твой школьник

1.

Снег валит с темно-серого неба. Хлопья летят прямо в лицо, царапая кожу щек. Тима быстро протягивает деньги и тут же прячет руки в карманы. Стоящий перед ним высокий мужчина с огромными красными ладонями пересчитывает полученную сумму. Тима вглядывается в его лицо — покрытое щетиной, с нездоровым цветом кожи и темными пятнами под маленькими быстрыми глазами. Мужчина прячет деньги во внутренний карман куртки и оттуда же извлекает небольшой пакетик. Молча отдает его Тиме. — Спасибо, — машинально говорит Белорусских. Мужчина хрипит в ответ: — Обращайся. Тима сует пакетик в карман и идет прочь, вдоль темного переулка. Едва он выходит на тротуар, его окружают сонные прохожие. Тима теряется в их потоке. Он остается один только оказавшись в школьном туалете. Для надежности он запирается в дальней кабинке. Достает бонг и зажигалку. Теперь только этот набор мог избавить его от тошноты и боли в животе. Он даже мог нормально питаться. Правда, вкуса еды он все равно не чувствовал. Трясущимися от нетерпения пальцами Тима набивает бонг и направляет в него пламя зажигалки. Жадно затягивается. Голова тут же становится легкой, а под ребрами перестает колоть. Наконец-то. Тима проворачивал это уже несколько раз. Началось все с того, что он в очередной раз не пошел в школу, а стал болтаться по городскому парку. Приступ тошноты заставил его скрыться за каким-то зданием, где он и встретил того самого мужчину. Имени у него не было. Сам он себя называл Аптекарем. И именно он и прописал Тиме нужное лекарство. Пакетика качественной травки хватало на несколько дней. Тима курил только тогда, когда чувствовал возвращение боли в животе. И курил только для того, чтобы избавиться от нее. Бонусом травка помогала не думать о проблемах. Большего Тима и не желал. Так, с легкой, пустой головой Тима явился на урок литературы. Когда он постучался в дверь кабинета, урок уже начался. — Входите, молодой человек. Какая ваша фамилия? Тима замер в пороге. Голос был ему незнаком. Он уставился на его обладательницу — немолодую женщину в очках. — Кто вы? — спросил он. — Где Мирон Янович? В классе поднялась волна перешептываний. Тима этого не заметил. Женщина возмущенно встряхнула головой и сказала: — Я так понимаю, вы о прошлом учителе литературы? Он больше тут не работает. Его место заняла я, и на этом точка. Вы, молодой человек, знали бы об этом, если бы изволили явиться хотя бы на один мой урок на той неделе. Белорусских Тимофей, я полагаю? Тима пялился на нее во все глаза. — Мирон Янович ушел? — Я думала, мы это уяснили. Пожалуйста, займите свое место… В голове у Тимы что-то лопнуло. Словно большой мыльный пузырь. Он молча развернулся и вышел из кабинета. Ноги понесли его окаменевшее тело вдоль по коридору. Вслед что-то строго кричала учительница и громко переговаривались одноклассники, но Тима ничего не слышал. В голове был лишь голос Мирона Яновича.

2.

Тима не мог вспомнить, как оказался тут. Из тумана перед ним появилась дверь квартиры Мирона. Рука опустилась на дверную ручку, потянула на себя — заперто. Тима дернул что есть силы, но дверь не поддалась. Внутри у него все дрожало. Он потянулся к звонку, нажал и держал целую вечность, пока пальцы не онемели. Ладони сжались в кулаки. Тима стал колотить в дверь. Он не верил, что она заперта. Не верил, что ее запер Мирон. Тима не мог в это поверить. А потом он увидел на стене у двери белый лист. Буквы на нем не сразу сложились в слова, но Тима все же словил смысл — квартира продается. Ее продает Мирон. Он там больше не живет. Тима сорвал листок и разодрал на клочки. Белые кусочки бумаги, словно снежные хлопья, закружились по лестничному пролету. Тима опустился на холодные ступеньки. Достал телефон. Дрожащие пальцы не сразу набрали нужный номер. Тима торопливо поднес телефон к уху. Все его существо замерло в ожидании. Номер абонента больше не обслуживается. Тима набрал снова. Ответ был тем же. Внутри опять вспыхнула боль. Тима замахнулся и что есть силы ударил в стену кулаком с зажатым в нем телефоне. Послышался хруст. Осколки впились в ладонь. Тима швырнул их прочь и обхватил руками свою пульсирующую болью голову. Из глаз хлынули слезы. Он исчез. Пропал. Насовсем. Ты больше его никогда не увидишь. Не коснешься его бритого затылка. Потому что он этого не хочет.

3.

