Honky-tonk Queen

…я думаю, сведи удача нас, понадобились вряд ли бы слова нам... Мы встретили бы вместе смертный час. Топор бы оказался деревянным.

***

Дейдара безрадостно посмотрел в коридор, опираясь на стену визави Итачи. Итачи смотрел, как еще сонные солнечные лучи блестят на слабо застегнутом металле наручника. - Пойдем, зая, - разворачиваясь, просто сказал Дейдара, взял со стола две чашки и кивнул в сторону выхода. - А наручники? - Пропуская Инуи с чаем вперед, растерянно спросил Учиха. - Ино же пошла искать ключ, вроде, разве нет? Дейдара сардонически хохотнул. - Она уже наверняка нашла свои фантики, закинулась, спит и помнить не помнит про какой-то там ключ, - известил он, продолжая обыденно улыбаться. - У меня уже даже договор с одним домушником в квартале отсюда. Он с меня эти железки снимает. Ино так... Ну, типа, развлекается. В шпионку играет. - М... Ага, - Итачи неодобрительно посмотрел в ровную спину Дейдары, выглядывающую из-под хорошенько обрезанной по рукавам черной майки. - А сейчас тогда как? - Тебе сильно мешает? - Немного обеспокоенно, Дей все же обернулся, успевая ловко толкнуть ногой дверь на лестничной клетке. - Пятьдесят на пятьдесят, - решил Учиха, поднося наручники к глазам. Второе их кольцо пустовало и болталось на длинноватой цепочке. - Надо попробовать сыграть. Но меня это, вообще-то, раздражает. - Браслеты? - Дей прыснул. Итачи опечаленно кивнул, осознавая, что понимания или, тем более, простого человеческого сострадания ему не дождаться. - Зато представь, какой опыт теперь будет. - Дейдара веселился. - Это тебе не в консерватории во фраке задницу протирать. - Ага-а, опыт, в тюрьме пригодится, - Учиха поморщился, продолжая позвякивать новым аксессуаром. Хотелось спросить, не волнуется ли Дей, но вопрос канул в небытие, потому что музыкант, кажется, даже пританцовывал от забавности происходящего. - Я бы отдал все, что угодно, чтобы узнать, за что ты бы загремел в тюрячку, котик, - почти мечтательно протянул Дейдара. - Это должно быть нечто настолько вопиющее, что- - За что другие попадают, за то и попаду, - буркнул Учиха, на что Дейдара развеселился еще сильнее. - Ой да брось, рыба моя, ты ведь в школе наверняка даже не списывал, какие тут разговоры могут быть. - Убийство, - еще мрачнее выдал Итачи, взглянув ненароком на выглянувшую из под копны волос шею Дейдары. - Кровавое убийство. - Он даже вообразил (это было смешно, и Дей в своем скепсисе, вообще-то, был прав), как бледную кожу стягивает струна его же, Дея, гитары и беспощадно душит. Как вены сильнее вздуваются, как голос становится хриплым, более низким и грудным. У Инуи была красивая шея. И разворот плеч: удивительно тонкий и плавный, но вместе с тем широкий для его роста, твердый достаточно, ровный. Вообще вся щуплость, которая появлялась при первом взгляде на Инуи Дейдару, рассыпалась в прах при более детальном рассмотрении. - На самом деле, - задумчиво сказал Дей, когда они опять оказались в уюте студии. - Надо, наверное, извиниться? - Самого тона извинения не звучало и в помине, Инуи просто хотел соблюсти формальность, чтобы в дальнейшем это не испортило отношений. - Да пустяки, - снисходительно хмыкнул Итачи и, садясь за пианино, все же решил спросить: - А-а ты не боишься за Ино? Дейдара на миг замер спиной к Учихе, прекратив разбирать провода у одного из комбиков, и даже распрямился, кажется, посмотрев наверх. Он не вздохнул, не развел руками, не выказал ожидаемого напряжения. - Знаешь, - на развороте начал он, смотря на ладони Итачи, - что она один раз сказала? Кажется, под морфином. - Учиха пожал плечами, хотя был почти