Стукачка!

Август 1965-го года. Воспоминание первое.       Лесная трава всегда имела особый привкус. Специфическая горечь от листьев сбивала с толку рецепторы, впиваясь в самое нёбо; кислый сок упругих цветочных стеблей въедался в язык; ничтожно мелкие лепесточки мать-и-мачехи не имели вкуса и постоянно застревали между зубов.       — Давай еще, Нелли! — зазвучал певучий голос сестры. — Давай еще!       Девочка, крайне невысокая и болезненно бледная, скакала перед сестрой, хватая ту за руку. На ее голове каким-то чудом удерживался незатейливый венок из клевера. Старшая сестра откинула в сторону цветок мать-и-мачехи, переведя на девочку теплый взгляд.       — Сестренка, ну пожалуйста! Давай еще это сделаем! — В тускло-небесных глазах мелькал хрупкий огонек. — Ну давай!       Золотоволосая малышка зазвенела сверкающими сережками на ушках, прыгая на месте. Ее нежно-персикового платья едва касался утренний южный ветер.       — Ангелок, лягушки уже все разбежались, — спокойным тоном объяснила старшая сестра. — Мы не сможем их больше найти.       — Так давай поищем их, Нелли! — воскликнула девочка, еще сильнее запрыгав. Она звонко смеялась, на щеках горел нежный румянец. — Давай их найдем!       — Милая… уже рассвет, — сказала Шанель, прикрывая глаза ладонью от первых солнечных лучей. — Все лягушки уплыли в Подводное царство.       — Не-е-ет! — Девочка замотала головой. — Они еще тут! Они не успели уплыть!       Малышка, хоть и не верила словам сестры, хотела заплакать. Она уже начинала хлюпать своим крошечным носиком и превращать хрупкое фарфоровое личико в печально-угрюмую гримасу.       — Не плачь, только не плачь… — торопливо заговорила Нелли. — Наверное, одна лягушка все-таки осталась здесь, чтобы посмотреть на рассвет. Сейчас-то мы ее и отыщем, хорошо?       Девочка размашисто вытерла свой носик, отчего тот порозовел, и удовлетворенно покачала головой. Поиск еще одной лягушки ей понравился. Старшая сестренка засучила рукава медно-красного платьица и принялась копаться в рогозе. Они, длиннющие болотные проказники, лезли в лицо, точно пытались выколоть глаза. Озеро на окраине леса граничило с болотом, которое было забито разнообразной живностью. Вскоре сестры таки сумели выследить одну огромную темно-бордовую жабу, коих пока не видели в таких окрестностях.       — Это же не лягушка… — тихим голосом сказала маленькая девочка, возмущенно посмотрев на Шанель.       — Это жаба, — сказала сестра. Глаза ее сузились. — Огромная злая жаба…       — А почему она злая? — поинтересовалась девочка.       — Все потому, что это коварная и алчная правительница Болотного королевства. Она может съесть кого угодно.       — Даже тебя?!       — Даже меня… — После этих слов малышка со всей силы, что у нее была, обняла Нелли. Девочку охватил мандраж.       — Давай ее тоже раздуем! — предложила та. — Только не будем ее потом отпускать: пусть помучается.       Шанель промолчала. Девочка была способна силой мысли воздействовать на окружающую среду и ее обитателей. Сестры бережно раздвинули камыши и направили свой взор на жабу. Амфибия держалась близко к девочкам, прямо перед их носом.       Шанель сконцентрировалась на своем дыхании и сердцебиении. Замедлить первое, сократить второе. Теперь мысли. Очистить разум, сосредоточиться на объекте и мысленно представить то, каким ты хочешь его сделать. Еще сильнее сощурив раскосые глазки, девочка сфокусировала взгляд на жутко противной рептилии.       «Раз…» — жаба обездвижена, ее черные глаза задергались в пугливом тоне.       «…два…» — животное с неожиданно высокой скоростью начинает раздуваться.       «…три» — ее кожа растягивается, появляются прорези будто от мнимого ножа, кровь пробирается через мутные глазные яблоки, сама жаба вздымает вверх.       Раздается ужасающий лопающийся звук. Лучи солнца окрашиваются в алый цвет. Болото, озеро, растения… пальцы, волосы, губы… небосвод, солнце, облака… они все кроваво-алые.       Нечеловеческий страх девочка увидела в красной воде. Глаза сестры померкли, застыли на одном месте, впали в беспробудный сон. Голова машинально поворачивается в ее сторону. Персик с платья сошел, превратившись в бордовую смесь грязно-оранжевых и ядовито-красных ягод. Младшая сестра пронзительно закричала, но старшая успела оглушить себя еще до этого.       Онемелыми, окровавленными пальцами Шанель дотронулась до волос. Пряди прилипали друг к другу. Густая бордовая кровь стекала по отдельным волоскам, попадая на оголенную шею и в углубления ключиц.       Раздается голос взрослого мужчины.

