твой школьник

1.

В туалете, как всегда, было накурено. Казалось, что только вдохнув немного этого воздуха, можно получить смертельную дозу никотина. Но Тиме даже этого было мало. Он сунул в рот сигарету, поджег и глубоко затянулся. — Ну? — Никита смотрит на него с прищуром, пытаюсь унять свое любопытство, а сам едва не подпрыгивает от нетерпения. — Ты обещал рассказать подробнее. — Что рассказывать-то? Я ночевал у Мирона. Тима уже тысячу раз пожалел, что позволил себе обронить эту случайную фразу о ночевке в доме учителя. Но Никиту уже нельзя было остановить. — Это я знаю. Вы же не просто легли спать в разных углах, верно? Было же что-то еще! — Ну, он напоил меня горячим шоколадом, — Тима сделал очередную затяжку. — Мы много разговаривали… — И все? Никаких перепихонов? Наверное, Тима стал буро-красным — так мощно кровь хлынула к щекам. — Никита, — прошипел он сквозь зубы, — Иди нахер с такими шутками. Тот ничуть не смутился: — Я и не шутил, а уточнил. Так было или не было? — Не было! — А хотелось бы, да? Ну, ничего, все еще впереди, я думаю… Та не стремайся так! Все нормально. — Ты считаешь нормальным то, что я ночевал у учителя? — Чувак, во-первых, ты просто ночевал и ничего больше, судя по твоим же словам. Считай это дружеской ночевкой. А во-вторых, он хоть и учитель, но все же человек, у него могут быть какие-то свои привязанности… В крайнем случае, это только его проблема. А ты живи и радуйся. Тима молча потушил сигарету. Он знал абсолютно точно, что просто жить и радоваться не может. Никита быстро поправил прическу и пошел к выходу. Белорусских поплелся за ним. Дверь закрылась, и в туалете воцарилась тишина. Как крыса. Как ебаная крыса. Кровь стучала у Славы в ушах. Внутри все кипело. Он что есть силы уперся лбом в холодную поверхность двери кабинки. Хотелось сломать шею — себе, Яновичу или этому уебану Белорусских. Хотелось вцепиться в чью-нибудь глотку. Хотелось сделать кому-то так же больно. Постой. Не стоит сносить ебла. Хочешь сделать реально больно? Есть хороший способ… У Славки не было сил сопротивляться. Было лишь голимое желание разрушить чью-нибудь жизнь. Неважно, каким способом. Лишь бы унять этот ураган внутри. Славка лишь хотел выжить. Голос в его голове подсказал, как это сделать.

2.

Тима наконец-то оказался в желанной тишине библиотеки. Беззвучно перелистывались страницы, беззвучно скользили ручки по листам с заметками, беззвучно роились мысли в десятках голов. Тима сел за стол в дальнем углу и достал из рюкзака ту самую книгу, которую ему дал Мирон Янович. До этого он боялся даже взглянуть на нее. Пальцами он коснулся обложки, боясь, что может обжечься. Но обложка оказалась мягкой и слегка прохладной на ощупь. Края — немного затертые. Книга не новая. Видимо, Мирон прочитал ее сам и только потом отдал Тиме. Наконец взгляд зацепился за буквы на обложке: Иосиф Бродский. Избранное. Тима открыл содержание. Список стихотворений был длинным. Многие названия были на английском. Но самое важное — некоторые были подчеркнуты черной пастой. Мирон хотел, чтобы Тима их прочел. Во рту пересохло. Тима открыл первое подчеркнутое стихотворение и впился глазами в его строки: Вдоль темно-желтых квартир на неизвестный простор в какой-то сумрачный мир ведет меня коридор. И рукав моего пальто немного в его грязи. Теперь я вижу лишь то, что от меня вблизи. Серый на горле шарф, сзади зеркальный шкаф, что-то звенит в ушах, в страшной грязи рукав, вешалки смотрят вслед, лампочки светят вдоль. И если погаснет свет, зажжет свой фонарик боль.* Невольно Тима прошептал последние строки. Слова заполнили все внутри, превратились в кровь и растеклись по телу. Тима прочитал стихотворение еще раз, и еще. Где-то за пределами сознания раздался школьный звонок. Дети в библиотеке стали спешно собираться. Тима и не пошевелился. Губы снова шептали, заучивая наизусть слова стихотворения. — Эй, чувак! — донеслось издалека. — Тима! Перед глазами возникло лицо Никиты. Тима не сразу узнал его и уставился с удивлением. — Уснул что ли? На урок идти-то собираешься? — А, что, уже пора? — Епт, минут пятнадцать, как пора. Я искал тебя по всей школе, но совсем не для того, чтобы позвать на сраный урок. Слышал новости? Тима успокоился. Всего лишь сплетни. Для Никиты это нормально. Он убрал книгу в рюкзак и без интереса спросил: — Какие? — Целый школьный скандал, чувак! Никита смотрел на него выжидающе. Ждал реакции. — Ну? — поторопил его Тима. — Мирона Яновича увольняют. Словно удар в ухо. Оглушительно. — Ч-что? — Пока нихера толком неизвестно, но ясно одно — Мирона Яновича увольняют. Наверное, все замнут, скажут, что ушел по собственному желанию, но я-то знаю… Тима не слушал дальше. Он встал из-за стола и, несмотря на гневный взгляд библиотекарши, побежал через весь зал к выходу. К кабинету литературы.

3.