уверен, что Дей молчит не специально, а в силу отрешенной задумчивости. Он поднял глаза, помолчав еще, и оторвал одну ладонь от пояса, поднимая ее в картинном жесте на уровень своего лица. - "И видел мир всю боль в твоих глазах, и с ангелами скоро вознесусь. Соедините нас, удача, страх. Я улечу, я улечу, тебя оставлю здесь, мир - за собой, свет - на двоих. Он нам уже совсем не нужен, нет. Мы обойдемся без него", - размеренно и очень незамысловато проговорил Дейдара и прислонил пальцы к подбородку. - Не знаю, что это было, но на меня это так подействовало, что я ей доверяю больше, чем кому-либо вообще. - Это стихи? - Проблема как раз в том, - Дей иронично хохотнул и развел руками, - что нет. Я проверял, и не один раз. Да и, честно говоря, это практически бездарно. - Ну, не совсем... - несогласно заметил Учиха. - Есть и хуже. Дейдара заторможено на него взглянул и, поразмыслив, механически закивал. - Надо играть, - решил Инуи, небрежно проведя по струнам. Комнату огласил перелив, и Итачи с готовностью развернулся к пианино в анфас. Длинноватая цепочка бряцнула о край инструмента, и Учиха недовольно поморщился. Отвлекая, его посетила мысль, что на таком неограниченном просторе можно запросто предлагать все, что угодно. - Можно, теперь я задам? - Он повернул голову к Инуи. Тот даже не удивился. - Да, давай, - с интересом протянул он, пониже перехватывая гриф. На сей раз он смотрел на ровный, почти скульптурный профиль Итачи в упор, заведенно ожидая начала. Дейдара ни секунды не сомневался, что Учиха может заставить его сейчас попотеть над изобретением своей партии и что он способен вести в музыке таких жанров. Вопрос заключался в том, насколько быстро он освоится. С первыми мягкими нажатиями - это было чертово вступление: нарочное, специальное, мать его; в таком вступлении не предполагалось участие Дея: нашелся тут, принц снисходительности, дает, понимаешь, прислушаться. Инуи с азартом стиснул зубы. Почти нехотя опустил острый взгляд к выточенным длинным пальцами. Смотреть придется, иначе музыкально не получится. Дейдара приготовился. Жадно слушал, точно чувствуя, что близок тот момент, когда откроется его партия. У Итачи были широкие ладони - хорошо для пианиста, можно разгуляться. И, спустя незначительное время бессмысленного проигрыша, Учиха наконец начал. По-настоящему, а не так - озабоченно-вежливо. Дейдара от радости и долгого ожидания даже передернул струны сильнее, чем надо, чтобы вызвать больший дисбаланс. Аккуратное лицо на миг исказил оскал: Итачи услышал подначивающую интонацию соло-гитары и заработал руками куда усерднее. Сердце Дейдары стукнуло о позвоночник: в его уши лилась река, собранная из капель чистой росы с Олимпа - не ниже. Учиха Итачи достал из глубин своего бренного "Я" дерущий безжалостный блюз. Срывающийся и мелодичный, кричащий и не оставляющий за собой даже пепла, жестокий и пьяно-ласкающий. Дейдарой овладела небывалая страсть. Черт знает, что он делал с ладами: он слышал, что получалось, слышал, буквально на физическом уровне, каждое мельчайшее колебание струн: фоно и его гитары. Ладони горели, веки тяжело опускались, стремясь лишить организм зрительного контакта, но терять из вида пальцы Учихи было бы ошибкой. Итачи за собой уже не следил, поэтому это должен был делать Дейдара. Он лишь надеялся, что чувство меры их не покинет, но и надежда ушла через пару грубых тактов. Пианино стонало под руками Учихи. Гитара Инуи ревела и выла. Он терялся и тонул в чистейшем звучании, то вырываясь вперед, то уступая и следуя за Итачи снова. Он забыл обо всем. О границах, о думах, о вопросах "как", "куда" и "что". Музыка проникала на всех уровнях восприятия и взрывалась внутри ярким фейерверком. Настолько счастливым хотелось оставаться постоянно: сбрасываться в этот волшебный мир и создавать. Создавать. И создавать. Буквально из ничего. С кем-то. Они оба хорошо чувствовали размерность общего детища. Кульминация единообразно, плавно перешла в эпилог, становясь динамически тише. Водопад струн и клавиш сходился к низким тонам. Дейдара дышал через раз и сквозь ресницы следил за Итачи. Тот был академичен, делал игру все мягче и лиричнее. Черные глаза тоже иногда поднимались к рукам Дейдары - наблюдали, фиксировали. Финальный аккорд разошелся на одну восьмую доли, но возложил на торт вишенку открытости и недосказанности. Итачи замер, наклоняясь вперед так, что лицо спрятала линия волос. Дрожаще выдохнул, опустошая легкие. Веки Дейдары изнеможенно опустились. Ради одного этого дня, пожалуй, стоило идти на что угодно в этой жизни. Мысли лелеяли свежие всполохи мелодии. В ней было все, чего он так хотел, и даже больше. Фантастично. Инуи облизал пересохшие губы и наконец их сомкнул, с трудом и не до конца возвращая трезвость взгляда. По-новому оглядел студию. Пурпур подсветки постепенно обращался глубокой синевой. Итачи наклонил голову назад, волной откидывая волосы, и поднялся. - Объективно, это было восьмое чудо света... - шепотом произнес он, безумно оглядев черно-белый стан фортепиано. Вспотевшая ладонь мягко легла на крышку и трепетно ее огладила. - Блестящее попадание, - согласно выдохнул Дейдара, так же машинально трепетно проводя по грифу. Из-под ресниц было видно, как Учиха в восторженном нервном напряжении прошелся из стороны в сторону и в итоге сел на помост ударника. - Почему именно так? - вдруг совершенно проникновенно, заинтересованно спросил Итачи, вытерев ладони о колени. Дейдара не совсем понял, находясь все еще во власти их общей игры, и честно удивленно приоткрыл рот. - Почему только импровизации? - конкретизировал Учиха. - Ты играешь то, что никогда не повторишь. Каждый раз нечто новое, даже если получается.. Вот так! И записываешь, в общем, не по своему желанию- - Тсс-с, - Инуи приложил к губам палец и прикрыл глаза, осознав суть вопроса. Сбитое дыхание начало возвращаться, напряжение во всем теле - тоже. Об этом его, пожалуй, никогда не спрашивали. О том, как у него так получается, сколько он развивал талант, сколько учился, почему начал, но о мимолетности, резкости и моментальности его искусства... Никогда. Усмешка получилась легкой и ироничной. - Если радуга долго держится, на нее перестают смотреть, - витиевато проговорил он, рвано выдыхая и плотнее прижимая гитару к животу. - Это Гете. Сам бы я лучше не сказал. - Попробуй? - с интересом предложил Учиха, подначивающе изгибая бровь. Совершенно по-новому, будто этот выброс фантазии пробудил в нем нечто, давно спрятанное от глаз посторонних. - А ты? - выключив колонку, срезонировал Дейдара и сложил на груди руки. Его распаляла настойчивость. - Почему пианино и настолько пробивающие джазовые соло? Почему, скажем, не классика или та же самая гитара? Итачи моргнул пару раз, потом заторможено посмотрел на выступ, на котором сидел. Будто его съедала неохота пополам с легким смущением. Он поднял взгляд, затуманенный, блестящий: взгляд человека, который стоит на тонкой леске между своей одержимостью и чем-то остальным, ненужным. Дей напрягся сильнее. Это было слишком нехорошо. Весь вид Учихи, пульсация в висках, его молчание и ответы, кроющиеся в темноте взгляда. У него неприлично красивый разрез глаз, опоясанный длинными ресницами. Инуи с трудом проглотил