* * *

Октябрь 1966 года. Воспоминание второе.       Малышка Маккензи любила арочное зеркало, стоящее в прихожей. Серебристые ответвленные узоры служили роскошной рамкой для него, а венецианский стиль проглядывался через абсолютно прозрачное хрустальное покрытие.       — Нелли… могу я тебя спросить кое о чем? — прозвучал голос сестры. Маккензи глядела на себя в зеркале, пока Шанель заплетала ей косу.       — Конечно, — мягко улыбнулась девочка.       — Я красивая?       Шанель удивленно вскинула брови, бросив на сестру резкий, невыносимо острый взгляд через зеркало.       — Да, Маккензи. Ты очень красивая, — менее оживленным тоном ответила сестра.       Внешность Маккензи была своеобразной. Светло-золотистые волосы отливали пока что грязной платиной, голубые глаза — холодные, стеклянные шары, лицо бездушное, мертвое, покрытое страшной бледностью и серебряной паутинкой.       — Мама говорит, что я вырасту другой. — Она отвела взгляд от зеркала, схватившись за длинные рукава платья. — Не такой, как ты.       — А разве это плохо? — спросила Шанель. Коса заплеталась все туже и туже с каждой новой прядью. — Все друг от друга отличаются — это нормально.       — Но я не хочу отличаться! — воскликнула девочка, отцепившись от платья. — Я хочу быть как ты!       — Милая, ты не можешь быть такой, как я. Ты должна быть собой.       Девочка всхлипнула. Шанель торопливо заговорила:       — Тебя любят родители, тебя люблю я… Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю! Больше всего на свете! — Шанель, наконец, отцепилась от неряшливо заплетенной косы и выставилась перед сестрой, сев на корточки.       — Больше, чем маму?       — Намного больше, — совершенно другим, чистым и до боли искренним ответила сестра.       — Я тоже тебя люблю, — призналась девочка и поглядела себе под ноги. — Очень-очень сильно. Даже больше, чем маму… Она плохая.       — Плохая? — с неловкой усмешкой произнесла девочка, пытаясь уловить взгляд сестры. — И почему же?       — Она обижает эльфов, — сообщила Маккензи надломленным, глухим голосом. — И ругает папочку… и тебя тоже… Мама к тебе плохо относится.       — Тебе показалось, — натянуто улыбнулась Шанель, приглаживая помятую ткань сестринского платья. — Мама, на самом деле, очень хорошая.       — Нет! Мама плохая! — крикнула Маккензи во весь голос, отчего глаза начали влажно поблескивать. — Она заставляет меня много учиться!       — Это для твоего же блага, ангел, — сказала сестра и поправила выскользнувшую прядь. — Она в свое время тоже много училась, чтобы потом стать приличной и начитанной.       — А вот ты иногда пропускаешь уроки, — заметила девочка, убирая с лица соленые крупинки. — И потом мама на тебя очень сильно кричит…       — Бывает, — прискорбно улыбнулась Шанель. — Нужно отвечать за свои проступки.       — Даже тогда, когда ты не виноват? — неожиданно спросила Маккензи, поджав бледные губы.       — Тогда нужно добиться справедливости, — со всей серьезностью в голосе ответила она. — Нельзя стоять, сложа руки, и наблюдать за тем, как виновный остался безнаказанным.       — А почему... — Девочка влажно шмыгнула носом. — А почему тогда мама унижает эльфов, когда они не виноваты? Однажды она подожгла шторы в спальне... а потом... мама накричала на Трипси из-за этого и...       — Что? — Вдруг выражение лица резко помрачнело, овладело скверным интересом. — Что мама сделала? — Глаза заново попытались уловить метящийся из стороны в сторону взгляд Маккензи.       — Она заставила ее, — девочка пискнула словно мышь, которой срезали хвост, — тушить огонь своими руками… своим телом.       Маккензи заплакала, закрыв ладонями болезненно-серое лицо. У Шанель спёрло дыхание. Малышка задыхалась, затем восстанавливала дыхание, глотая при этом слезы и тяжелый металлический воздух. Когда девочка услышала чей-то голос с улицы, она ринулась к старшей сестре, обняв ту за пояс.       — Ты своими глазами видела, как Трипси это… делала? — через силу спросила Шанель, пытаясь держать ровный тон голоса.       Маккензи медленно покачала головой, уткнувшись в ткань платья сестры. Шанель развернула ее, сев на стул, и усадила девочку на колени. Младшая сестренка засыпала на груди, сжимая и разжимая пальцы на правом плече Шанель, и тихо сопела.       Ее легкое тело, такое хрупкое и совершенно обездвиженное, перышком лежало на сестре, которая совсем не ощущала ее веса. Худощавые, костлявые ручки каждый раз вздрагивали, когда слышали осенний лай ветра за окном. Порывы ветра расшатывали огромную усадьбу, дробили под ней землю, застывали на пару секунд, а потом заново выбивали из беркширской земли дурь, посеянную когда-то жившими здесь магами.       Неизвестно, сколько времени прошло с того дня. Октябрь выдался противно-муторным, тяжелым, эмоциональным и безотрадным месяцем.       Зеркало, в которое смотрели сестры каждый день, мрачнело, заливаясь серой туманностью. Венецианские позолоченные узоры тускнели, превращаясь в червонно-серебряные, металлические завитки, а огромная рамка ручной работы и вовсе свалилась на шестые сутки после того разговора.       Проклятое зеркало. Оно показывает тебе совсем другого человека. Если раньше казалось, что у тебя светло-зеленые симпатичные глазки, то теперь ты видишь в них только зловонную болотную тину с крапинками цвета камыша, окропленные затухшей венозной кровью в уголках. Границы между губами и кремово-бежевой кожей становились не такими плавными. Они облились адским, пунцовым цветом; в то же время, они не вызывали восхищения и зависти, а были загнившими, перманентно мерцающими матовыми звездочками, которые как будто специально налепили на правильное привлекательное лицо, чтобы сделать его менее красивым.       Правдивое зеркало. Оно молвило истину через отражение. Показывало тебя в том свете, о котором не знали окружающие. Скручивало, переворачивало, ловило гадкую ложь, истребляя ее. Душило, искалечивало, прибивало ее к столбу и сжигало, словно ведьму на инквизиции.       Вскоре зеркало было разбито. Буквально в последний день октября Шанель разбила подаренную матерью статуэтку, кинув ее в зеркало. Фарфоровый ангел, гласящий «Не причини боль ближним своим», потерял свои порхающие крылья, которые вместе с осколками упали на пол; тело развалилось на две несимметричные части, завалявшись где-нибудь среди разбитого хлама.       Мать не узнала о том, что это сделала Шанель. Всю вину возложил на себя старый домовик, служивший Джексонам не один десяток лет. Он видел юную девочку, совсем еще неокрепшую, в приступе ярости, которая читала то лицемерное послание, посланное матерью из Франции.       Она втайне унижала «ужаснейших ошибок природы», эльфов. Писала письма своей матери-старухе, вейле, о том, что Клод, ее муж, занят «грязнокровными» делами, всеми силами борясь за права магглорожденных и полукровок.       «Любовь» к матери у Шанель была дикой и своеобразной. Она часто ее не слушалась, убегала в сад, назло копаясь в грязи, лишь бы не идти на уроки и вместо этого получить снисходительный выговор; не один раз отказывалась от приема пищи, чтобы ее выгнали из дома на несколько часов, и тогда уже можно было сходить на запретное озеро-болото, на котором когда-то давно их нашел отец. Полностью в жабьей крови.       Маккензи тогда кричала не своим голосом, рыдая навзрыд, а Шанель, словно окутанная мнимым сном, разучилась говорить и слышать. Несколько дней сестры не могли спокойно есть, не думая о крови в запеченном мясе, или о бордово-красном морсе, напоминающим… Шанель была способна отгонять от себя эти мысли, в отличие от Маккензи, которую навсегда поглотил невыносимый страх перед кровью.       Малышка никогда не забудет то, что сделала однажды мать. Она, знающая о фобии дочери, надела на нее ярко-алое платье, когда те отправились на прием к семье Блэк. Неописуемая красота выдавала голубоглазую Джексон, однако чего она стоила?

