труп. Я поднялся на холм и посмотрел туда, где среди камней лежало что-то, отдаленно напоминавшее кучу меха. — Что… это шуба, что ли? — я пригляделся. — Да, сэр. Вероятно, он прокрался в чей-то дом и вынес оттуда теплые вещи. Ночью на болотах очень холодно. Вдали показалась повозка с двумя полисменами на козлах. Я дождался, пока они подъедут и погрузят тело; в тот момент, когда мертвого каторжника проносили мимо, я заметил, что его горло словно разорвано, и на лице и груди так же есть несколько ран явно со следами укусов. — На болотах водятся волки? — спросил я у того же полисмена. — Нет, сэр. Самое крупное животное здесь — заяц. Согласно покивав, я распрощался с общительным полисменом и проследил за тем, как повозка скрылась в клочьях смога. Запах гари порядком забил мне голову, и я некоторое время соображал, с какой стороны я вышел на этот холм. Собравшись с мыслями, я шагнул в выбранном направлении, но тут вдруг перед глазами у меня все потемнело, поехало и… я уже не помнил, как и куда упал. Очнулся я в незнакомом доме, лежа на диване с влажным компрессом на голове. Едва я попытался встать, как увидел рядом мисс Берилл Стэплтон, с улыбкой смотрящую на меня. — Вы надышались дыма и ударились головой о камень при падении, не вставайте. — А вы везунчик, доктор, — ко мне подошел Джек Стэплтон и протянул стакан воды. В другой руке у него была моя трость, и он прислонил ее рядом с диваном. — Если бы не чрезвычайно интересный экземпляр циклопедиса, за которым я погнался после нашей с вами беседы, я бы никогда вас не нашел. — Благодарю, — я принял воду и разом выпил половину. — Давно я тут лежу? — Около часа. Берилл, может, сделаешь нам кофе? — Конечно, — девушка вышла, а мы со Стэплтоном посмотрели друг на друга. — На болотах нашли беглого каторжника, — сообщил я. — Мертвого. У него было перегрызено горло. — Печально, — ответил Стэплтон. По его взгляду невозможно было понять, как он отнесся к этой новости. — Я уже видел такую рану. — Я подался вперед, осторожно садясь. — Тело бедняги Снуппи выглядело подобным образом… Снуппи, вы его знали, ведь так? Это был пес Мортимера. Стэплтон молчал. Я продолжил. — Вы с доктором ходили на охоту, вы сами его пригласили. Так же вы пригласили сэра Чарльза, но он не смог прийти. Припоминаете? — Да, все это было, — спокойно сказал Стэплтон. — И мне искренне жаль Снуппи. Он был славным псом. Но вы, похоже, пытаетесь обвинить меня не только в смерти старого Баскервиля, но и в том, что какая-то неведомая зверюга задрала собаку Мортимера. Ватсон, да вы основательно приложились головой. — Вы хамите. — А вы несете чушь! — воскликнул Стэплтон, поднимаясь и отходя к окну. — Ну, подумайте сами, зачем мне понадобилось тащить вас, потерявшего сознание, в свой дом? Ведь, будь я убийцей, вы можете меня изобличить! Не проще ли было оставить вас на болотах, чтобы оно сделало всю грязную работу за меня? Нет слов, аргументы выглядели убедительными. Сейчас, ощущая острую головную боль, мне казалось проблематичным придумать его словам достойный ответ, поэтому я вручил ему полупустой стакан и откланялся. — Спасибо за гостеприимство, мистер Стэплтон. Дорога до Баскервиль-холла отняла у меня прилично времени, но в этот раз я сразу определил, куда мне следует идти. От дома Стэплтонов вела лишь одна дорога. Пройдя порядка пятидесяти футов, я увидел ответвление, едва заметную тропку среди болотной травы, уходившую в неизвестном мне направлении, но вторично испытывать судьбу мне не хотелось, поэтому я не стал менять маршрута и примерно через полчаса далеко впереди замаячил