ком, вставший поперек горла. То, что Учиха молчит, возможно, из-за такого же эмоционального перекрытия, в его голову просто не приходило. - Правило первого, - ниже, чем обычно, тихо произнес Итачи. Пальцы плотнее вжались в жесткий фетр, а дыхание сбилось. Он хотел рассказать еще, подробнее: что так сложилось: ведь, возможно, услышь он в детстве скрипку, гитару, флейту - да что угодно - раньше пианино, играл бы на них, но... Все сознание приворожили будничные движения: Инуи снова щелкнул на гитаре какие-то переключатели, мыском кроссовка вырубил педали, снял ремень с плеча практически эротично и почти небрежно вверил свой инструмент вилке под потолком. Было во всем этом нечто гипнотизирующее, более отрывчатое и почему-то смотрящееся теперь совершенно иначе. Стало нечем дышать. В небольшом пространстве студии Дейдара уверенно направился ближе к Итачи, прикрыл глаза, разминая на ходу шею, широким жестом откинул за плечо длинные волосы, которые сверкнули в цветном освещении. Учиха едва отодвинулся назад, когда тонкая фигура Дея внезапно оказалась прямо у него перед носом - буквально. Дейдара не церемонился: его сердце билось, в ушах стучала кровь, рот не мог противится довольной улыбке, а тело сладко ломило и томило в желании. Мельком встретившись с окончательно не пришедшим в норму взглядом, Инуи преисполнился ехидства, довольно властно взял лицо Итачи в свои ладони и, наклонившись к нему, поцеловал. Глубоко, мокро, жадно, с совершенной самоотдачей. Как в первый и последний раз: с нитью слюны между губами, проникая языком к чувствительному небу, не жалея тонких губ, которые мгновенно погорячели. И отозвались. Пальцы Итачи свело. Язык Дейдары продолжал творить у него во рту нечто неземное. Глаза сами собой закрылись, поддаваясь новой силе - распаляющей, влекущей и безрассудной. Он живо потянулся вперед, ощущая, как Дей ведет ладони выше от щек: по вискам, цепляя скулы большими пальцами, - пальцы Инуи зарываются в мягкий шелк волос и с силой удерживают кружащуюся голову. Дейдара дышал через нос и пытку, выведшую и без того сильное возбуждение на недосягаемый уровень, останавливать не собирался. Итачи мучительно отрывочно вдыхал вслед за ним, или же они уже даже дышали вдвоем. Одна из ладоней Дея на пару мгновений пропала. Он распалился. Теперь Дейдара уже не чувствовал под собой ни ног, ни земли. Этот прекрасный момент он сохранит и не упустит, а потому следовало учесть, что в отчаянные времена требовались отчаянные меры. Прямо в поцелуй он играючи оскалился, порхнул пальцами по напряженному плечу, по груди и плоскому животу, останавливаясь на левом запястье. Спину от неудобного положения начинало болезненно покалывать, но прикосновение было необходимо. Влажные пальцы сплелись стремительно, без общего напора, но с жаждой познания. Руки Итачи были гладкими, холеными, крепкими и рельефными за счет выступающих вен. Руки Дейдары были шершавее, суше, его кожа была натерта жесткими струнами, пальцы - тверже, крепче. Итачи никогда бы не подумал, что желание дотронуться до чьей-то руки сможет взыграть в нем сильнее потребности в воздухе. Дею было мало пальцев: он неровно провел ладонью выше. Жарко ощупывая запястье, недовольно обрываясь о закатанный рукав рубашки у локтя. Наконец оттаял и сам Учиха, ум как раз зашел за разум и обласканная так наскоро рука дернулась вперед, к телу Инуи. Однако Дейдара успел снова ухватить его запястье. Нехитрые и неуловимые в непрекращающемся поцелуе манипуляции остались для Итачи загадкой, но когда Дей оторвался, металлические браслеты уже сцепляли обе руки Учихи. Припухшие губы отдалялись, и первой