* * *

31 октября 1972 года. Библиотека Хогвартса. Второй курс.       Даже сейчас, рассевшись перед не затыкающимся Сириусом Блэком, она, вся бледно-розовая, в панически-скрываемом страхе отводила взгляд от его красного галстука.       — Видела бы ты лица этих остолопов… — зажмурился Сириус, имитируя физиономии тех, о ком говорил. — Выходят они такие из коридора… в Вестибюле все уже собрались… и мы начинаем хохотать! — Гриффиндорец хлопнул себя по колену. Он откинулся на спинку стула и зыкнул на Шанель: — Помнишь, Джексон, наш первый день? Помнишь, как Мальсибер в панике подбежал к директору и заревел?       Шанель сидела в кресле. В отличие от остальных, она единственная читала книгу, находясь в библиотеке. Маккензи и Сириус сидели за читательским столом, не умолкая ни на секунду.       — Помню, — сказала Шанель, поболтав ногой в воздухе.       — Да… а помнишь, как этот громадина Булстроуд пожаловался на нас, что это мы устроили «конфетный дождь»? И тебя он тоже обвинил. Помнишь?       Несмотря на то, что Блэк говорил своим привычным голосом, который не переступал порог громкости, складывалось ощущение, что гриффиндорец просто бросает в тебя словесные булыжники, а ты не успеваешь их ловить. Она сощурилась и постаралась не отвлекаться от материала учебника. Сириус так выжидающе смотрел на нее, что это можно было заметить даже боковым зрением.       — Да, помню, — совсем другим тоном ответила подруга. Неприятные воспоминания нахлынули на нее.       — Вот же змеиный… негодяй. — Сириус сдерживал себя, чтобы как можно порядочнее отзываться в компании юной леди. — Без обид, — сказал он, повернувшись к Маккензи.       На груди изумрудным знаменем сверкал серебристо-зеленый галстук факультета Слизерин. Он был настолько идеально, но туго затянут, что, казалось, вот-вот придушит младшую Джексон.       — А что было потом? — с восхищением потребовала продолжения Маккензи, облокотившись на стол. Мать запрещала так делать.       Сириус ослепительно улыбнулся. Он смущенно, будто удерживая тишину, опустил светло-серые глаза вниз, постучав подушечками пальцев по столу, как бы задавая ритм.       — А потом я и еще пару ребят отрабатывали наказание, — пожал плечами мальчик, криво улыбнувшись. — И Джексон с нами была, так ведь?       Когда Сириус называл ее имя, все произвольно поворачивались в ее сторону, и как только гриффиндорец терял к ней интерес, все сразу же повторяли за ним.       — Мы, короче говоря, очищали слизеринское подземелье от конфетных «осадков», — сказал Сириус, после чего Маккензи широко улыбнулась и посмеялась. — Твоя сестрица умудрилась пронести волшебную палочку, чтобы все там быстренько убрать. Вот это был для меня шок! — Сириус положил ладонь на грудь. — Чтобы Джексон… нарушала школьные правила… Никакие-то там! А школьные!       Шанель, словно невзначай, громко прокашлялась. Ей еще никогда не было так трудно сконцентрироваться на словах в книге.       Даже здесь, в библиотеке, пахло праздничным ужином. Сегодня намечался прекрасный вечер, посвященный Хэллоуину, который Шанель обязана была провести в компании слизеринской «свиты». Как же они все бесили: гадюка-Булстроуд, его сестра Виолетта, которая действительно оказалась просто «убогой коровой», Эйвери, Эван Розье, Мальсибер, кто-то там еще и, конечно же, Патрик Паркинсон, который, казалось, единственный не доводил Шанель до чертиков.       И теперь, когда Маккензи и Регулус Блэк оказались в Слизерине, обстановка стала еще скуднее. Регулус, честно говоря, никаким боком Шанель не касался, даже заговорить иногда с ней не мог, поэтому его присутствие не доставляло явных проблем. А вот с Маккензи дела обстояли по-другому.       Почему-то Шанель никогда не видела в ней живого человека. Сколько себя она помнит, ни разу Маккензи так задорно не смеялась, выслушивая рассказы Сириуса о том, как он вместе со своими Мародерами гуляет по потайным ходам под школой, как каждую ночь их настигает какая-нибудь опасность вроде Филча или его сумасшедшей кошки, как им всегда удается выйти оттуда «почти» невредимыми.       Никогда еще Кензи не сияла от поистине детского счастья. Ей нравилось в Хогвартсе. Это тебе не сидеть в четырех стенах в усадьбе и смотреть в потолок, дожидаясь уроков по французскому.       Никогда еще Маккензи не казалась сестре такой красивой. Ровнейшие, прямые волосы жидкой платиной, иногда отдающей белым золотом, свисали с острых плечиков, сжимаемых угольной мантией. Ее глаза, словно два василька, никогда еще не были настолько синими. Когда угрюмые серо-голубые глазки превратились в два морских сапфира? И Шанель нисколько не преувеличивала: Маккензи, легкомысленная сестренка, которая боится глупой крови, была настоящим неземным ангелом. И личико такое светлое, оживленное…       «Рано или поздно это все равно бы случилось» — прозвучало в голове.       И да, это случилось. Гены вейлы, переданные от материнской матери (сестры Джексон не называли эту чокнутую вейлу «бабушкой») начали проявляться.       — Мерлиновы панталоны, ты что тут делаешь, Сириус?! — Ремус нежданным гостем объявился в библиотеке, только краем глаза заметив друга. — Пойдем скорее, там Питер с Джеймсом ждут! — расторопно говорил гриффиндорец, складывая прочтенные книги по полкам.       — Не видишь, что мы здесь ведем «светские беседы»? — деловито произнес Сириус и, как следует в приличном обществе, изящно указал рукой в сторону своей собеседницы. Сириус отвернулся, направив свой взор обратно на Маккензи, а затем, будто какая-то очень важная мысль дошла до его сознания, обратился к Ремусу: — А зачем? Я очень вам нужен?       Ремус, не сдвинувшись с места, будто знал, что Сириус еще чего-нибудь скажет, твердым взором уперся в его глаза, тем самым ведя серьезный ментальный разговор.       — Мне пора. Еще увидимся, малышка Джексон! — наконец-то попрощался Сириус с Маккензи. — Пока, Стукачка, — добавил Сириус, косо улыбнувшись.       Перед тем, как уйти, Сириус быстро обвел вокруг пальца прядь волос Шанель и дернул за нее, буквально оказавшись в одном шаге от ее кресла. Ему нравилось, что девочка постригла свои волосы, и сейчас горько-шоколадные кудри едва касались ее плеч. С ними она выглядела чуточку симпатичнее.       Мотив выходки Сириуса, вероятно, был примитивен: Шанель издала облегчающий вздох, когда Сириус собрался отчаливать из библиотеки. Девочка, почувствовав мгновенный прилив крови к месту, где зародилась жутко тянущая боль, резко повернулась, но не успела ударить его по руке, как мальчик торопливо отскочил. Ухмыльнувшись и убрав с лица скудоумную физиономию, Сириус еще раз подарил Маккензи неравнодушный взгляд и ушел прочь.