Баскервиль-холл. Меня встретил перепуганный Мортимер. — Боже, доктор, где вас носило? Одежда на мне была испачкана, и, вероятно, весь мой вид говорил о том, что я влип в какую-то историю. Я решил не посвящать его в детали. — Решил пройтись и заблудился, — улыбнулся я, устало опускаясь в кресло. Бэрримор поднес мне бокал шерри. — Прошу, никогда так больше не делайте. Если что, ваша смерть будет на моей совести. — Мортимер сел в кресло напротив. — Кстати, пока вас не было, мы узнали, что на болотах нашли мертвого каторжника. Доктор подвинулся на краешек кресла и продолжил шепотом. — С перегрызенным горлом, доктор. В точности как у Снуппи, помните? Я кивнул. — Так вышло, что я повстречался с трупом на прогулке. Рана действительно очень похожа. — Вы не знаете самого интересного, — шепнул Мортимер. — Этот каторжник, Сэлдон его фамилия, брат жены Бэрримора. — Вот как? — я тоже подался вперед. — Дальше. — Они знали, что он прячется от полиции на болотах… честно говоря, мы все это знали… — Мортимер зачем-то оглянулся, хотя в гостиной кроме нас был только дворецкий, и продолжил еле слышно. — Бэрриморы кормили его, а мы молчали. Прошу, не выдавайте нас, он ведь тоже человек, хоть и преступник… Тут я внезапно вспомнил, что мне сказал полисмен, мол, каторжник, вероятно, кого-то обворовал, потому что на нем была довольно дорогая шуба. — Только кормили? — уточнил я. Мортимер покачал головой. — Они дали ему кое-какие вещи сэра Генри. Сэр Генри сам отдал их, — пояснил доктор, — правда, поначалу он не знал, кому они в итоге достанутся. По приезду в Англию он решил одеваться как англичанин, чтобы не выделяться на нашем фоне. И все свои канадские меха отдал Бэрриморам. Я погрыз кончик ногтя, пытаясь уследить за бешеными скачками мыслей в своей голове. Каторжник был одет в шубу сэра Генри. И какой-то зверь перегрыз ему горло. Если предположить, что это была та самая огромная собака, то появляется вопрос, к чему ей нападать на никому не нужного каторжника? А к тому, что собаку натравливают на чужой запах, а если в шубу жертвы одет другой человек, то… — Кто именно в курсе, что Бэрриморы покрывали каторжника? — Сэр Генри, мисс Берилл и я. Еще покойный сэр Чарльз. — Джек Стэплтон? — Нет, — Мортимер так замотал головой, что очки съехали ему на кончик носа. — Между ним и сэром Генри пробежала кошка… по имени Берилл, ну, вы понимаете… Когда сэр Генри узнал о каторжнике, он решил, что Стэплтон ничего не должен знать. Он не доверяет ему. Я откинулся в кресле, отпивая шерри. Пришла пора потолковать с сэром Генри. *** С новым хозяином я смог встретиться лишь на следующий день. До этого сэр Генри руководил переездом в дом своей невесты. — Знаете, доктор Ватсон, я ведь всего три месяца в Англии… Сэр Генри по-хозяйски гостеприимно принял меня в своем кабинете, перешедшем ему по наследству от сэра Чарльза, как и все вокруг. — И на меня сразу столько всего свалилось. Знакомство с дядюшкой, с этой загадочной страной… Я все еще чувствую себя чужим здесь, Ватсон. Но когда я увидел Ее, — сэр Генри прямо взглянул мне в глаза, — я понял, что эта женщина должна быть моей. И мне плевать, что говорит ее братец. Не ему решать, гожусь я ей в мужья или нет, она уже совершеннолетняя. Очевидно, мисс Берилл была даже моложе, чем я думал. — Сколько ей, кстати? — Девятнадцать. — Такая юная, — я задумчиво покусал губу. — У вас немаленькая разница в возрасте. — Пф, у нас! — сэр Генри закинул ногу на ногу и сложил руки на груди. — Ее обожаемому Джеку уже сорок три — вот это разница! Неудивительно, что их матушка преставилась после родов