Gin/Tonic

POV Джин Спустя два месяца И время полетело очень быстро. Когда я была с ним, минуты словно останавливались, часы замедляли свой бег, позволяя мне уйму времени рассматривать его ресницы и яркую радужку глаз, зелёных, как нефрит, с янтарными крапинками, линиями, узорами. Позволяя мне подольше вдыхать в себя его аромат, запах его тела, одежды, намешанный с теми нотками запахов, что он сегодня на своём пути повстречал; дышать им, им самим, его личностью, образом, кожей. Все это кануло в небытие, и дни понеслись, один за другим, в сумасшедшем скоростном калейдоскопе. Серые, однообразные, пустые; и мне все чаще хотелось написать на себе что-нибудь лезвием. Что-нибудь в стиле: "Все стало бессмысленным, когда тебя не стало ". Я не писала, я лишь продолжала кричать во сне и сбивать ступни, до крови, о спинку кровати. И первые дни это все было больше похоже на безэмоциальную кому. Вокруг меня носились люди, Броснон, семья, даже Кара приезжала спросить, что у нас с Гарри пошло не так, но я только дергалась, словно меня с силой долбануло током, каждый раз, когда кто-то рядом звал тебя по имени. А потом все. Потом, снова ничего. Пустота. Мне ничего не было нужно. Только знать, что ничего подобного не происходит с тобой. Понадобилась где-то неделя, чтобы я рассказала Максу. Он выслушал, не обращая внимания на то, что я опять смотрю только в одну точку на стене, и постоянно горько усмехаюсь, вновь и вновь прокручивая перед глазами твое выражение лица в тот момент. Я рассказывала долго, слова давались мне с трудом, да и, к тому же, я знала, что, когда мой лучший друг все узнает, он тоже отвернется. Правда давалась мне с трудом. Я рассказала, а Броснон просто встал с места и вышел из комнаты. Ничего не сказал. Не орал. Не бил меня. Он просто ушел и не появлялся в нашем доме два дня. А потом он вернулся. Запихнул меня под ледяной душ и заставил собраться. Мы поехали в универ. Он сказал, и я начала учиться. Все в квартире смотрели на меня с опаской, особенно, Чарли, когда я вдруг начала передвигаться по комнатам. Они так отвыкли от того, что я здесь, или что не сижу сутками, заперевшись в своей спальне, что я пугала собственных родных любым своим появлением. Но мама перестала орать на меня, заставляя хоть немного поесть. Джер прекратил говорить, что на мне лица нет. Младший перестал смотреть на меня так, словно я больна раком, и умираю у него на глазах. Я, действительно, больна, только не раком, а тобой. И от этого не умирают. К сожалению. Волосы, которые всегда так нравились тебе, сейчас потускнели, и все чаще убраны на затылок, в хвостик, чтобы не лезли в глаза. Я прекрасно осознаю, что потеряла весь интерес к тому, чтобы говорить; и в тишине твой голос в моей голове легче услышать. Есть такие дни, когда я не произношу ни одного слова, только киваю или отворачиваюсь, если ко мне обращаются. Меня радует, что Макс может понимать меня без слов. Меня пугает младший брат, который ночью пробрался в мою комнату и шепотом пообещал убить любого, кто со мной еще хоть раз так поступит. Меня убивает мысль, что мои родные могут винить во всем тебя, когда ты совершенно ничего не сделал. На середине второго месяца без тебя, мне удалось растянуть губы в улыбке. Я не отвечаю на вопросы о тебе никому, даже маме, не то, что твоим фанатам, которые так часто пытаются поймать меня в стенах университета или на улице. Пройдет еще совсем немного времени, и меня насовсем забудут, перелистывая эту страницу, вновь начиная так громко говорить о том, что я – лишь очередная борода для Ларри. Лучше бы Ларри были реальными, чем я так с тобой поступила. У последней