* * *

      — Нелли, дорогая, это твоя сестра.       Шанель было два с половиной года, когда она впервые увидела Маккензи. Девочка родилась и провела первый год своей жизни во Франции.       Она заглянула в люльку, в которой лежал годовалый ребенок. Он был с какой-то непонятной бело-голубой кожей, невзрачным, с водянисто-прозрачными полуоткрытыми глазами и малиновым оттенком на губах-уточках. Это был необычный ребенок.       Шанель не смогла полюбить Маккензи с первого взгляда. Чем-то очень нехорошим и словно чужим отдавало от этого ребенка.       — Посмотри на меня, — голос… такой сильный и глубокий, с убедительными женственными нотами.       В спальне пахло розами, цитрусами и кипарисом. Они сочетались друг с другом. «Даже самые не сочетаемые способны ужиться между собой».       — Тебе нравится? — не вопрос. Сестра прекрасно понимала сама, что выглядит потрясающе, несмотря на любой ответ старшей.       Шанель молча кивнула головой, пройдясь оценивающим взглядом по платью сестры. Глаза у нее были не по-человечески дикими.       — Я сама его выбирала.       Райское платье. Маккензи была в нем ангелом, что посетил человеческие земли. Подол платья был обсыпан ледяной стружкой, туфельки без каблука слеплены из дождевых облаков, хрупкие ручки обтянуты серебристыми нитями. Платиновые волосы ложились на закрытую небесной тканью спину, а вокруг головы обмотан светло-голубой бант со сверкающими камушками. Шею украшала скромная беленькая цепочка с тонким плетением из серебра.       В сознании никогда еще не было подобных мыслей. Никогда в жизни. Это больше всего пугало.       «Ровно год. Точнее… девять месяцев. Девять месяцев я не говорила с сестрой. Как она могла так измениться? Превратиться из мертвой, но очаровательной куколки в настоящего, свалившегося с небес… ангела?».       Шанель скудно сглотнула. Она отвернулась от сестры и вдруг почувствовала себя так странно, как никогда не чувствовала. Ей не нравилось, что сестра так быстро похорошела, на ее фоне Шанель казалась куда невзрачнее. Девочке стало стыдно за свои мысли, и она подошла к двери, чтобы Маккензи не разглядела зависть в ее глазах. Нужно было собираться. Время подходило к пяти часам.