дочери, наверное, ей самой уже было хорошо за сорок. — Разбираетесь в медицине? — Да это все Мортимер, — махнул рукой Баскервиль. — Он не дурак выпить, знаете ли, да и я не отстаю, а что здесь еще делать, как не пить и сплетничать? Тут же глухомань, даже поговорить толком не с кем и не о чем… пришлось переквалифицировать семейного врача в Шахерезаду, ха! Женюсь — увезу Берилл в Лондон, а поместьем пусть Бэрримор заведует. — Кстати, вы ведь ездили туда недавно? — Да. У меня было срочное дело. — Сэр Генри подозрительно взглянул на меня. — А что? — На фоне внезапной смерти сэра Чарльза ваш столь же внезапный отъезд вызвал у местной публики некоторые вопросы… — Вы что… вы что, думаете, это я дядю грохнул? — Сэр Генри, вытаращив глаза, ткнул в себя пальцем. — Ватсон, выпейте еще. Это помогает думать шире. — Я просто сообщаю вам факты, — я не притронулся к напитку, лишь покрутил бокал в руках. — Что за дело у вас было? — Я женюсь, Ватсон, — сэр Генри подался вперед, облокачиваясь на стол. — Дядя помер, и я понял, что теперь я глава всего этого. — Он обвел взглядом кабинет. — А значит, мне не нужно больше сомневаться и терпеть этого кретина Стэплтона. Я наследник Баскервиль-холла и мне нужна супруга, а кроме Берилл я никого рядом с собой не вижу. Но поскольку дядюшкино наследство я получу лишь по истечении вашего, — он указал на меня пальцем, — расследования, потому как дядя соизволил откинуться при странных обстоятельствах, а свадьбу справлять на что-то надо, я ездил к своему знакомому банкиру в Лондон и просил предоставить мне ссуду. С немалыми процентами, прошу заметить. — Вот так сразу, прямо после смерти дяди отправились получать деньги на свадьбу? — Да, вот так сразу, Ватсон. Это вы, англичане, можете неделями сидеть у камина, размышляя, навестить тетушку или черт с ней, со старой грымзой, а я — человек действия. Я никогда не сомневаюсь, принимая решения… и почти никогда о них не жалею. Сэр Генри достал из секретера расписку о получении денег и, хлопнув ладонью о столешницу, положил бумагу передо мной. — Вот, пожалуйста. Подумать только, наследник миллионного состояния не имеет денег на женитьбу, бред! Пока сэр Генри расхаживал перед окном, дымя сигарой, я внимательно изучил документ. Придраться было не к чему. — Из Лондона вы вернулись вместе с мисс Стэплтон? — спросил я невзначай. — Как же, — усмехнулся сэр Генри. — Да этот дурень ее дальше Кум-Тресси разве пустит? — Кум-Тресси? — переспросил я. — Соседняя дыра. Там живет ее подруга, Лора. Они учились вместе в Суссексе… Только Берилл не доучилась, ее умный братец посчитал, что женщине образование ни к чему, и они уже два года торчат на этих болотах. Я слушал его, затаив дыхание. — Позавчера, возвращаясь из Лондона, я забрал Берилл из Кум-Тресси, и мы сразу поехали на похороны дяди. — Эта Лора… вы ее знаете? — По душам не говорили. Виделись несколько раз. Вроде, приличная девушка. Живет с престарелым отцом… Старик, судя по виду, давно выжил из ума. Сэр Генри снова сел за стол напротив меня и вперился в меня тяжелым взглядом. — Ищите виновного, Ватсон. Вся эта мистика мне уже порядком надоела, пора пролить на нее свет. Признаться, я бы прожил без дядюшкиного миллиона — не маленький уже, деньги делать умею, но без Нее… Сэр Генри замолчал и только развел руками. — Если полиция решит, что в смерти дяди виновен я, то не видать мне Берилл. Так что ищите, Ватсон. Я уже почти вышел, когда сэр Генри остановил меня. — И кстати… Раз уж на то пошло, то найдите еще мой ботинок. — Какой ботинок? — Коричневый. Старый удобный ботинок. У меня один