Когда Тима сжал в ладони ручку двери кабинета, кожу обожгло. Тима тут же одернул ее и замер у двери в кабинет. Сердце гулко стучало в глотке. Сквозь шум в ушах, Тима ничего не слышал. Но оглядевшись по сторонам, понял, что сейчас идет урок — коридоры были безлюдны. Плевать. Он рванул на себя дверь. В него тут же впились любопытные взгляды трех десятков пар глаз. И глаза Мирона Яновича. Его брови поднялись, а губы сжались в тонкую линию. Мирон прочистил горло и оправился, напустив на себя привычную серьезность. — Чем могу помочь, Белорусских? — спросил он. — Нужно поговорить, — Тима проговорил это на выдохе. Своего голоса не слышал. — Сейчас. Мирон Янович что-то сказал ученикам и торопливо пошел к двери. Едва она закрылась, он полушепотом спросил: — Чего ты хотел? — Ты… Тебя правда увольняют? Тима шептал прямо в его лицо. В глаза смотреть боялся, но заставлял себя. И увидел в них что-то теплое, тоскливое. Мирон тяжело выдохнул. Провел ладонью по голове и проговорил: — Мне нужно уйти. Так получилось, Тимофей. — Уйти? — Тима схватил его горячую ладонь и сжал. — Почему? Из-за Карелина? Или из-за… меня? Мирон лишь вымученно улыбнулся. Едва заметно пожал пальцы Тимы и вынул свою руку из его ладони. — Виноват во всем только я, Тима. Тиме хотелось броситься на его плечи, прижать к себе что есть силы, загородить, заслонить от всего мира. Мирон не дал ему этого сделать. Склонив голову, он проговорил что-то о том, что нужно возвращаться на урок, и беззвучно скрылся за дверью. Тима же прислонился к стене спиной и обессиленно осел на пол. Внутри что-то с треском рвалось.

4.

Это что-то не оборвалось в одно мгновение. Это рвалось долго, постепенно. Боль заполнила живот. Иногда Тиму рвало. Чаще всего ночью. Он никому ничего не говорил. Лишь сильнее сжимал челюсти во время очередного приступа. Дни тянулись один за другим. Мирон проработал в школе еще две недели. Но это был совсем не тот Мирон Янович. Его улыбка стала натянутой. Глаза потускнели, покрылись красными сеточками вен. Он весь осунулся, сжался. Его голос стал тихим и потерял всякую интонацию. Ученики смеялись у него за спиной и провожали любопытными взглядами. Тима не ходил на его уроки. Курил или блевал в туалете. Не хотел видеть изменений, произошедших с учителем. Потому что с самим Тимой произошло то же самое. Никита от него почти не отходил. Видимо, считал своим долгом не оставлять товарища в беде. Он ясно видел, насколько херово Тиме, пытался его куда-то вытащить, набухать, накурить. Но тот лишь молча пил, курил, превращаясь в тень. Даже Никита не знал, что с ним делать, как помочь. Но все же оставался рядом. Тот разговор Тима услышал случайно. После очередного приступа тошноты он сидел на полу у унитаза, обливаясь холодным потом. В туалет вошли какие-то парни. Видимо, закурили. Болтали о каких-то глупостях. А потом Тима услышал имя Мирона Яновича. — Заебал со своими сочинениями. Когда он уже свалит? — Говорят, на днях. — И че его сразу не выперли после такого-то скандала? — Кстати, а как вообще все это всплыло? Неужели он не додумался как-то замести следы, если все на самом деле было так, как рассказывают? — Я слышал, что директору прислали анонимное письмо со всеми подробностями про Яновича и Белорусских… Послышался звонок. Ученики быстро избавились от сигарет и поспешили на уроки, по пути продолжая смаковать подробности главного школьного скандала. Тима вышел из кабинки. В его голове быстро сложились факты. Донес кто-то, кто знал подробности. А знал их только Тима. И кое-что — Никита. Того, что было известно Кондратенко, вполне бы хватило для серьезных обвинений. Все стало ясно. Тима почувствовал, как боль в животе приятно выливается в злость. Теперь было кого обвинить во всем пиздеце.

5.

Никита, ни о чем не подозревая, приветливо махнул Тиме ладонью. — Привет, — проговорил он и только потом заметил, что с Тимой что-то не так. Спросил нерешительно: — Что случилось? Этого было достаточно. Тима пихнул его в грудь так, что он отшатнулся к стене кабинета. — Что случилось, Никита? — спросил он, смакуя злость. — Например то, что ты, блять, настучал директору! — Что?! — То, Никита, что ты какого-то хера решил, что можешь вершить судьбы. Я не понимаю, нахуя ты это сделал… А я верил тебе! Другом считал! — Да какого… Тима не дал ему договорить — врезал кулаком прямо в его смазливое личико. Удар повалил Никиту на пол. Тима оказался сверху занес руку для следующего удара, но тут же опустил ее. Опустил через силу. С него хватит. Он увидел лицо Никиты. Непонимание застыло на нем. Наверное, он хотел бы ответить парой ударов. Но отчего-то лишь молча смотрел на Тиму. Ждал. Удара или объяснения. Хоть чего-то. Вокруг них собралась толпа учеников. Как обычно, все ждали зрелища. Где-то за головами послышался директорский голос. Тима подхватил свой рюкзак и, ни на кого не глядя, пошел прочь. К выходу из здания школы. Тимарцев строго уставился на Никиту, уже поднявшегося на ноги и ребром ладони вытиравшего кровь у уголка рта. Спросил у него: — Опять ты? Что на этот раз? — Ничего, — Никита пожал плечами. — Упал вот. Вокруг послышались смешки. Тимарцев строго оглядел всех учеников и ушел, что-то говоря себе под нос. Нет причины — нет разборок. Ему же лучше.