* * *

      Нельзя было по пальцам посчитать, сколько раз Мародеры упоминали фамилии тех слизеринцев. Словно неугомонные, они болтали и болтали, болтали и болтали, не пытаясь остановить поток своей речи.       — А я ведь поначалу не верила! — воскликнула Мэри Макдональд, улыбаясь до самых ушей. — Какие вы молодцы.       — Мы знаем, — бросил Джеймс, слишком часто взъерошивая густые волосы, чтобы те сильнее вздымали вверх.       — Не стоит благодарностей, — тем же начитанно важным тоном говорил Сириус, покрутив вилку между пальцами. — Хотите послушать еще раз эту историю?       — Хотим! — завопили гриффиндорцы почти синхронно.       — Давай, Джимми. Тебе слово.       Джеймс больно ущипнул Сириуса за бок, фыркнув, и набрал в легкие много-много воздуха, чтобы хватило на его красноречивый рассказ. Ремус Люпин, узнавший это поведение, обреченно вздохнул. «Мерлин… Мерлин, я не выдержу!». Питер Петтигрю, сидевший напротив Джеймса, стиснул неестественно бежевые зубы. Историю про то, как он нарушил покой хогвартского коридора, тем самым разбудив бешеную кошку Филча, Питер заново слушать не собирался…       — Ну давай же! Не томи, Поттер! — нетерпеливо воскликнула Марлин Маккинон, выжидающе потопав ногами. — Рассказывай!       Джеймс самодовольно улыбнулся и покосился на Лили Эванс, смотревшую на свою тарелку с тыквенным пирогом. Ему уж очень хотелось убедиться в том, что сокурсница его слушает.       Пошарив в кармане мантии, Джеймс нашел покусанный наполовину тарелкой-кусачкой карандаш и кинул его в Лили, попав по ее виску.       — Эванс! Не хочешь послушать историю о том, как мы с Мародерами спасли вас от злых слизеринцев? — Поттер переждал томящую паузу.       Девочка, глаза которой вспыхнули суровым зеленым пламенем, кинула нелепый карандашик обратно в Джеймса.       — Хм, как хочешь… — усмехнулся он, закатив глаза. — Так вот… несмотря на то, что Хвост нам всю малину испортил своей рукож… своей нелепостью действий. — Сириус прыснул, а Ремус, хоть и красный от стыда, широко улыбнулся. Питер виновато сглотнул. — Мы с ребятами все-таки сумели защитить наш Гриффиндор… — Джеймс положил руку на сердце и гордо вскинул голову, — от злых змей, которые пытались напасть на нашу территорию!       Какая-то девчушка с ведьминской шляпой на голове громко охнула, испуганно сомкнув ладони.       — Да, Эмили… Это было очень опасно, — сказал Джеймс, перекинув взгляд на гриффиндорку. — Но не переживай! У них все равно ничего бы не вышло, ведь у вас есть мы — Мародеры, которые спасут ваши тушки в любой момент!       Джеймс явно хотел вывести Лили из себя, с трепетом обращаясь к остальным девчонкам, в том числе и к темноволосой Эмили. Но, конечно же, мальчик глубоко ошибался, полагая, что в Лили можно вызвать ревность.       — Так вот, — протянул Джеймс. — Мы, знающие всю конструкцию навозных бомб, которые каким-то образом были сотворены слизеринцами… — Джеймс убавил тон, примкнув к поверхности стола, и начал громко шептать: — Наверняка взяли из своего же подземелья.       Многие засмеялись, широко улыбнувшись. Даже расстроенный Питер добродушно захихикал.       — Находим мы эти бомбы…       — И что же было дальше, Поттер?       Этот голос. До ужаса свистящий, как будто в глотке застрял свисток.       — Расскажи и нам эту историю, — второй голос, только более низкий.       Обернувшись, Джеймс увидел Эвана Розье, который, расставив ноги в разные стороны, сидел на скамье вместе со своими дружками-дубинами и внимательно присматривался к гриффиндорцу. Джеймс, явно не подозревая о том, что сзади сидит Розье, впал в кратковременное смятение, однако держался очень смело: глаза в страхе не разбежались, голос не задрожал, кожа не побледнела. Покосившись чуть налево, Джеймс заметил Патрика Паркинсона, которому принадлежал второй голос. Слизеринец ухмылялся.       Страшное было зрелище, хоть и слегка смехотворное.       Сириус, услышав явный намек на очередную стычку, тоже повернулся и начал давить слизеринцев острым взглядом.       — Прошу прощения? — промолвил Джеймс бесстрашным голосом. — Хотите услышать про свой же позор? Ну, я не против, главное…       — Распускать лживые истории про то, как вы, детишки, спасли мир своим отчаянным героизмом — уж совсем не по-гриффиндорски, — размеренно, чтобы мальчики переварили информацию, говорил Паркинсон.       — Лживые?! Сейчас я тебе покажу… — слишком громко вскрикнул Сириус и готовился там же наброситься на слизеринца, но Ремус, слава Мерлину, потянул его обратно за рукав.       — Не кипятись, чайничек, — усмехнулся Паркинсон. Несмотря на лицо, лишенное резких черт, взгляд мальчика были пугающе жестким. — А то сейчас лопнешь.       В следующее мгновение Патрика ткнули вбок. Это была Шанель. Она что-то тихо ему сказала, на что слизеринец лишь широко улыбнулся. Патрик отвернулся от гриффиндорцев, не отрывая от девочки взгляда, и Сириус, внимательно за ними следивший, уже не смог разглядеть, что они начали делать.       Вдруг Сириус стал мрачнее тучи. Что такого она сказала Патрику?       — Нехорошо на чужой славе проставляться, приятель… — заново заговорил Розье и переглянулся с ухмыляющимся Эйвери.       Казалось, Джеймс хотел что-то, да сказать, однако проникновенный, глубокий голос заполонил Большой зал, отчего каждый присутствующий отбросил посторонние мысли и прислушался к директору школы Хогвартс — Альбусу Дамблдору.