пропал куда-то… вы не подумайте, у меня с финансами все не настолько плохо, башмаки я вполне могу купить себе новые… но просто я очень люблю эту пару, а тут вчера внезапно один пропал. — Может, вы забыли, что отдали его Бэрриморам? — Они вам рассказали про каторжника? Ужас какой, бедная миссис Бэрримор… Нет, ну, зачем мне отдавать один ботинок, и не отдавать другой? Да и потом, башмак исчез уже после того, как мы узнали о смерти этого их родственника… — Чудесно, — выдохнул я. — Что-что? — Нет, это я так… Сам с собой говорю, думаю вслух, то есть. — Ясно. Словом, если встретите мой башмак, передайте ему, что я скучаю. — Непременно. Доброго дня, сэр Генри. — И вам не болеть, Ватсон. *** Вернувшись в свою комнату, я решил подробно записать все, что мне удалось узнать за эти пару дней. Стараясь не упустить ни единой детали, я просидел над записками до поздней ночи, когда глаза уже начали слипаться, а строчки — плыть. Смирившись с необходимостью идти спать, я отложил подведение итогов до утра, и едва моя голова коснулась подушки, тут же заснул. Мне снился сон, вызвавший острое ощущение дежавю, но когда я, вздрогнув, проснулся, Холмса поблизости не обнаружилось. Впрочем, как и моих записей. Я перерыл всю комнату, поставил на уши Бэрримора, но все мои умозаключения касательно смерти сэра Чарльза, излитые на бумагу, как сквозь землю провалились. Я понимал, что украсть их могли лишь два человека — убийца и Холмс. Сам не зная, почему, я ставил на второго. Конечно, когда он сказал мне, что возвращается в Лондон, я не поверил, что он бросит такое увлекательное дело. Я допускал, что Холмс может разгадать его, сидя на Бейкер-стрит у камина, но рано или поздно ему все равно пришлось бы вернуться сюда, чтобы объявить, кто убийца. Но воровать мои записи! Я долго не мог придумать сыщику достойного наказания, если воришкой действительно окажется он. Успокаивало лишь то, что торопиться мне решительно некуда, и я могу дать волю фантазии. Выдумывая Холмсу кару страшную, лютую, я забрел в окрестности Меррипит-Хауса. Я уже начал размышлять, не нанести ли Стэплтону неожиданный визит, как вдруг где-то в стороне услышал протяжный печальный вой, по звучанию сходный с собачьим. Хорошо, что револьвер всегда был при мне. Сжав в руке оружие, я отправился на звук, шагая по узкой тропке, той самой, что я приметил раньше. Она вела вглубь болот от основной дороги. Спустя пару минут я, осторожно ступая, выбрался из зарослей ивы и камышей и оказался на краю бесконечной топи, границы которой пропадали в густом тумане. Футах в тридцати от меня, на клочке земли лицом вниз лежал Джек Стэплтон, а над ним, заунывно подвывая, стоял огромных размеров волкодав — определенно, тот самый, которого я встретил в день похорон на затянутой смогом тропинке. Не успел я что-либо сделать, как мой рот накрепко зажала чужая рука. Мгновения хватило мне, чтобы узнать ее хозяина. — Собака слепая, — едва слышно выдохнул мне на ухо Холмс. — Не двигайтесь. Я не увидел, но почувствовал, как Холмс достал что-то из кармана, а после ощутил легкое дуновение рядом со своим ухом. Неожиданно собака взвилась с места и, взвизгнув, умчалась прочь. — У слепых собак идеальный слух, — сказал Холмс уже в полный голос и продемонстрировал мне маленькую металлическую трубочку. — Они могут слышать в диапазоне, не доступном для человеческого уха. А ультразвук причиняет им неконтролируемое беспокойство и панику. Я не нашелся, что сказать, лишь ровно дышал в усы, все еще ощущая на губах его прикосновение. — Да, и пока вы не набросились на меня с негуманными