реакцией было податься вперед: острый подбородок дернулся вверх, но его остановили. Дей выпрямился, с хрустом разминая поясницу, и с вызовом посмотрел на Учиху. Итачи ненадолго вернулся к здравомыслию. По идее, он должен был пребывать в ужасе от происходящего, но на деле... Черные глаза опустились к рукам, скованным длинноватой цепочкой. Крепкой такой. Затем ожидающе поднялись, чтобы встретиться с влажно блестящими глазами Дейдары. Они синели и терялись в свете софитов. Инуи жадно раздевал Итачи взглядом, пока тому мерещилось, что духота студии уничтожила весь воздух, оставив от него одну только вязь. Он любовался и терялся, не находя в себе сил, уже горел в ярком пламени бешеного желания и дикого восторга. Не прерывая зрительного контакта, что уже становился режуще искушающим, Дейдара опустил руки на твердые плечи Итачи, пальцами нарочито трепля ворот почти по-пуритански застегнутой рубашки. Кивнул ближе к стене: совет, скорее, не наставление (и так славно, что Учиха сидел там, где выступ становился уже: на стену можно опираться). Итачи бездумно приподнялся, отодвигая бедра от края, принимая более уверенное положение. Инуи одобрил одними глазами и мягко надавил на плечи. Сел сверху, обхватив бедра Учихи коленями, прижавшись пахом к животу и не особо заботясь, насколько в этот момент комфортно его эрекции. Дейдара - ветер. Дейдара - огонь и порох. Гроза, взрыв и сама стихия. Он живет, только пока есть его связь с музыкой, пока звуковые волны могут долетать до внутреннего уха, и он об этом прекрасно знает. Он ничего не контролирует в этой жизни и не хочет. Но он являет собой могучую стихию. А стихия не поддается ни контролю, ни описанию, ни предсказанию, ни правилам, ни мольбам. Не поддается никому. Новый поцелуй, более резкий: с руками не могли разобраться. Дей снова отстранился, перехватил пальцы Учихи, поднося к губам и провоцируя Итачи на слишком откровенный и возбужденный выдох, почти переходящий в грудное мурчание. Пальцы, которые так превосходно играли переходы по октавам и делали свинг, было позволительно хотеть с такой силой. Дейдара и сам почти скулил: его губы скользили по гладкой коже, целомудренно целовали подушечки - все десять, кончик носа иногда задевал костяшки. Итачи свободными пальцами, не сдерживаясь, плавно водил по щеке, острой скуле, стремился дотронуться до корней волос. Еще раз коротко поцеловав внутреннюю сторону ладони, Дейдара мягко потянул руки Итачи вверх, слегка наклонился вперед и зацепил одно из звеньев цепочки за первый попавшийся крючок. Вот теперь удивление сумело достучаться до границы сознания и хотя бы напомнить о себе. Итачи - неуверенный, но внимательный, послушный и последовательный, свою голову привыкший слушать всегда, даже когда его душа в неоне забытья - особенно вот так под Дейдарой, несдержанно, дико скалящим зубы. Не уверен Итачи сейчас вообще ни в чем, но это как никогда перестает иметь хоть какой-то вес. Ведь головой он прекрасно знает, куда это все идет и что с этим надо делать. Он туманно оглядывал Дейдару не без претензии: раз на то пошло, хотелось трогать. Инуи же был явно горд и собой, и позой, и встревоженным лицом Учихи. В джинсах тесно и практически больно. Звезды множатся в глазах от того, что с Итачи нечто подобное происходит впервые в жизни, и, самое подстегивающее, Дейдара наверняка догадывался об этом. Инуи его мало и хочется еще больше. Ураганы эмоций на непроницаемом лице скручивают внизу живота тугой узел, и Дейдаре уже совершенно плевать на любые слова и любые доводы. Существует лишь темнота глаз, часто вздымающаяся грудь, присогнутая спина и задранные