* * *

      Питер Петтигрю, затаив дыхание, стоял на шухере, пока Мародеры копались в мелких мешочках. Ремус совсем неизящно расселся на скамейке, поджав ногу, и следил за друзьями, которые готовы были в любую секунду послать к черту эти мешки, ведь ничего в них полезного не находили.       — Эй, — шикнул Ремус, повернувшись к Питеру. — Есть кто?       — Пока нет, — осторожно буркнул он, еще раз посмотрев за дверь. — Поторапливайтесь!       — Сохатый, извини за выражение, но где, мать его, порох???       — Сириус! — строгим отцовским тоном произнес Люпин. — Тебе не стыдно?!       — Годрикова борода… — разочарованно сказал Сириус, мотая перед глазами пустой мешок. — Нет тут ничего! Совсем! — добавил он, заметив гнетущий взгляд Сириус.       — А в этом? В этом вы искали? — спросил Ремус, доставая из-под скамьи еще один маленький непрозрачный пакет.       — Быстрее!!! — завизжал Питер, затопав ногами. — Уже все скоро будут собираться в зале!       — Ремус, мальчик мой, дай я тебя расцелую! — На этих словах Сириус пытался, как Ремусу показалось, — до смерти его зачмокать, однако он, выхватив последнюю надежду на удачный вечер, обратно вернулся на пол, на котором сидел пять секунд назад.       Там, конечно же, не оказалось пороха, который был так необходим Мародерам. Однако, тщательно порыскав в пакете, Сириус нашел на донышке сгустки черного, очень рыхлого, точно весенняя земля, порошка. Сириус было обрадовался, но не тут-то было — Ремус сказал, что это обыкновенное магическое слабительное, смешанное с рвотным средством.       — Вот досада… — сказал Сириус. — И что с этим делать?       — Не волнуйся, Бродяга, — многообещающим тоном промолвил Джеймс, и на его лице появилась говорящая за него ухмылка. — Применение мы этому точно найдем…       Приятели переглянулись между собой и затем кинули на Ремуса лукавый взгляд, который мог понять только истинный Мародер.

* * *

      — Салазар, — лениво протянул Патрик Паркинсон, — посмотри на это чудище из Запретного леса, — сказал он, не отрывая взгляда от только что вошедшей в зал Виолетты Булстроуд. — К счастью, такой ты никогда не станешь, — усмехнулся он, кинув взгляд на собеседницу. — У тебя с едой нейтральные отношения.       Шанель пропустила это мимо ушей, лениво запрокидывая голову и рассматривая потолок, украшенный золотисто-оранжевыми миниатюрными тыквами. Сколько бы времени не прошло, Патрик не изменится: про каждого нужно что-нибудь, да сказать.       — Эй, Вени, проследи за нашей едой, чтобы она не пропала со столов! — крикнул Патрик Вениамину Булстроуду, отчего тот безмолвно проглотил разом здоровенный кусок пирога с голубикой и мармеладными двигающимися червями внутри.       Паркинсон — это единственный, пожалуй, слизеринец, который способен всячески усмехаться над людьми, но не портить с ними отношения.       — Еще раз заикнешься про вес Виолетты — я тебя прикончу, — промолвила Шанель, невозмутимо поглядывая на основной стол, за которым сидела большая часть слизеринцев.       Говорила Шанель это, конечно же, с привычным строгим тоном, но уж точно не предупреждающим. Она любила своего друга, но терпеть не могла его некоторые повадки.       — Неужели ты заговорила, — с мягкой, нежной ухмылкой сказал Паркинсон, сощурив темно-зеленые глаза. — Я думал, ты навсегда обречена на немоту.       Шанель взялась за стакан с тыквенным соком и натянуто улыбнулась, броско посмотрев на слизеринца:       — Ступай лучше к своим гадюкам, Паркинсон, — вежливо попросила Шанель.       Иоланда Гринграсс, исподлобья наблюдавшая за слизеринцами, насмешливо улыбалась и бултыхала в своем стакане пунш.       — Кузина, дорогая моя, будь вежливее с ним, — ровным, независимым тоном говорила она, пытаясь подавить свою ухмылку. — Ты же не хочешь проблем с опасными второкурсниками из Слизерина? — Из ее уст это звучало вдвойне смешнее.       — Конечно же нет, — сразу же ответила Шанель, приняв точно такое же беззаботное и одновременно ядовитое выражение лица. Кузины стали словно две капли воды. Губы растянулись в презрительной улыбке. — Я буду осторожнее в следующий раз с выражениями.       В это мгновенье веселая улыбочка сползла с Паркинсона, однако быстро вернулась на место, когда Шанель позвала его на танец.