целями, скажу, что ваши записки я не воровал. Я убрал их из поля зрения убийцы… Мы подошли к распростертому телу. — Выстрел в голову с близкого расстояния. Стрелял хорошо знакомый ему человек, он подпустил его вплотную и не пытался защищаться… Стэплтон не убивал сэра Чарльза, Ватсон. Энтомолог появился на сцене лишь под занавес, и то, когда уже выбора не оставалось… — Тогда кто, Холмс? — Его дочь. — Его… дочь?.. — Берилл не сестра ему. Она его незаконнорожденная дочь. — Холмс поднялся на ноги, отряхивая колени. — Что, впрочем, не мешало ему спать с ней, так что поделом мерзавцу. — Но как… — я задохнулся. — Это еще что. Наш свежеиспеченный покойник тоже Баскервиль. Вы были близки, очень близки к истине. Если бы вы вчера съездили в Кум-Тресси и поговорили с Лорой Лайнс, вы бы узнали и об истинных родственных связях Стэплтонов, и о многом другом. Например о том, что Берилл неплохо разбирается в химии. Так же вам надо было бы пообщаться с самой юной мисс. Возможно, вы бы заметили странного вида кулон у нее на шее… вот этот. Как вы уже поняли, это свисток; им она не только отгоняла собаку, но и звала ее. Но вместо того, чтобы заняться делом, вы зачем-то уселись писать эти почеркушки. Хотя, неплохое чтиво на ночь… — Где вы жили все это время? — недовольно спросил я, игнорируя иронию сыщика. — У вас под носом, как обычно. Правда, там было адски холодно… Вы, кстати, знали, что вся вентиляция в Баскервиль-холле проходит также и через подвал? Я с тихим проклятьем отошел в сторону и закурил. Даже Ирен Адлер так часто не выставляла идиотом Холмса, как Холмс выставлял им меня. — Не расстраивайтесь, — рука сыщика легла на мое плечо и легко сжала. — Наши изыскания двигались в параллельных направлениях, вы молодец. Идемте к дому, я расскажу вам одну любопытную историю… *** — Почти пятьдесят лет назад сэр Роберт, старший брат сэра Чарльза, разругавшись с их отцом и отказавшись от наследства, уезжает в Северную Америку. С собой он увозит молодую жену, из-за которой, кстати, и случился скандал. Девушка была из простой семьи, старик Баскервиль не смог с этим смириться. Поначалу у них все идет отлично. Роберт вкалывает на бирже, жена следит за хозяйством… Но однажды глава семейства обнаруживает, что супруга изменяет ему. Хуже того, она беременна, и Роберт решает, что отец — не он. Как бы там ни было на самом деле, он выгоняет неверную супругу на сносях из дома, и женщина спустя несколько месяцев производит на свет сына, которого называет Джеком. Он получает фамилию Ванделер, как у любовника своей матери. Роберт тем временем женится вторично. В этом браке у него рождается сын Генри. Позже семья переезжает в Канаду… А Джек растет на рассказах матери о роде Баскервилей. Повзрослев, Ванделер решает претендовать на наследство… Причем, прошу заметить, он хотел стать наследником законно, в его планах не было убийства. Правда, его репутацию омрачало не только сомнительное происхождение, но и собственная незаконнорожденная дочь, которой он нечаянно обзавелся в молодости. Он, кстати, сболтнул вам часть своей настоящей биографии. В том месте, где говорил о смерти матери Берилл при родах и о своем преподавании в школе. Если быть точным, это был частный пансион для юных девиц, где обучалась и Берилл в том числе. И, если бы не его черная страсть к собственной дочери, все было бы гладко. Но их связь становится достоянием общественности, и эта парочка бежит, собрав последние сбережения, меняя фамилию Ванделер на Стэплтон, а дочь превращается в сестру… Вот смотрите, я навел справки. Найти учителя в Англии — самое простое дело. На