Под кожей все пылало болью. Тима обессиленно упал на кресло в конце полупустого автобуса. Лбом он уперся в оконное стекло в надежде, что его прохлада хоть немного поможет. Но — тщетно. В голове Тимы кипят слова. Они смешиваются, цепляются друг за друга, рвутся. Тиме не остается ничего другого кроме как достать из рюкзака ручку и первую попавшуюся тетрадь. Слова тут же хлынули на листы. Кажется, только этого они и желали. Тиме стало легче. Домой он приходит поздно вечером. Все тело ноет, как от тяжелой физической работы. Хочется просто завалиться в постель и забыться сном. Но Тима заставляет себя снять верхнюю одежду и обувь. Когда он заканчивает разуваться, в прихожей возникает мать. — Тимофей, — говорит она с жалостью, — Мне снова звонили из школы… Что с тобой происходит, милый? Тима молчит. Он попросту не может говорить. Только смотрит на мать снизу вверх. — Знаешь, я, наверное, позвоню твоему отцу, — мать пытается изобразить строгость, но она слишком устала. — Он тоже должен принимать участие, а не только платить чертовы алименты… Потому что сама я не справляюсь. У меня не получается даже разговаривать с тобой. Тима встает и, все так же молча, проходит мимо матери. — Тимофей! — зовет она. Он не оборачивается. Сворачивает в темный дверной проем спальни Полины. Мать за ним не идет. Она закрывает лицо руками и садится у ботинок сына. Хрупкие плечи едва заметно вздрагивают под халатом. Она плачет абсолютно беззвучно. А потом вдруг слышит голос Тимы. Мать впервые слышит, как он поет. Невольно она прислушивается, замерев у стены. Молчит экран, и я бы хотел вместе с ним Просто забрать тебя себе и держать изо всех сил Но новый день, и я опять невыносим И ты уходишь, будто бы я тебя попросил.

4.

Слова спасали намного лучше травки. Тима нашел на полке небольшой блокнот в кожаном переплете, который ему дарила мать в какой-то из давних дней рождений, и стал писать в нем. Он таскал его с собой всюду. И всюду писал. На уроках, в автобусе, столовой, библиотеке, дома. Он не знал, откуда в нем бралось столько слов. Но едва пальцы нащупывали в кармане переплет блокнота, нужные слова поднимались откуда-то из темноты и требовали немедленного освобождения. Тима стал внимательнее наблюдать за окружающим миром. Прислушивался и присматривался, обличая все наблюдения в слова. А дни шли. Город стали заполнять яркие огоньки — предвестники приближения Нового года. Кажется, даже снег стал сиять как-то по-особенному. Все наполнилось ожиданием праздника. Даже Тима его почувствовал. Но Мирон никуда не делся из его головы. Ни записи, ни наблюдения, ни чувство близости Нового года — ничто не вытесняло мысли о нем из Тимы. Они стали чем-то привычным, независящим от самого Белорусских, как процесс дыхания. Боль улеглась и лишь иногда будила Тиму в редкие темные ночи. Он принимал все это, как должное. Но однажды боль вернулась с прошлой силой. Тима сидел в городской библиотеке. В голове снова было легко и ясно, потому что слова он только что записал в блокнот. Он сидел, наблюдая за прохожими в окне, когда вдруг заметил какое-то оживление у дальнего стенда. Некоторые читатели спешили туда, к другим, и что-то с ними обсуждали вполголоса. А потом Тима увидел плакат — приглашение на рождественский литературный вечер. Тима не хотел туда идти. Прекрасно знал, что Мирона там не будет. Знал, и все равно пришел. Сел ближе к сцене и невольно стал оглядываться. Видел много знакомых лиц, но его лица нигде не было. Внутри все зудело, кололо, кипело. Под ребрами начиналась буря. Из-за нее Тима не смог услышать ни одного слова от людей, выходивших на сцену. Он снова и снова смотрел в толпу. Искал. А потом понял, что твердит про себя стихотворение. То самое, из сборника, который ему дал Мирон. Стихотворение пульсировало в голове.Требовало выхода, как слова. Тима понял, что нужно делать. Так он оказался на сцене. В него впились десятки пар блестящих глаз. Повисла тишина — звенящая. Тима глубоко вдохнул и на выдохе произнес: Вдоль темно-желтых квартир На неизвестный простор… Он больше собой не управлял. Стихотворение вырывалось из него. С губ в зал летели громкие слова. Тиму бросило в пот. Все его тело охватила мелкая дрожь. И если погаснет свет, Зажжет свой фонарик боль. Тима замолк. Он был готов упасть прямо на холодный пол сцены — силы покинули его. Воздух сотрясли аплодисменты. А Тима вдруг увидел в толпе лицо. То самое. Серые внимательные глаза, изгиб бровей, улыбка на губах. Мирон смотрел на него из толпы. Но едва Тима понял это, как силуэт мелькнул меж зрителей и скрылся за дверью выхода из зала. Тима бросился со сцены.

5.

Он ясно видел его спину, затылок. Он видел Мирона. Он не мог ошибиться. Тима пробился меж рядов и выбежал из зала в просторный холл библиотеки. Пересек его и оказался на улице. Мимо проезжали машины, по тротуару спешили прохожие. Мирон растворился где-то среди этого движения. Тима всей грудью вдыхал морозный воздух, но это не помогало. Внутри горело пламя. Хотелось орать, рыдать, биться головой о бетонные стены. Хотелось вырвать из себя эту боль. Тима упал на колени. Живот пронзило острие боли. Тима согнулся пополам, до хруста сжал челюсти. Ладонью сгреб снег и сунул себе в рот. Ледяной комок прокатился по горлу и исчез в огне под ребрами. Тима закрыл глаза. Тут же возник образ Мирона Яновича. Те же серые глаза, но в реальности их больше нет. Тима больше никогда их не увидит. Они навсегда исчезнут среди новогодних огней. Вместе с болью. Полностью. Тима был готов попрощаться с Мироном. Стоя на коленях у здания библиотеки, он отпускал Мирона. Навсегда.