* * *

      Мародеры жадно поглядывали на стол Слизерина. Пожалуй, кроме Сириуса. Его внимание было приковано к танцплощадке, на которой сейчас танцевали какой-то быстрый танец… может, вальс… возможно, какую-нибудь румбу или ча-ча-ча… Сириус не разбирался в этих глупых видах танцев. «Однако этот петух Паркинсон явно выучивал годами такие движения!».       — Ради Мерлина, перестань! — Шанель не смогла устоять и посмеялась, залившись алой краской на щеках. — Я не успеваю за тобой!       — Давай, Джексон, бодрее и проворнее! Бодрее и проворнее! — говорил Паркинсон, придерживая ту за руку.       — Пожалей мои ноги, — умоляла Джексон, не переставая заразительно смеяться. — Я не вытерплю этого еще раз! И никогда больше не пойду танцевать с тобой! — закричала она, пытаясь не отставать от ритма и перебивая бодрую музыку. — Никогда!       — Посмотрим-посмотрим. Ставлю двадцать галлеонов, что ты будешь умолять меня в следующем году, чтобы мы еще раз потанцевали!       Питер заснул на столе, вскинув мордашку кверху, а Джеймс рисовал ему усы на лбу жидким шоколадом. Ремус, как всегда, тихо его отчитывал. Сириус откровенно пялился на слизеринский стол. Пока все уже успели забыть о грядущем розыгрыше над Слизерином, Сириус верно охранял взглядом их территорию.       Мимо гриффиндорского стола пролетела очаровательная девочка с белокурыми волосами и таким же белым платьем. Ее туфельки звонко касались каменного пола, издавая приятный для ушей звук, а красивый бант сбоку чудесным образом отображал изящность в каждом ее действии и слове.       — Привет, Маккензи, — заставив себя улыбнуться, поздоровался Сириус. — Разве тебе не пора идти в подземелья? У вас же комендантский час.       — Привет. По-моему, у вас тоже.       — Ну, да… — Сириус криво улыбнулся, виновато почесав макушку. — Мы просто не следуем правилам. Я же тебе говорил.       — Ясно, — бросила Маккензи. — Ладно, не скучай, — она быстро махнула рукой и направилась к слизеринскому столу, но вдруг заново услышала Сириуса.       — Постой! — произнес Сириус, встав с места и кинув на девочку красноречивый взгляд. Этому он научился у отца. — Мне надо в кое-чем тебе признаться.       — И в чем же?       …В зале было жутко душно. Музыка звучала все более тихо.       — Если бы ты видела, как я двигался на первом уроке, то не переживала бы так, — улыбчиво говорил Паркинсон, держа в руках стакан тыквенной газировки. Сегодня практически все было из тыквы.       — Я? Переживаю? — спросила девочка. Она вдруг хмыкнула: — В высших благородных кругах не свойственно танцевать подобное. Поэтому твоя самба — полная ерунда.       Патрик закатил глаза, а взгляд Шанель замер на приближающейся фигуре.       — …Это он тебе так сказал? — допрашивала Шанель.       — Да! — закатила глаза Маккензи. — Они что-то подсунули в эту еду! — Девочка указала на стол Слизерина рукой. — Хотели устроить розыгрыш, или что-то типа того. Я не помню...       — Иди спать, Маккензи, — строгим тоном приказала Шанель, посмотрев на сестру. — У тебя комендантский час.       — Ты опять мне указываешь, что делать?! — возмутилась она. — Нам же не по пять лет!       — Пока ты в Хогвартсе, я как старшая сестра буду отвечать за тебя. Так что иди в спальню, — сказала Шанель. — Дальше я сама разберусь.       Маккензи цокнула языком и пошла прочь, одарив сестру ненавидящим взглядом. Шанель, будто этого не заметив, быстрым шагом направилась к столу факультета. Вениамин, что попытался разом сунуть себе в рот «ведьминскую внучку», пирожное с шоколадной начинкой, в следующую секунду ужаснулся от сильного удара по запястью.       — Не ешь это!       — Это почему же? — воспротивился Вениамин.       — Да потому что, болван, — сорвалась девочка. — Ты что, не чувствуешь, как от них несет слабительным?!       Вдруг толстое лицо Булстроуда слегка опухло, покрылось болотно-зеленым оттенком, что заставило Шанель шарахнуться. Он рыгнул, поднесся белоснежную салфетку к своим отвратительно-розовым губам, и, забыв про прошлое пирожное, схватился за следующим.       — Я сказала: ничего, мать твою, не бери, — сквозь зубы проговорила Шанель, разделяя слова.       — Как неприлично ругаться в таком обществе, Джексон, — подметил спереди сидящий Розье, противно улыбнувшись.       Шанель закатила глаза и тысячу раз пожалела, что вызвалась защищать желудки этих остолопов. Она скинула «ведьминских внучек» на пол со стола, отбросив серебряный поднос.       — Ты что творишь, Джексон?! — заворчал Эйвери. — Совсем рехнулась?!       — Заткнись, Эйвери, — отрезала она, указав в его сторону пальцем. — Еще спасибо скажешь, что не провел эту ночь в Больничном Крыле.       Шанель развернулась, отобрав у Вениамина нетронутое шоколадное пирожное, и, спрятав его за спину, направилась к гриффиндорцам.

* * *

      — Извини, Джексон, здесь нет пятого места, — заговорил Сириус, разводя руками.       — А я и не собиралась садиться, — независимым, почти не дрожащим от ярости голосом произнесла она.       Сириус выжидающе посмотрел на нее, скрестив руки. В тот момент проснулся Хвост. На его лбу уже успел застыть шоколад, и, хоть это и не выглядело забавно, Мародеры начали хохотать.       — Нам нужно поговорить, Блэк. Наедине.       — Я не собираюсь с тобой танцевать, Стукачка! Меня же засмеют! — сказал он и драматично взвел руки.       Джеймс громко захохотал, как будто Сириус рассказал самый смешной в мире анекдот. Шанель поджала губы.       «Не хочешь наедине? Отлично. Тогда опозорю вас всех прилюдно».       — Я даю вам пять минут, чтобы вы сознались.       Нервное волнение мгновенно охватило Питера и частично Ремуса. Джеймс, хоть и дернул бровью, оставался спокойным.       — И в чем же именно? — пытался деловито уточнить Поттер.       — В том, что хотели отравить целый факультет.       Вот здесь-то глаза забегали у обоих.       — Чего? — Сириус не выдержал и прыснул, смахнув с глаз косую челку. Напряжение почувствовалось в его движениях.       — Ты же просто блефуешь, Джексон, — сузил глаза Джеймс. —Где доказательства?       В следующее мгновенье на столе Мародеров оказалась «ведьминская внучка». Джеймс, будто впервые увидев пирожное, пригляделся к нему и бросил на слизеринку вопросительный взгляд.       — Ешь, — сказала Шанель, заново убрав руки за спину.       Обращалась она явно к Джеймсу. Ситуация была бы смешной, если бы не такой грустной. Понимающе покачав головой, слизеринка ухмыльнулась и сощурила глаза.       — Что случилось, Поттер? Хвост поджал?..       — Кстати о Хвосте! — вдруг выкрикнул Сириус, прервав совместное уничтожение Шанель и Джеймса. — Пит хотел попробовать «внучку». Давай, Хвост, не стесняйся!       Сириус пододвинул небольшое блюдечко, на которое Шанель положила пирожное, к Питеру, который в ужасе вскинул голову. Взгляд у Сириуса был несвойственно жалким.       — Нет! — воскликнул Питер, нахмурив брови. — Я не хочу ее есть!       Сириус яростно покраснел, став пунцовым с ушей до кончика носа, и кинул на Питера поистине злобный взгляд.       — Я жду, — сказала Шанель, как показалось Мародерам, дожидаясь, пока кто-нибудь все-таки съест пирожное. — Я жду, пока кто-нибудь из вас не сознается. Иначе сама обо всем расскажу Дамблдору.