этом фото преподаватель естествознания из пансиона в Суссексе с дочерью… Узнаете ее? Она тут еще совсем ребенок. Там на обороте есть надпись… А вот здесь — мистер и мисс Стэплтон, купившие Меррипит-Хаус в Гримпене. Имена и лица те же. Джек, представившись соседом-энтомологом, знакомится со своим дядей Чарльзом, узнает из его уст о легенде про собаку, и что у старика больное сердце. Обо всем этом узнает и Берилл, и придумывает нехитрый план: завести собаку пострашнее, да и напугать ею Баскервиля до смерти. А после восстановить свою родословную и жить припеваючи. Как она собиралась распорядиться жизнью своего распутного отца, мне, увы, не известно. Но вполне возможно, что она хотела избавиться и от него. В Кум-Тресси есть собаководческая ферма; в основном они специализируются на разведении элитных охотничьих и гончих пород, но для охраны территории используют в том числе волкодавов. Я побывал там вчера. Хозяева опознали по этим фотографиям девушку, которая около двух лет назад купила у них самого злого и агрессивного щенка. По ходу дела в план пришлось внести коррективы. Во-первых, оказалось, что просто большая страшная собака не может довести сэра Чарльза до летального исхода. Тогда Берилл, зная, что ее отец нашел на болотах заброшенную шахту, где железная руда идет с примесью необычного фосфора, не имеющего запаха, изобретает способ намазать морду собаки этой светящейся дрянью… Правда, от этого собака слепнет, но становится в десять раз страшнее. Забавно, что о собаке Стэплтон знал с самого начала. Более того, псина жила в той самой шахте в центре Гримпенской трясины, и он сам кормил ее, потакая капризам дочери. Охотиться он ходил не просто так, собака лопала за двоих. Жаль, что озарение снизошло на Стэплтона относительно недавно. Если бы он сразу понял планы Берилл касаемо собаки, смерть сэра Чарльза, вполне возможно, не случилась бы… Спаниель доктора Мортимера так же доставил определенные неудобства, потому как постоянно рвался на болота, чуя другую собаку… Это страшилище, кстати, сука. Сами понимаете, пес "видел" ее за версту. Но со Снуппи расправились достаточно легко… Именно тогда Стэплтон начал что-то подозревать. А тут еще сэр Генри, вполне законнорожденный наследник, которого находит в Канаде доктор Мортимер. Он определенно не входил в планы юной преступницы, но все обернулось весьма удачно для нее. Сэр Генри влюбляется в Берилл, и необходимость избавляться еще и от него отпадает. Берилл пишет сэру Чарльзу записку. К сожалению, она была сожжена, я смог прочесть лишь постскриптум, после чего бумага рассыпалась у меня в руках: — Умоляю, как только женщина может умолять джентльмена, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов вечера. Но у калитки вместо юной красотки сэр Чарльз встречает вымазанное фосфором нечто, и он, с детства верящий в родовое проклятие, падает замертво при одном только взгляде на собаку. После его смерти Джек Стэплтон окончательно понимает, кто стоит за всем этим. Конечно, он не мог выдать дочь, ведь он любил ее… пусть и иначе, чем это подразумевает статус отца. Но ее отношения с сэром Генри резали его сердце сильнее ножа. А для Берилл это было веселой игрой. Наконец-то она могла заткнуть отца за пояс, и больше не ложиться к нему в постель. Теперь у нее был мужчина, готовый на ней жениться и сделать ее миссис Баскервиль. Ее абсолютно не волновало, что сэр Генри по факту ее дядя. Стэплтон понимает, что остался у разбитого корыта. От него уплыла не только Берилл, но и огромное состояние. Он решает избавиться от человека, отнявшего у него