вверх руки. Дей ехидно улыбается: хер бы с тем, что самого сейчас разорвет на части - открыть Итачи новый мир порочного удовольствия - вот что необходимо. Мир, где не надо переступать через себя, идти на компромиссы, принимать ответственность, следить за своим поведением, считаться с мнениями и собственной несдержанностью. Он прижимается бедрами плотнее, джинса трется о джинсу - белая о черную - с высохших губ Учихи срывается гортанный рык, потому что напряженная плоть снова оказывается мучительно задета и, недостаточно, неудобно сжата. А через ширинку чувствуется, что и Дейдаре ничуть не лучше. Игривые влажные пальцы начинают неторопливо - насколько сейчас это возможно - расстегивать пуговицы рубашки. Дей прилежен, отдает должное Итачи: следит за тем, чтобы не коснуться раньше времени открывающейся полоски горячей кожи, а Итачи скрипит зубами. Ерзает под ним, провоцируя ускориться, все еще пытаясь снять подвешенные руки с крючка. Вот только пока Дей на нем сидит, это невозможно, а он никуда не собирается уходить. С последней пуговицей Дейдара глухо воет, жадно прижимаясь всем телом вплотную к оголенному торсу Учихи. Трется через ткань своим членом о его, жмурится до цветных пятен и проводит по шее Итачи языком. Учихе слишком жарко, лавой растекается по шее неровное дыхание Дейдары. Спина неудобно напряжена, руки в подвешенном состоянии беспорядочно неосознанно хватают воздух, металлические браслеты болезненно врезаются в кожу. Ему нужен этот треклятый рот с наглой усмешкой, и Итачи настойчиво упирается щекой в висок Дея, давит на его голову, заставляя отстраниться и, наклоняясь ближе, целует его. Уже сам, отдаваясь этой могучей стихии, присваивая ее и одновременно теряясь в ней. Дейдара вынужден действовать быстрее. Учиха требователен, а он сам уже не хочет отстраняться, хочет без конца получать настолько глубокие поцелуи: страстные, ищущие и алчущие. Колени дрожат, ширинка больно трется о чувствительную напряженную плоть, анус пульсирует и сдерживаться дольше - переходить уже к настоящим пыткам. Взгляду Итачи предоставляется размах: картина захватывающая, заставляющая пальцы на ногах поджаться в нетерпении. Дей легко стягивает с себя майку, откидывает ее в сторону, украдкой бросает взгляд на Итачи. Зрительный контакт на сей раз не затягивается, потому что глаза Учихи отправляются в свободный полет по открывшемуся телу. У Инуи подтянутый и крепкий торс, красивые сужающиеся линии от ребер к талии, несильно выпирающие тазовые косточки, гибкие руки и ловкие пальцы, которые как назло не могут разобраться с ширинкой. Итачи нетерпеливо выдыхает, толкается бедрами вверх, и Дей почти теряет равновесие, заходясь в тягучем стоне. Чтобы стянуть брюки ему хорошо бы встать, но терять контакт не хочется. Что ж, и не такое умеет. Он снова припадает к губам Итачи, чтобы хоть как-то сгладить его положение. Наслаждаясь ответной нетерпеливой лаской, расстегивает молнию, пуговицы, ерзает, наклоняется вперед, приподнимая то бедра, то колени по очереди. - Ебать, да у тебя талант не только к музыке, - Учиха пораженно ведет взглядом по обнаженной фигуре, насколько позволяет поза и угол наклона - в невесомости - в сто десять где-то. - С тобой проще будет, киса, - вкрадчиво обещает Дейдара, побеждая пуговицу уже на джинсах Учихи. Сам встает на колени, давая место для действия, Итачи догадливо поднимает таз и только поражается, как пелена в глазах Дея - а ее прекрасно видно - позволяет ему разглядеть, куда и что стягивать. Дейдара не церемонится: отодвигает брюки Итачи только до колен, так что тот чувствует себя стреноженной лошадью. Ладонь Инуи