Стукачка!

Конец октября. 1975 год. Ранний вечер. Пятый курс.       Осень все никак не приходила. За весь октябрь не было ни одного холодного дня, за исключением вторника этой недели. В тот день Слизерин проиграл Гриффиндору, совершив несколько спортивных нарушений. Это было позорным опытом, но, честно говоря, весьма поучительным. Вместо шести тренировок в неделю Дэниел Монтегю, командир сборной, ввел восемь, а нескольких человек из команды прогнал (двух загонщиков и охотника).       С новым командиром Гриффиндор схватил победу всеми зубами, обеспечив себе место в полуфинале. А вот Слизерину для этого понадобится еще одна победа — над Пуффендуем (в прошлый матч Слизерин-Когтевран проиграли когтевранцы).       Солнце уже спало с зенита. Оно едва касалось высоких склонов гор и крон деревьев. Каштановые волосы лоснились в его лучах, глаза были полуоткрытыми, практически спящими и туманными. Однако же в них плескалась неутолимая жажда.       Взор Шанель падал на озеро. С Маккензи она лежала на ближайшем холме, под деревом, глядя на темно-лазурную, манящую воду. Шанель не принимала свой облик уже пару недель с ее последней прогулки с Мародерами. Она вообще сейчас редко гуляла с ними, и все из-за Сириуса, который совсем забылся и потерялся в женском внимании (что очень беспокоило девушку). Каждая терлась возле него, забавлялась фанатизмом, а он постоянно говорил, что занят.       Ну, и второй причиной был Регулус. И без признаний Шанель он знал, чем она занимается с Мародерами. Слизеринец просил ее быть осторожнее и уверял, что не против ее общения с гриффиндорцами. Однако все чаще Регулус наведывался к Шанель или просил ее остаться у себя перед сном. Так он неосознанно вынуждал ее оставаться в постели и ни под каким предлогом не присоединяться к Мародерам во время их ночных вылазок. Отношения с Регулусом порой утомляли Шанель. Что-то в них было не то…       Не то, чтобы Шанель прекратила дружбу с Мародерами. Просто сам факт того, что Сириус «занят» и его «занятость» могла быть связана с ее сестрой, знатно подрывал связь слизеринки с гриффиндорцами. И еще обязательно приплетался Регулус со своей чрезмерной заботой…       — Вчера Слизнорт представил мне твою успеваемость, — сообщила Шанель, сплетая из нескольких ромашек венок. Она давно это не делала, и получалось у нее это, честно говоря, плохо. — Почему ты пропускаешь его уроки?       — Я не виновата, что зелья первой парой. Я не успеваю высыпаться, — пожаловалась слизеринка, ложась на спину и устало, но блаженно улыбаясь.       — Ты серьезно? — Шанель легла на живот, как стрелок, и уставилась на сестру. — Наш отец был старостой и командиром сборной, наша мать — активисткой и отличницей. Как их ребенок может быть хуже? — живописно рассказывала Шанель, комкая в руках неудачный венок. — Тебе разве хочется портить свою успеваемость из-за какого-то зельеварения?       — Слушай, а может, ты замолвишь за меня словечко? Ты же староста и все такое, — попросила Маккензи. — Слизнорт тебя послушает.       Громкий недовольный вздох. Шанель снова посмотрела на озеро, где пустовали берега, и мягко выдала:       — Я пригласила Горация на ужин к родителям. А ты знаешь, что без приглашения нельзя попасть в Усадьбу… — Девушка подвигала лопатками и закрыла от наслаждения глаза: ветер принес на холм озерный бриз. Затем медленно их открыла и облизнула губы, почувствовав на них соленый след от бриза. — И за это Гораций обещал относиться к тебе снисходительнее. Хотя куда больше?       — Спасибо! Ты лучшая! — Маккензи накинулась на сестру с объятиями.       — В этом семестре у тебя выйдет «Превосходно». А в следующем — «Тролль», если продолжишь прогуливать.       Вдалеке, на других холмах, бегали первокурсники, наслаждаясь последними теплыми деньками, устраивали пикники, читали книги и много-много пели. В глазах Маккензи заплескалась жизнь, а Шанель отвернулась, снова посмотрев на озеро. Жажда, сухость, магнетизм. Кажется, кожа уже становилась гусиной, скользкой, покрываться мелкими прозрачными крыльями. Джексон дышала быстро, как животное, руки дрожали от мании ополоснуться. Это была уже зависимость.       От знакомого голоса Шанель вздрогнула. Длинные сережки на ушах хлестнули по лицу, она нелепо зажмурилась и поджала губы. Мародеры почти что бежали во главе с Сохатым. Джеймс Поттер не бежал — он летел.       — Привет, Джексон, — непростительно вкрадчиво улыбается он.       Сириус, даже не посмотрев на Джексон-старшую, присел к Маккензи.       — Привет, — угрюмо поздоровалась Шанель после того, как увидела Блэка.       Питер с Ремусом выжидающе взглянули на Джеймса, который с чем-то медлил.       — Пойдем, прогуляемся, — посмотрел он на Шанель, кивнув в сторону озера. Она медленно прищурилась, покосилась на сестру с Блэком и согласилась. Уж не хотела она мешать этим голубкам…       — Что-то случилось? — Шанель едва успевала за Джеймсом, он шел быстро, оглядываясь по сторонам.       Не ответив на вопрос, Поттер резко остановился, Шанель навалилась на него от неожиданности и замерла на месте. Вдалеке, поправляя волосы, шла Лили Эванс. Такая красивая, но такая строгая, она обворожительно выглядела в обычных маггловских джинсах, зеленых, как и ее глаза, футболке и кедах, с кожаной школьной сумкой и косой до уровня локтей. Она даже не посмотрела в сторону Джеймса, отвернулась и остановилась у молодой липы.       Шанель задала тот же вопрос обомлевшему Джеймсу. При виде Лили он впадал в слепую обескураженность. Он немного помолчал, переводя дыхание, и резко обернулся, заглянув в зеленые, как у Лили, но совершенно… совершенно другие глаза.       — У меня свидание с Эванс, — возбужденно говорил он, лихорадочно пропуская через пальцы лохматые волосы.       — Что? — Джексон прыснула, сразу же спрятав улыбку ладонями, и насмешливо уставилась на Поттера. Тот был серьезным, его взгляд — пристальным. Она резко успокоилась, точно так же уставившись на Джеймса. — Серьезно?       — Да, — выдохнул он, отцепившись от волос. — Я обещал ей кое-что. И только ты можешь помочь! — Джеймс говорил так, будто от этого зависела его жизнь.       — Признавайся, Поттер, — ухмыльнулась Джексон. С озера, прямо на спину, снова подул бриз, поэтому говорить она стала медовым расслабленным голосом. — Что тебе от меня нужно?       — Недавно я узнал, что Лили, — произнес он ее имя с придыханием; Джеймс был не на шутку взволнован, — мечтала в детстве о домашнем гусе… — Джексон не успела возмутиться от его слов, как Поттер продолжил: — Я подумал, что гуси не так сильно отличаются от лебедей... И, в общем, я хотел устроить для нее сюрприз.       — Конкретнее, пожалуйста, — попросила девушка. Кажется, Лили собиралась уходить, а Джеймс так и не озвучил свою просьбу.       — В общем, могла бы ты… когда мы с Лили будем гулять вдоль берега… в общем, чтобы Лили увидела тебя в облике, — на одном дыхании заговорил Джеймс.       — Ладно, — закатила глаза Шанель. Ей очень не нравилось, что Джеймс сравнил ее с какими-то там гусями. Однако она понимала, как это свидание важно для него. — Я поняла. — Она уже отвернулась в сторону озера, как вдруг кинула через плечо: — А вы меня кормить будете?