* * *

      …С того разговора прошла примерно четверть часа. Несмотря на то, что Джеймс все-таки не желал потакать какой-то там слизеринке, которую с этого момента стал люто ненавидеть, мальчик согласился на то, чтобы признаться. Признаться за всех. Взять всю вину на себя. Как истинный гриффиндорец.       К сожалению, розыгрыш не удался: многие слизеринцы серьезно отравились. Хотя у Мародеров и в мыслях не было причинить именно «зло» змеиному факультету. Это было не в их манере.       — Это серьезно, Блэк, — сказала Шанель, держа руки на груди. — Вы сделали мерзкую вещь.       — Отвали от меня, — глухим, подавленным голосом произнес Сириус.       Он был зол. Очень-очень зол. Буквально на всех, кроме Джеймса, который сейчас один, без помощи, отчитывается перед Дамблдором. Ему сейчас, наверное, очень тяжело…       — Кого ты из себя строишь?! – рявкнул Сириус замолчавшей Шанель. — Кто просил тебя лезть не в свое дело? Как же ты меня достала…       — Перестань, Сириус, — дрогнул голос девочки.       — Это ты перестань! — бушевал он. — Терпеть тебя не могу! И дружков твоих мерзких. Ты ни чем не лучше них… — Сириус сжал кулаки. Потом скривил губы. — Еще и вертишься вокруг Паркинсона, как дурочка…       Шанель туго вздохнула, пытаясь не взорваться от злости. Она уставилась на него, как на умалишенного. Лицо вспыхнуло, к щекам прилилась кровь.       — Что?! — возмутилась девочка. — Какой же ты отвратительный, Блэк.       — Я отвратительный? — сразу же выпалил Сириус. — Сначала посмотри на себя. Бери пример с младшей сестры, хотя куда тебе до нее?       Шанель замерла. Она увидела, как Сириус осекся и отвел взгляд.       — Действительно, — тихо сказала девочка. Слезы предательски подступили к глазам.       Сириус сглотнул. Ничего не тронулось с его злого лица: ни одна мышца не пошевелилась, все осталось таким же каменным и суровым. Однако что-то в груди неожиданно защемило, и Сириус, как бы ни хотел, не мог произнести ни слова. Он покраснел, но уже не от ярости.       — Бродяга! — весело зазвучал голос Джеймса. Почему-то его тон не успокоил Сириуса. — Ничего страшного не произошло! Прикинь, эти «внучки» оказались совершенно безвредными!       — Это «рвотное-слабительное» вообще никак не навредил Слизерину. Оно оказалось просроченным и безвредным, — тем же веселым голосом продолжил Ремус. — Просто прошелся слух по этому поводу, и, в общем, они решили воспользоваться этим… — Вдруг тон его голоса понизился.       Ремус заметил, что глаза у Шанель влажно блестели. Сириус сердился, рычал мнимо и безмолвно, как будто все оставалось так же, как до прихода друзей. В груди у него что-то стыдливо дрожало. Копилка с каждой секундой пополнялась, и ее стенки были уже не способны удержать накопленный негатив. Выплеснуть его, как оказалось, было проще простого: он и раньше оскорблял Шанель, и это было взаимно, однако сейчас было как-то все по-другому. Облегчение не приходило.       Слизеринка поморгала глазами, опустив на мгновенье взгляд. Ощущение было… странное. Она вынужденно сощурилась, и в глазах стало жечь сильнее, но слезы уже не пытались выбежать. Шанель кинула на Джеймса полный отвращения взгляд, затем горделиво вскинула голову. Слова не ввязались, просто-напросто не выходили, хотя поведение девочки говорило за нее.       — Что ж, — с легкостью промолвил Джеймс, отчего лицо у Шанель побледнело. — Не твой день, Джексон. Попробуй в следующий раз нас «раскусить». — Гриффиндорец изобразил скобочки пальцами.       — Больше не смейте, — угрожающе-тихо прошептала Шанель, — приближаться ко мне и моему факультету.       Джеймс, сам того не заметив, посмотрел на то, как она уходит. Как резко оборачивается, отчего кофейные кудри обдают по плечам. Как глаза на секунду загораются прощальным огоньком, который мелькает затем и в твоих собственных. Как брови сводятся в злой манере, а затем высокомерно поднимаются обратно.       Сириус же не хотел больше смотреть на нее. Пусть уходит и не возвращается, потому что где Джексон, там и одни беды для Сириуса.