дочь, и шанс зажить безбедно. Скорее всего, к нему попал не только любимый башмак сэра Генри, но и другие его вещи. Но тут ему, прямо скажем, не повезло. Он ведь не знал, что по болотам в одежде сэра Генри шляется беглый каторжник, а собака знала об этом прекрасно. Она-то и порвала в клочки Сэлдона вместе с барской шубой. Вчера Стэплтон предпринял очередную попытку натравить псину на сэра Генри, и спер у него ботинок. Но Берилл раскусила его намерения, и вот результат: вы сами видели, что рука у девушки не дрогнула. Тут она, конечно, дала маху, но это уже от нервов и явной ненависти к своему отцу. Впрочем, праздновать еще рано. Жизнь сэра Генри по-прежнему в опасности, ведь пропавший ботинок мы так и не нашли, а незаметно отогнать собаку от будущего мужа Берилл не сможет — ее сигнальный свисток у меня. — Почему вы не дали мне выстрелить? — не выдержал я. Вопрос вертелся у меня на языке с тех самых пор, как Холмс зажал мне рот ладонью. — Собака — наш главный вещдок. Единственный человек, которого дрессированное животное никогда не атакует, это его хозяин. В нашем случае — Берилл. А кто натаскивал собаку, тот и убийца. — Собираетесь устроить им очную ставку? — Сэр Генри до вечера работает в кабинете, а после ходит на прогулки с будущей женой. Уверен, сегодня нам повезет… чего нельзя сказать о сэре Генри. Боюсь, после потрясений, которые его ждут, ему придется лечить нервы. — Нам будут нужны свидетели, и было бы неплохо, если они окажутся полицейскими. — Да, я уже вызвал сюда Лестрейда. Он должен прибыть в Гримпен… ммм, через час с четвертью. — Вы все просчитали… как и всегда, впрочем, — не удержался я от улыбки. Холмс, державший меня под руку, остановился и посмотрел мне в глаза. — Не все, Ватсон. Я, видимо, старею, потому что просчитать вас уже не могу. — Что ж, значит, мы на равных, наконец-то. *** Далее события развивались согласно планам Холмса. Встретив у здания почты Лестрейда, мы направились к Баскервиль-холлу, но отпустили экипаж, не доезжая до места, и надолго притаились в кустах, наблюдая за домом. Около семи вечера показался сэр Генри под руку с невестой, и они неторопливо зашагали в направлении тисовой аллеи. Было уже довольно поздно, и туман сильно мешал наблюдению, когда мы услышали крик, потом еще один, уже женский, а после низкое собачье рычание, и со всех ног бросились на помощь. Что ж, в темноте собака действительно выглядела жутко. Вся ее морда светилась, за исключением глаз, кончика носа и пасти, и была похожа на висящий в воздухе череп, двигающийся сам собой. Когда мы подоспели, сэр Генри лежал на земле, заслоняясь руками от лязгающих зубов, а Берилл пыталась оттащить от него собаку. — Лестрейд, что я вам говорил! — крикнул Холмс. — Я вижу, вижу! Можно уже стрелять?! С инспектором мы выстрелили почти одновременно. Я боялся зацепить сэра Генри или девушку, но, едва завидев нас, Берилл бросилась наутек. Собака взвизгнула от боли, но не отпустила руку Баскервиля, лишь сильнее сомкнула зубы. Перекрывая крик мужчины, грянули новые выстрелы. Лестрейд, определенно, всадил всю обойму, и только тогда собака тяжело всхрапнула и упала замертво. — Ватсон, помогите ему! Лестрейд, за мной! Сыщик и инспектор бросились догонять Берилл, а я склонился над сэром Генри и нащупал пульс. Его правая рука выглядела ужасно. Сильнее всего пострадала кисть и особенно пальцы. Вряд ли он когда-нибудь сможет держать этой рукой перо… Я видел подобные раны у людей, которые подорвались на мине: кровавые лохмотья из кожи, мяса и одежды, почти неразделимое сочащееся месиво. Ему срочно нужно было