***

      Лили нравилось гулять по вечерам. Тем более, ранним. На улице было ни жарко, ни холодно, солнце не надоедало, а воздух был теплым и мягким. Впрочем, Джеймс тоже не надоедал. Он молчал и обильно краснел, когда Лили к нему поворачивалась. Она никогда бы не подумала, что Джеймс Поттер может быть таким застенчивым.       Согласилась на такую свидание-прогулку Лили не сразу. Оно и понятно — что можно ожидать от озорника-Поттера на свидании? Но, честно признаться, ей немного хотелось этого. Настоящего романтического свидания. Не с Поттером, конечно, а с кем-то более серьезным… Например, с Френком Лонгботтомом. Он — староста и шестикурсник, он самостоятелен и не заносчив, в отличие от Джеймса.       Только вот Лили съедала мелкая, незаметная, слепая зависть, когда ее соседки по комнате (в частности Марлин) рассказывают об очередном свидании, хвалясь своими пафосными пресловутыми бойфрендами. А почему Лили нельзя иметь пафосного пресловутого бойфренда? Чем она хуже?       Только вот превращать из себя очередную подружку для этого нахала она не собиралась. Она не называла эту прогулку «свиданием», как делал это Джеймс. Это просто прогулка. И ничего более.       — Как дела на личном фронте? — Джеймс взял эту фразочку от Сириуса. Девчонки сначала сердились и смущались, а потом обычно таяли, услышав такое. Только вот Лили просто хмыкнула, откинув косу на спину.       Они сели возле озера, на невысокую траву. Лили поджала под себя ноги, прижимая к груди сумку, а Джеймс разлегся, закинув ногу на ногу.       — Прекрасно, — соврала девушка. Однако, сказала она это вполне убедительно. — А у тебя?       — У меня — супер, — тем же лживо-пафосным тоном ответил Джеймс. Такое ощущение, будто они играли на камеру, для фильма, какую-то жутко высокомерную парочку. — Недавно помирился с Эмили.       — Молодец, — сглотнув соль, сказала Лили. «Возьми с полки пирожок» — хотела она добавить, но сдержалась.       Больше они и слова друг другу не сказали. Джеймсу очень хотелось похвалиться перед ней победой над Слизерином, о которой знала она сама, однако быстро (и слава Мерлину) вспомнил, что уже это делал.       — Уже поздно, — проговорила Лили, повернув голову к солнцу. Оно садилось за горизонт, проливая над озером красное, как рябина, золото, и растворялось в оранжевом небе.       — Действительно. Уже пора, — сказал Джеймс чуть громче, задумчиво взглянув на зелено-желтые кусты рядом с озером. Он умолял и Годрика, и Салазара, чтобы сейчас оттуда выплыла Шанель.       Показалась длинная белоснежная шея. Лебедь, такой крупный и грациозный, нарочито взмахнул огромными величественными крыльями, привлекая к себе внимание. Лили растаяла. Она не могла поверить глазам — настоящий лебедь, прямо в Хогвартсе!       — Он должен был улететь еще в конце лета! — беспокоилась Лили. Джеймс ожидал от нее другой реакции. — Что с ним теперь будет?..       А об этом Джеймс не подумал. Действительно — какие, к черту, лебеди в октябре? В холодной Шотландии?       — Может, это зимующий лебедь? — предположил Поттер.       Лили резко, едва не сломав шею, повернулась к парню и закатила глаза. Наверняка она хотела что-то сказать, что-то очень нехорошее, но лебедь вдруг подплыл ближе к ней, и, Джеймс был уверен, Шанель ухмылялась. Складывалось ощущение, что это выставочная птица: такая игривость, но и одновременная сдержанность, такая красота и неотразимость. Ее шея и силуэт походили на витиеватую два, клюв — такой маленький и светлый — светлее, чем у тех же шипунов. Хотя Лили была уверена — это настоящий королевский лебедь-шипун, которых сейчас охраняет полиция Королевы и государственный закон. Правда, откуда он здесь взялся, она пока не понимала.       — Тебе надо? — небрежно спросил Джеймс, протягивая Лили — Мерлин не знает — откуда взятый хлеб. — Покормить, — вовремя уточнил он.       Девушка кормила лебедя аккуратно, пытаясь не спугнуть. Хотя сама птица была размером с четверть лодки для рыбалки. Она была слишком крупной и белой-пребелой, что еще раз доказывало ее принадлежность к птичьей резиденции Королевы.       — Тебе не кажется это странным? — спрашивает Лили, садясь на корточки, и разламывает хлеб на кусочки. — У нас слишком холодное озеро. Здесь и летом не искупаешься.       У лебедя были темно-изумрудные, как бусинки, глаза. Она была гордой, неприступной и высокомерной. Есть хлеб ей не особо хотелось: обычно лебеди едят натуральную растительную пищу, прямо из вод. Тем более, когда его бросают то в перья, то в заросли. В очередной раз, когда Джеймс случайно забросил крошки хлеба на Шанель, она разозлилась и выплыла едва ли не на сам берег, чтобы укусить того за палец.       Лили охнула, увидев эту картину, и посмеялась в ладонь. Джеймс явно симулировал боль, но такое поведение было для него чем-то даже… милым.       — Ах ты маленькая засранка… Больно же! — Джеймс присосал укушенный палец, недовольный происходящим.       — Знаешь, кто такие лебеди? — спросила Лили, сев ближе к пострадавшему Джеймсу. — Это те же гуси, только с густым и белым оперением. Так что для них это нормально — кусаться, — улыбнулась она, осмотрев, как доктор, укушенный палец. — Ничего, пройдет. Она же не откусила его, верно?       Парень пожал плечами. У Лили были холодные и слегка липкие от хлеба ладони. Но одного ее прикосновения хватало, чтобы растаять. А лебедь не уплывала, лишь секретно поглядывала, изгибая длинную шею. Ее маленький смешной хвостик все еще обиженно дергался.       Все-таки Шанель подходило быть лебедем. Джеймс был уверен, что она подмигивает ему, наблюдая за ним и Лили, и наверняка задумала все еще изначально: она точно знала, что Лили всегда пожалеет пострадавших, вне зависимости отношения ее и окружающих к этому человеку.       Все-таки Лили, хоть и была всегда неприступной гордячкой, не имела предрассудков. Она провела с Джеймсом еще пятнадцать минут, после чего ушла. Красно-розовое, как брусника, солнце уже скрылось за горизонтом. Нужно подготовиться к сегодняшнему вечеру.       Джеймс был не уверен, но, кажется, в их отношениях наступило перемирие.

***

      Заголовок вечернего «Пророка» гласил: «Юджина Дженкинс распустила организацию по защите магглорожденных — успех или провал?».       Свет стареющей луны падал на крупный подоконник, огонь факелов освещал коридор, гробовая тишина оседала на стены и окна. Было слишком тихо.       Рассевшись на подоконнике, Шанель читала Пророк и не знала, что чувствовать. Была бы она потомственной ведьмой (а не ведьмой наполовину), она бы прокляла все Министерство, в особенности, Юджину Дженкинс. Дядя Климент был прав. Четыре года назад он говорил, что ей останется недолго — и вот результат: она подорвала всю демократию. Шанель хорошо запомнила Рождество на первом курсе. Весь разговор отца и дяди она могла пересказать без ошибки, потому что тема войны для нее оставалась одной из важных.       Теперь она убедилась, что никто, кроме дяди, не может заступить на пост министра. Климента Джексона уважали. О нем говорили больше, чем о любом другом волшебнике, особенно в такие времена.       На первой же странице заглавными буквами было написано: «ВЫБОРЫ МИНИСТРА МАГИИ СОСТОЯТСЯ ПЕРВОГО ДЕКАБРЯ». Дальше озвучивались кандидаты. Четвертым по списку шел дядя. Среди них была и Юджина, так как на пост могли заступать и прошлые министры, по второму разу. Только вот кто будет за нее голосовать — непонятно.       «В любом случае, демократия Магической Британии будет восстановлена, как и Организация По Защите Прав Магглорожденнных (ОПЗПМ). На пост волшебного министра претендуют тридцать волшебников и одиннадцать волшебниц. Среди них самые перспективные: — Климент Аарон Джексон, руководитель партийного движения…»       Шанель не дочитала. Дверь в кабинет, находящийся в другом коридоре, захлопнулась, и оттуда вышло несколько человек. Они громко говорили, но Шанель не смогла разобрать, о чем именно.       Спустившись с подоконника, слизеринка скрутила Пророк в трубочку и направилась в другой сектор.       — Что здесь… — Она запнулась.       Мэри Макдональд, ее сокурсница с Гриффиндора, плакала, закрывая рот ладонями, и дрожала. Мадам Помфри успокаивала ее, сажая на скамейку, и быстро капала в стакан воды успокоительное.       — Двадцать… двадцать одна… двадцать две… — отсчитывала она, судорожно сглатывая и поджимая губы. Целительница спешила, не успевая держать Мэри на месте и заниматься успокоительным.       — Что произошло? — тихо спросила Джексон, сев в ту же позу, что и Помфри. Она подержала стакан, чтобы он не упал, и тем самым испугала Мэри. Она вздрогнула.       Ее белокурые волосы были растрепаны, галстука не было, а колготки порваны до дыр — в них проглядывались покрасневшие лодыжки, голени в синяках и бедра… истерзанные. Джексон разглядела все это, потому что юбка была немного задрана.       Из того же кабинета вылетели сразу несколько человек: профессора Макгонагалл и Слизнорт, директор Хогвартса, Мальсибер и Эйвери. А дальше, падая на колени перед профессором Дамблдором, шла молодая женщина, такая же красивая и белокурая, как Мэри.       — Миссис Макдональд, — Дамблдор взялся за локти женщины, поднимая ее, — родители слизеринцев прибудут с минуты на минуту. Мы обязательно свяжемся с вами, когда Мэри станет лучше. Теперь она должна пойти в Больничное крыло, там о ней позаботятся…       Мама Мэри громко взревела: «Нет!», бросившись к дочери. Профессор Слизнорт был бледным, неровный загар сошел с его лица, его, казалось, ничего не интересовало. Он был просто шокирован.       — Профессор, что произошло? — спросила она его, тот ничего не ответил, а Минерва, краем глаза заметив Шанель, сказала:       — Мисс Джексон, почему вы не на посту? — возмутилась она и, отвлекшись от Мальсибера с Эйвери, продолжила: — Немедленно продолжайте дежурство!       Мэри уже забрали, практически на руках, Дамблдор успокаивал ее маму, а Слизнорт стал дожидаться родителей своих слизеринцев.       — Профессор Макгноганалл, что произошло с Мэри? — не успокаивалась Шанель. Минерва проводила ее до угла коридора, ничего не ответив. — Почему там Мальсибер и Эйвери?       Преподавательница обратно подошла к кабинету, где стоял Слизнорт с учениками. Слизеринцы не показывали своих лиц, спокойно рассиживаясь во мраке вместе с профессором. Что-то произошло серьезное.       …Сегодня дежурство проходило в паре: староста со Слизерина и староста с Гриффиндора. Слизнорт поставил на пост Шанель, так как Розье дежурил вчера, а Макгонагалл — Люпина. Оба дежурили в правом крыле, ближе к парадному входу, и на одном и том же этаже.       Джексон не унималась. Увиденное не оставляло ее в покое.       Мэри была полукровкой. Все знали, что ее мать была магглорожденной в первом поколении, а отец — магглом. Она всегда улыбалась, несмотря ни на что, ей всегда было весело с друзьями, ее любил каждый профессор за прекрасное чувство юмора и хорошую учебу. Макгонагалл сначала хотела сделать старостой ее, а не Марлин Маккинон, но решила с этим повременить — Мэри и так была активисткой, а вот Марлин требовалось себя еще показать.       Свернув за угол, Шанель тут же наткнулась на Ремуса. Он с кем-то разговаривал, строгим шепотом, но вдруг обернулся к Шанель и замолчал.       — Ты знаешь, что случилось? — Девушка проигнорировала посторонние голоса и накинулась на Ремуса с расспросами. — Почему Мэри…       Кто-то хлестнул по полу прозрачной тканью. Послышались шуршание и тихий писк.       — Опять взялись за старое? — Шанель обращалась к воздуху, из которого шли звуки. Ей не особо хотелось сейчас улыбаться, но Мародеры и не такое могли творить с людьми.       Стеклянные бутылки громко звякнули, ящик из дерева грохнулся на пол, и Джеймс буркнул соседям:       — Идите на хер. — Парень вытащил руку, потом ногу, потом и то и то, и скинул мантию-невидимку на ящик со сливочным пивом. — Бродяга, тебе уменьшиться в росте. Хвост, а тебе похудеть, — потребовал он, указывая на друзей поочередно.       Дебелый и маленький, Питер скрестил руки и покосился на высокого и усмехающегося Сириуса. Их снова спалил тот же человек. Шанель ждала объяснений и ждала взгляд Сириуса. Она обозвала себя идиоткой, но ей было даже непривычно быть в таком положении — когда Блэк, Сириус Блэк, не смотрит на нее, не подшучивает, не ухмыляется. Мог бы хотя бы обложить словечком, но нет — продолжал глядеть куда-то в сторону.       Теперь-то они поменялись местами. Только вот Шанель не сводила с него взгляда по другой причине — мечтала хорошенько врезать ему с ноги, чтобы он, наконец, посмотрел на нее, а не делал вид, что ее тут нет.       — Надеюсь, — протянул Джеймс, как только Мародеры затащили все ящики, — это останется между нами. — Гриффиндорец дышал через раз, перетаскивая тяжеленные бутылки на руки парням. — А вот это все, — он указал на алкоголь, — это для факультета. Знаешь, в честь чего?       — Понятия не имею, — равнодушно ответила Шанель, скрещивая руки.       — Ну, Джексон, — показав ироничную обиду, сказал Поттер. — Мы же разгромили Слизерин во вторник. Ты забыла?       Плечо прильнуло к стене, и Джексон стала наблюдать, как Мародеры собираются уходить. Ремус сказал, что до окончания дежурства остается полтора часа и что он не может покинуть пост.       — Э, в смысле? — Бутылки снова звякнули в руках Бродяги. — Лунатик, ты серьезно?       — Совершенно, — выточенным голосом старосты сказал Люпин.       — Хэй, а может Лебёдушка проследит за твоим «постом»? — предложил Поттер, выделив слово «постом». Сказал он это торжественно, с каплей насмешки.       — Даже не подумаю, — хмыкнула она. — И вообще, — голос повысился, — в школу нельзя проносить алкогольные напитки. И устраивать «победные вечеринки».       И на этом месте, Джексон была уверена, должен был возмутиться Сириус и сказать что-нибудь в ответ. Но, черт возьми, ничего не произошло. Ни одного знака с его стороны.       — И что ты предлагаешь со всем этим добром делать? — Этот вопрос должен был задать Сириус, а не Джеймс.       — Либо отдать учителям, — задумалась она, — либо попросту не употреблять.       — Может, сама проконтролируешь?       — Еще чего!       — Идите уже отсюда, — Ремус потер переносицу, посмотрев в окно. Черное, как смоль, небо оголило маленький поблескивающий полумесяц. — Мало ли сейчас Макгонагалл придет…       — Она не придет, — тихо сказала Шанель, сделав шаг вперед и оказавшись у того же окна, что и Ремус. — По крайней мере, в следующие часы.       Несмотря на то, что предназначались эти слова Люпину, услышали это все. Их лица то ли зажглись, то ли озарились. Они явно не понимали, что это связано с их пострадавшей однокурсницей…       — Отлично! Идемте! И вы тоже, нудные старосты! — Джеймс радостно махнул рукой Ремусу и Шанель. Его так развеселила та новость, что он едва не свалился вместе с ящиками.       — Куда?       — Отмечать победу над твоим факультетом, конечно!       