моей записи в любимой соц-сети всего мира стоит дата того дня, когда вы все узнали. Я писала о фильме с Дэни и о том, что она опять заставила меня плакать; а потом пустота, тишина, словно меня никогда и не было на этом ресурсе. Количество людей, которые интересовались мной, когда я была с тобой, сократилось в миллионы, и в этом нет ничего удивительного. Меня больше убивают записи «Не читает вас» рядом со всеми вашими именами. А Перри как-то прислала мне фото, где она сжигает все-все мои подарки, в какой-то бочке, сообщая, что навсегда забывает. Очень жаль, если забыть не сможешь ты. Это, больше всего, пугает. Хочется соврать, что жизнь вернулась в старое, привычное русло, но это совершенно бессмысленно. Все поменялось, я поменялась, и больше совсем нет дела до прежних занятий и интересов. До тебя, я клала огроменный резиновый на учебу, а сейчас все вечера провожу, изучая новый материал, выполняя задания, перечитывая то, что все уже выучили, когда я откровенно забивала. Это смешно, но мне нравится. Вдруг понравилось пачкать пальцы в грифеле карандаша, составляя нужные чертежи и подсчитывая данные. Я превратилась в настоящего ботана, и это заставляет меня искренне, спокойно улыбаться. Я ни на что в этой жизни не способна, и моим родителям совсем не в чем мной гордиться. Именно ты доказал мне, что я могу все только портить, ломать, крушить вокруг себя, раздрабливая на мелкие кусочки. Ты показал, насколько хорошо я справляюсь с ролью демонтажника даже самой себя. Теперь, выбранная наобум профессия не кажется мне такой уж бесполезной.. В голове все чаще рождаются мысли, что, если я хорошо со всем справлюсь, на месте каждого сносимого мной здания можно будет легко представлять свою душу. Главное, чтобы не твою душу. Главное, чтобы ты забыл все и простил меня, хоть когда-нибудь. Я почти перестала краситься. Я не помню, когда последний раз наносила лак на ногти. Я совсем не слушаю музыку. Не смотрю телевизор, избегаю радио, страшась услышать хоть что-нибудь о тебе и ребятах. Как будто это может заставить меня снова сорваться. Я каждую секунду ощущаю, как близка к рецидиву, и даже давлюсь им, но всегда умудряюсь сдерживаться. Я спокойна внешне, я молчалива, я не помню, когда в последний раз заставляла хоть кого-то смеяться. Все, что мне теперь нужно держать под контролем – это только мои эмоции, мои чувства, моя любовь к тебе, которую ты считаешь фальшивкой. Иногда мне кажется, что было бы очень круто, если бы я вдруг узнала, что ты нашел себе новую девушку и вам хорошо вместе. Иногда, когда забываю о том, что это известие просто убьет меня. Сильнее, чем лезвие, резко и с силой ударившее по венам. Проходят дни, улетая с настенного календарика тонкими листочками, и люди вокруг меня прекращают говорить и думать о тебе. Я держусь, я молчу, я рисую проекты домов, представляя, как будет выгоднее взорвать их, заполняя голову расчетами, пытаясь хотя бы на время забыть о шрамах, оставленных счастьем. Я безумно мало ем, потому что я не хочу есть, но я очень много курю, и это пугает даже Макса, не то, что родителей. Зря ведь... Портят людей не сигареты, не алкоголь и даже не образ жизни. Это все мелочи, по сравнению с тем, как портят людей люди. Когда запыхавшийся Макс влетает в мою спальню, моя жизнь «без тебя» быстро приближается к отметке «два месяца». Я сижу на полу в своей комнате, окруженная карандашами и линейками, выполняя очередное задание на специальном ватмане. Его внешний вид не пугает меня, а ощущение единственного друга рядом, все равно, заставляет улыбаться. -Ты видела? –сбивчиво произносит Броснон, и указывает рукой куда в