сердца железного радостный звон.

      Повидав предостаточно смертей невинных, объятых страхом, окончательно разбитых, я вдруг понял, что мы завязли в этой войне. Наверняка надолго. К людям относились, как к насекомым или, точнее, как к маленьким и ненужным клопикам и комарикам, которых можно прихлопнуть без всякого зазрения совести — спать ведь своим жужжанием мешают! А ведь у каждого из них была какая-то цель, что-то, о чём они мечтали мирными тягучими вечерами, проваливаясь в объятия Морфея или, быть может, имя, которое они пробовали, сладко перекатывая на языке, когда до долгожданной встречи оставалось всего ничего. Я слышал, что сказала та девушка, умирая. Она крикнула: «Коля» и, если бы мне было всё равно на эти маленькие хрупкие души, я бы наверняка посмеялся над такой забавной предсмертной фразой в кругу сослуживцев, но мне это не показалось ни смешным, ни безразличным. По крайней мере, просто потому, что я сам тоже человек. И то, как люди порой поступают с другими людьми — отвратительно. Разве есть что-то страшнее?       Я не сразу замечаю удивлённого взгляда, сверлившего мою искривлённую гримасу, а когда обращаю внимание, то уже вряд ли можно оправдаться, поэтому я старательно и искусно игнорирую чужое недоумение. К моему счастью, собеседник всё списывает на что-то иное. — И о чём ты только думаешь? — Произносит Вольф, хмыкая и качая головой, — небось, о той русской девке?       Я вздыхаю, отчаянно желая того, что он поймёт, что я не очень-то расположен к разговору, и уйдёт. Перестанет лезть в мою голову звонким голосом, перепутывая все мысли, которые и без того уже представляют из себя тугой комок, который едва ли можно разобрать. Качаю головой, намекая ему, но он остается и пытается, видимо, просверлить во мне огромную дыру, судя по тому, как долго длится молчание. — Тебе, что, жаль? Её? — Он наклоняется, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Тебя, если не замолкнешь. — Я отворачиваюсь, а в ответ слышится недовольное фырчание.       И всё-таки это ужасно несправедливо. Несправедливо и больно, что ещё совсем ребята захлёбываются слезами, становятся ненужными и пугаются, когда к ним прикасаются. Я отправляюсь наружу, на улицу, желая согнать все эти душные чувства. Отчасти, потому что сейчас вряд ли что-то могу с этим поделать самостоятельно, а любование пейзажами иногда и вправду помогает.

***

      День то разгуливался, то слегка холодало. Немного и едва заметно, но эти невидимые следы времени можно было углядеть во многом, если достаточно часто наблюдать: огненные, прямо как лисьи, осенние хвосты потихоньку сметали жгучее летнее солнце с неба, спуская его ниже и заполоняя всё возле него тяжёлыми облаками, видимо, в последний раз за год разносящими повсюду запах опавших листьев, мокрой травы и цветущих ягод. В этом каждый смотрящий мог увидеть своё, впитывая нежность и могущественность природы — даже где-то далеко от родного местечка она оставалась не менее величественной. Мог почувствовать звуки и запахи, растворяясь в сновидениях уходящего лета, запускающего свои горящие пальцы в волосы. Вспоминать о собственном детстве и… К сожалению, вновь возвращаться к мыслям, от которых хотел бы избавиться. Я сомневаюсь, что война сохранит мальчишку, оставит его хотя бы живым, но почему-то продолжаю в это верить. Сначала это пугает, потом становится привычным. Наверное, это просто жалость.

***

      Мы долго шли по высохшей земле, на месте которой когда-то был ручей. Было даже видно трещины, прикрытые пахнущей травой и обломленными ветками. Словно кто-то ударил по грунту маленьким молоточком, прогнав из своих рыхлых укрытий подземных обитателей, а потом, наскоро заметая следы, скрыл злодеяния зелёным пластом. Внезапно кого-то с жутким звуком отшвырнуло на камень, а оставшееся в моей памяти — всё, что только получилось выдавить из укромных местечек под черепом — помню только обрывками, как в кино. Смешавшиеся крики, осколки от гранат, выстрелы, ярко-рубиновая земля и одежда, появившиеся неизвестно откуда русские, которых — то ли из-за моих закрытых глаз, то ли они действительно прятались — получалось только слышать. Когда я удостоверился в том, что они ушли, только тогда, оперевшись на локти, осмотрелся. Ветки перестали хрустеть под чужими ногами, стихли рычащие голоса. Вокруг не было никого живого, да и я, наверное, был полумёртв.       Использовав собственную одежду, — просто-напросто изорвав её — кое-как получилось перетянуть раны, но только самые серьёзные, потому что сил на другие не хватило. Ближе к ночи я всё-таки дополз до нужного места, по пути каждые пять минут уговаривая себя сдвинуться ещё хоть немножко, что всё, вроде как, наладится. Оказалось, из своей дивизии выжил только я.