наконец касается твердого члена, и Учиха сладостно позволяет себе закрыть глаза и насладиться сполна. Это стихийное бедствие торопится уж слишком сильно, но, боже, какой же он горячий и сладкий. Пальцы Дея пылают, скользят по стволу вверх-вниз, дразнятся, то застывая на месте, то сжимая почти неощутимо. - Еще немного, - тяжело шепчет Дейдара Итачи на ухо, интимно, тихо и чересчур красиво. Итачи снова целует его, толкается в ладонь, преодолевая приятный вес Инуи на себе. Ему хочется, потому что это сейчас единственно правильно и значаще. - Не тяни так. - Может, тогда снимешь цепь оттуда? - Итачи не надеется на положительный ответ, лишь прикусывает ушко, оказавшееся рядом. Посасывает мочку, томно опуская веки и забываясь. На Дейдаре слишком много дел одновременно, и они его нещадно раздирают. Одной рукой он раскатывает предусмотрительно найденную у себя в кармане резинку по стоящему как кол члену Учихи, второй оглаживает его грудь, отвердевший пресс, проступающие ребра, лопатки. Одновременно отгибает шею, подставляясь под горячие губы и язык, который не пропускает ни одного участка на горле. Итачи задевает зубами тонкую кожу, смотрит из-под прикрытых ресниц, как дрожат вены и вздымается угловатый кадык. Ласкает и не понимает, то ли это страсть к искусству, то ли к самому Дейдаре, то ли к искусству в лице Дейдары. Инуи снова отклоняется назад, глубоко вдыхая, и, за неимением альтернатив, тянет к своим губам свободную руку. - Погоди, - хрипло требует Итачи, недовольно повисая в своих путах (всего-то длина цепочки: парой звеньев меньше - либо не дотянулась бы до крючка, либо можно было бы ее снять). - Дай я. Теперь уже сконфужен Дейдара, но не дольше, чем секунду. Ему это нравится, и он собирается полностью раствориться. Он покорно подносит к приоткрывшимся губам свою ладонь, и теперь уже Итачи не спешит. Дует на вспотевшую кожу, прислоняется губами, щекой, улыбается. Берет в рот пару пальцев, языком распределяя слюну. Дей, будто околдованный, смотрит в немигающий взгляд Учихи. Куда делся тот воспитанный отличник? - Его не существовало, и Дейдара горд тем, что вычислил это с самого начала. Он не выдерживает первый. Отнимает от шершавого языка хорошо смазанные пальцы, обводит ими упругую головку члена и дотрагивается до своего пульсирующего ануса. Касается сжимающихся тугих мышц. Сам насаживается на пальцы: почти сразу, торопливо, а Итачи замирает, проникаясь тем, что сейчас вот-вот случится. Жадно впитывает моменты, когда Дейдара запрокидывает назад голову, разводя пальцы внутри себя, и забирает от тела Итачи вторую руку, чтобы огладить напряженные бугорки сосков. Учиха в забытье подается вперед, чтобы с этим делом ему уже помочь, но Дея на долгую растяжку не хватает. Он придвигается вплотную, так что Итачи полной грудью вдыхает грешный запах его тела и их общего возбуждения. Дейдара упирается членом в его живот, стукается ключицами о вспотевший лоб. - Итачи... - слышать сейчас, вот таким молебным охрипшим шепотом свое имя - выше его сил. Учиха иступлено мычит, ближе прижимаясь лбом к тонким ключицам, снова и снова целует разгоряченную кожу, попадающую под губы. - П-посмотри на меня, посмотри. Взгляды встречаются в тумане похоти и искушенного блеска. Итачи готов отдать себя со всеми потрохами голубизне глаз Дейдары. Дейдара - продать душу черноте глаз Итачи, а затем - хоть потоп. Инуи направляет пальцами головку члена и плавно опускается, принимая в себя Учиху сразу на всю длину. Они хором вскрикивают в этой горячке. Дейдара кусает губы, не дает себе время привыкнуть. Задает ритм, а Итачи рычит и бьется с