сторону кровати и компьютера, все еще пытаясь отдышаться. –Найл! Найл снова читает тебя! Проходит почти два месяца перед тем, как я снова, фатально и безумно унизительно, мощно и всепоглощающе, срываюсь. POV Гарри Время тянулось так медленно, что я задыхался. Казалось, каждая минута, каждая секунда специально, просто специально, растягивается, до самого края своих возможностей, и именно для того, чтобы я мог получше прочувствовать все мгновения этой боли. Чтобы я ощущал ее, не останавливаясь, все время, по-настоящему, физически, задыхаясь от того, насколько мне херово. Выяснилось, что температура моего тела стала ниже, и потом эти 34 и 5 или 35 и 3 стали для меня привычной нормой. А чуть выше - и тёмные круги перед глазами. Чуть выше – и я не могу ровно стоять на ногах, а виски сдавливает боль, и только твое ухмыляющееся лицо перед взором. Невыносимо бесило то, как сильно все вокруг пытались меня жалеть. Я не нуждаюсь ни в чьей поддержке, мне не нужны обнимашки и понимание, мне нужно, чтобы вся эта херня оказалась розыгрышем, и ты любила меня, правдиво, каждый день, как я, от переизбытка чувств временами теряя сознание. Всегда есть немного правды за каждым «я шучу», немного знаний за каждым «я не знаю», немного эмоций за каждым «мне без разницы» и немного боли за каждым «все хорошо». Анализируя все, что с нами было, вспоминая будничный быт, разговоры и ситуации, я постоянно вспоминаю, сколько раз ты намекала, сколько подсказывала, пытаясь дать понять о том, что ты что-то скрываешь. Я бы никогда не догадался, Джин, никогда не смог бы и представить... Твое имя стало чем-то вроде камня под ребрами, для моего разума. Мне безумно нужно знать, что ты чувствуешь, когда слышишь мое имя. И даже тех денег, что ты, сверху на мне, заработала, не хватит, чтобы заставить людей заткнуться, перестав напоминать об этом. Они не знают ничего, пресса, фанаты, вся эта шушара и понятия не имеет, что случилось и почему наши «идеальные» отношения пошли ко дну, быстрее бортов Титаника. Я не сказал никому, я не хочу говорить, я не могу так поступить с тобой, и наплевать, что ты сама поступила хуже. Я прекрасно осознаю, что с тобой, в твоем городе, где нас так любят, могут сделать. Людской гнев не знает границ. Мне необходимо знать, что ты хотя бы где-то ходишь по этой земле, пусть и нисколечко не думая обо мне. Наш продюсер избегает любого контакта с нами и передает все поручения через менеджеров. ТНМ-тур медленно, мучительно медленно подходит к концу, продолжая окружать меня бессмысленным вниманием, ненужными вопросами и яркими вспышками фотокамер. Я улыбаюсь на сцене, я ору в микрофон всякий бред, что придет в голову, старательно избегая всех мыслей о тебе, не собираясь никому открыться. Слова песен выходят из глотки на автомате, я даже не осознаю, о чем пою, потому что все строчки и впечатления о любви, о которой составлены все наши тексты, теперь, я уже знаю, - полнейшая неправда. Ложь, пустышка, фальшивка, как и ты, со своими «чувствами», которые так дорого моему начальству, как оказалось, обходятся. Я ненавижу «Over again». Ненавижу, потому что там мне приходится петь, что я бы все повторил, не задумываясь. Я готов повторить все с самого начала, если тебя ко мне привяжут твои собственные эмоции, а не росчерк гелевой ручки на бумажке с контрактом. Я не хочу об этом ни с кем говорить, а люди вокруг только и делают, что пытаются вывести меня на эту тему. Я заплатил бы больше, если бы кто-то мог помочь мне забыть, и очень жаль, что терапия из «Вечного Сияния Чистого Разума» не практикуется в реальной жизни. Можно забыть номер телефона, номер