вколоть морфий и делать перевязку. К счастью, на крики и выстрелы ко мне уже бежали Бэрримор и Мортимер. Вместе мы отнесли сэра Генри в дом. — У меня нет с собой морфия! — в панике вырывая волосы на голове, прокричал Мортимер. — Я знаю, где есть. Я обшарил комнату Холмса и нашел два целых пузырька без маркировки. Признаться, я не имел права колоть пациенту неизвестный мне препарат, но другого выбора не было. В любом случае, это было что-то наркотическое; не дистиллированную воду ведь Холмс от меня прятал. Сделав сэру Генри укол и убедившись, что пульс не пропал, мы с Мортимером обработали рваные раны и наложили бинты, в которые превратилась чистая простыня, принесенная дворецким. В условиях Баскервиль-холла мы не могли сделать большего, и я отправил Мортимера за экипажем. Остаток ночи мы провели в пути до Лондона, где поместили сэра Генри в наш госпиталь. Он тут же был окружен вниманием и заботой, и по крайней мере за его физическое здоровье можно было уже не переживать. Что же касается здоровья душевного, то тут Холмс был прав. Баскервилю предстояла долгая реабилитация. *** На Бейкер-стрит я попал лишь днем, уставший и голодный, и, по запаху сигар поняв, что сыщик уже дома, первым делом отправился на кухню, где порядком переполошил миссис Хадсон своим видом. — Вы совсем не бережете себя, доктор! — возмущалась хозяйка, ставя передо мной мясное рагу. — На мистера Холмса я уже давно махнула рукой, но вы! Я собирался было ответить, что рукой можно махнуть на нас обоих, а вдогонку еще и сказать пару крепких слов, но очень хотелось есть, и я отложил самоанализ до лучших времен. Когда я заканчивал обедать, из Баскервиль-холла прибыли наши вещи, и я занялся распаковкой чемоданов, игнорируя внимательный взгляд Холмса, которым он проводил меня до двери моей комнаты. Но спустя какое-то время я лопатками почувствовал на себе его взгляд, и не смог больше его избегать. — Она утонула, — сообщил Холмс моей спине, наполняя комнату знакомым табачным запахом. — Берилл? — я все еще не смотрел на него, тщательно расправляя складки на одежде. — Решила скрыться от нас в центре болота и не рассчитала сил. Порой небесное правосудие бывает оригинально. Я почувствовал, что он подошел, и стоит прямо у меня за спиной. — Я стал богаче на пятьсот фунтов, можем закатить роскошный ужин в Рояль… Его рука коснулась моей спины, и я со вздохом обернулся. — Я прошу прощения, если оно вам надо, — проговорил я, разглядывая пуговицы на его рубашке. — Думаю, я как-нибудь проживу без него, — сыщик тоже смотрел не на меня, а куда-то вниз. — А вот без вас будет скучно… — Пообещайте, что бросите, — я притянул его к себе за ворот и чуть встряхнул. — А вы пообещайте, что не. Поцелуй вышел спонтанным, и сложно было сказать, кто его начал. — Дверь открыта, — вспомнил я, переводя дыхание. — Правильно, няню надо беречь, — Холмс метнулся к двери и пинком ноги захлопнул ее, аж стекла задребезжали. — Сэр Генри оценил мое изобретение? Его пальцы торопливо расстегивали мою рубашку, задевая кожу. Это сводило с ума. — Он все еще жив, если вы об этом. Брюки Холмса отправились на пол. Подхватив сыщика за талию, я усадил его на стол, сметая чемодан и тщательно сложенную одежду. — О, рад за него, — Холмс откинулся на локтях, глядя на меня исподлобья. — Вы все еще не дали обещание, доктор. — Обещание? — переспросил я, расстегивая ширинку. — Я брошу вас, если вы еще хоть раз притронетесь к наркотикам, это все, что я могу вам обещать. А теперь заткнитесь, я задолжал вам наказание. — Не увлекайтесь, — усмехнулся Холмс. — Мне это может понравиться.