обездвиженностью, забываясь, лишь когда ему удается поймать незакрывающиеся от дурманящих глубоких стонов губы любовника. Зрачки расширяются, железы работают на максимум, давление подскакивает, все мышцы напряжены до предела, сердце работает на износ. Инуи трясет: как же это хорошо. Он ощущает его всего, в себе. Итачи настойчиво двигается навстречу, меняет угол и задевает простату пару раз. Заставляет гнуться пополам, скулить и искать утешения на его же груди. Дейдара снова и снова приподнимает бедра, резко опускаясь обратно. Сжимает мышцы сфинктера, теша себя видом сведенных бровей и челюстей Итачи, его порочными выдохами, смешивающимися с грудными стонами и напрашивающимися оскалами. Одно плохо - с каждым разом допускать хоть какое-то расстояние между телами все труднее. Итачи снова подается вверх, держась за цепи. Мышцы пресса сводит от напряжения. Дей припадает к нему. Поднимает, наконец, руки, чтобы не давить вниз так сильно. Переплетает с Учихой пальцы, заставляя его потянуться выше, упереться костяшками в лакированное дерево, и кое-как продолжает двигаться. - Да, блять, так, детка!.. - Срывается Дейдара. Он теперь помогает Итачи держать руки выше натираюших браслетов. Учихе становится удобнее, и он готов фанатично исполнять любую просьбу сверху. - Если ты еще раз так сделаешь, я кончу, зая. Давай же, дава-ай! Итачи быстро и тяжело дышит, продолжая фрикции, мажет кончиком носа по нависающей над ним шее, крепче стискивает пальцы Дея в своих. Из-за воздержания его рук от прочих ласк, ладони Инуи теперь кажутся ему чем-то запредельно пряным на ощупь. Он сжимает их до побеления, желая остаться с ними навсегда, и чувствует, как сжимает Дейдара в ответ. И не только пальцы. В нем слишком стягивающе узко, а от новизны ощущений крыша улетает безвозвратно. Итачи шепчет, дотягиваясь до уха Инуи, перечисляет, что сделает с ним, когда останется без дурацких наручников. Между словами нежно целует скулы, линию челюсти. Голос срывается и сливается с рыками и стонами. Дей целует его. Сжимается искусно, сильнее и вскрикивает, кусая их губы. - Да! Блять, да-а-ах! - Он замирает, на выдохе изливаясь. Вязкая и донельзя горячая сперма прожигает Учихе кожу, обжигающе размазывается между животами. Он во все глаза следит, как над ним Инуи, прогнувшись в спине, сводит бровки домиком и сладострастно кусает губу. Он вздрагивает, рвано выдыхает, с большим усилием двигаясь в оргазменном угаре, слабо вынимает одну ладонь из цепких пальцев Итачи. - Кончай, детка, для меня. Поднимись ко мне, давай же, еще раз... - он заводит руку за спину Итачи, тянется к копчику, выдыхает в его губы. И Учиха не выдерживает. Пара неудобных толчков, сжатие расслабившихся мышц, и Дейдара податливо глотает все стоны и всю брань из уст Итачи, пока тот кончает в него и тонет в ярчайшем оргазме. Инуи хватает еще лишь на то, чтобы сдернуть злосчастную цепь с крючка, хотя сопротивляться давлению вниз крайне трудно. Дейдара делает это, тяжело дыша, из последних сил скользко поддерживая под лопатки Учиху. Итачи, мыча, впивается зубами в плечо Инуи, когда затекшие руки опускаются в болезненном покалывании. Дей прижимается совсем тесно, безвольно опускает руки и упирается взмокшим лбом в его плечо, позволяя Учихе в месте с собой нагнуться вперед, разминая спину. У Итачи ломит все тело, и боль смешивается с невиданной эйфорией. Он опускает скованные руки за спину Дейдары, обнимает, наконец, трепетно прикасаясь к вздымающимся худым лопаткам, обводит линию позвоночника. Держит его на кончике последних сил, засыпая. Стрелки наручных часов Дея блаженно застывают на времени семь пятьдесят три.