квартиры, дату рождения, можно забыть все числа, которые вас когда либо связывали, но не прикосновения пальцев, до дрожи пробирающих тело, не цвет глаз, в которых всегда видел свое отражение. Не запах волос, от которого дурел, когда она засыпала на твоем плече. Не тон голоса, когда она звала тебя, если, сию секунду, в тебе нуждалась. Не дрожь ее ресничек, перед каждым вашем поцелуем. Лучше бы мы, блять, помнили номера. Лучше бы я ушел вместе с Луи и Перри, в то утро, покупать шоколадки. Мы собирались познакомить наши семьи, в выходные после этого тура, а потом на недельку слетать в теплые края, только вдвоем, на какой-нибудь тихий остров. Ты ведь даже просматривала варианты для отдыха, так загоревшись идеей провести время наедине, спрятавшись от друзей и камер... Мне интересно, ты, хотя бы чуточку, любила меня?! Разве можно так качественно сыграть все эти выдохи, всю дрожь от касания пальцев, несвязное бормотание посреди ночи?! Как все это может быть фальшью?! Возможно, я и не знал, а по тебе плачет Голливуд? Моя семья и ребята ненавидят тебя так сильно, что мне даже лишний раз подумать об этом страшно. Почему начать ненавидеть не могу я?! * * * Когда раньше мне было херово, я старался отвлечься и перестать жалеть себя, с помощью мыслей о тех, кому сейчас еще хуже. В графике долго не стояло даже суток без работы на день, и мне пришлось ждать почти два месяца, прежде чем я смог отправиться в Лондон и зайти в резиденцию «Comic Relief», чтобы снова сделать благотворительный взнос. Стоит ли говорить о том, что меня вновь встретили аплодисментами?! Из-за тех денег, что мы с парнями, обычно, отдаем им, мы являемся чуть ли не самыми любимыми посетителями. И Кэти, их извечная секретарша, была ужасно рада меня видеть. Взгляд без особого интереса скользил по стене за ее тонкой спинкой, где, в красивых рамочках, висели сертификаты на самые большие дотации. Почти на всех из них стояла моя подпись. Моя или парней. Я провел здесь столько времени, ожидая юридически-правильного оформления всех бумаг, что, наверное, могу с закрытыми глазами сказать, как и где расположен каждый сертификат. Я думал о том, что мне нужно забрать из фото-студии Джемму, пока глаза скользили по натертому до блеска стеклу всех этих рамочек, не цепляясь ни за какую отдельно. Мозг был загружен совершенно другой информацией, и я совсем не думал о том, о чем, обычно, думаю постоянно; но сознание, как-то, само собой, случайно уцепилось за первую букву имени на каком-то новом сертификате, который я не видел ранее. Не надо никому объяснять, что я тот еще идиот, и теперь на все слова, которые начинаются с буквы G, я вспоминаю одно простое, вырезанное под кожей грудной клетки миллиардами острых лезвий, девчачье имя. Кэти даже дернулась, когда я вдруг попросил ее показать мне сертификат поближе. -Эта девушка из США пожертвовала столько, сколько никто, за всю историю компании, разом не жертвовал! Сумма денег объясняла большой размер рамки этой дотации. Первая буква имени, впервые за все время «без нее», являлась началом именно того слова, о котором я думал каждый раз, когда встречал букву G глазами. А дотация... Здесь не хватало всего 845 долларов из всех тех денег, что она заработала, строя из себя влюбленную, и разум безостановочно подкидывал идею о том, что это – именно та сумма, которая могла понадобиться ей, чтобы добраться до дома из Токио. Чтобы вернуться к семье в ЛА. Взгляд стал стеклянным, и я даже не слышал, что Кэти говорила мне, обеспокоенная моей реакцией. Что... Что это..? На следующий день, Луи отпинал меня, увидев, как сильно стерта кожа на костяшках моих ладоней.