Тут-то Сириус уже шевельнулся. Он посмотрел (Шанель могла видеть) на Джеймса таким взглядом, как у василиска, что друг едва не превратился в камень. Он разозлился, она точно об этом знала. Конечно, Джеймс только что пригласил не просто слизеринку, а Шанель Джексон, не просто куда-то, а к ним в гостиную! В его факультет, недоступный слизеринцам!       — Мы придем после дежурства, — строго сказал Люпин и отвернулся. — Думаю, это обоюдно?       Слизеринка кивнула, прильнула локтями к подоконнику и украдкой покосилась на Мародеров. Хвост еле-еле тащил ящик — ему, как назло, попался самый тяжелый. Бродяга зашаркал ботинками, тихо рыча Сохатому под ухо.       «О да, — с удовольствием протянула Шанель, — ты определенно злишься, Блэк…»

***

      — Просвет, — сказал пароль Ремус, пряча за спиной Джексон.       — Ре-ему-у-ус, — запела Полная Дама сонным, охрипшим голосом, — ах, где твой га-а-алсту-у-к?.. — Она заснула на согнутых руках, так и не открыв дверь.       — Полная Дама! Я только с дежурства! — Ремус, слава Мерлину, докричался до женщины, которая разлепила густо накрашенные глаза. — Просвет.       — А-а-а-а-а! — Меццо-сопрано оглушил бы половину мира, если бы был на октаву выше. Полная Дама, не по слухам, была излишне плохой певицей.       Ее голос охрип еще сильнее. Она прекратила петь, начав зевать.       — А это еще кто? — Полная Дама заметила незнакомку.       Ремус отдал свой галстук Шанель, потому что понимал, что без этого ее не пропустят, а слизеринский они спрятали от греха подальше. Теперь Джексон была гриффиндоркой, хоть и не официальной.       — Что-то я не припомню тебя… — женщина прищурилась. — Как твое имя?       — Эм-м… — сконфуженно протянула слизеринка, переглянувшись с Люпином.       — Эм-м? — переспросила Полная Дама. — Эмили? Это ты? Извини, не узнала тебя, дорогая! — сонно посмеялась женщина, уже отворяя двери. — Тебе идет новый цвет волос!       — Пронесло… — выдохнул Ремус, когда они зашли.       В гостиной была настолько громкая музыка, что у старост едва не заложило уши. Видимо, на границы гостиной были наложены мощные заглушающие чары, раз ни Полная Дама, ни Филч, ни кто другой не мог слышать этот шум.       Шум молодости. Шум жизни. Черная виниловая пластинка стояла в граммофоне и играла The Rolling Stones, их новую песню — «It’s Only Rock’N’Roll»:       «IT'S ONLY ROCK’n’ROLL BUT I LIKE IT». Парень, крайне низкорослый, на этих строчках бьет горлышко бутылки о кофейный столик и обливает всех, до кого дотягивается. А Сириус Блэк орет из-за всех сил строчки песни и переворачивает тот самый столик. «IF I COULD DIG DOWN DEEP IN MY HEART». Музыка кричит громче, чем может позволить себе маггловский граммофон. Джеймс Поттер, пьяный в стельку, ведет борьбу, кажется, на выживание с таким же бухим Питером Петтигрю, громко смеясь и валяясь на алом ковре. Джек Фишер вместе с Лиландом Хиллом бросает на пищащих девчонок волшебные конфетти.       — Еще не поздно уйти, Ремус.       — Согласен. Еще не поздно…       — А это же РЕМУС!!! — заорал Сириус, перекрикивая музыку и раскрывая руки для объятий. Гриффиндорцы закричали еще сильнее после него, а потом Джеймс, спотыкаясь на ровном месте и едва не сворачивая себе ноги, поплелся к Ремусу и Шанель.       — Это я ее пригласил! Спокойно! Спокойно… — не дожидаясь расспросов, которых бы и вовсе не было, объяснился Поттер. Его глаза были полуоткрыты, что даже не было видно зрачков.       — Что вы тут устроили? — возмутилась Шанель, придерживая шатающегося Джеймса. — У вас было только сливочное пиво!       — У нас всегда, — он икнул, улыбнувшись, и не отрывал глаза от пола, — всегда, ты слышишь? Всегда есть… свои связи! — торжественно кончил он, взмахнув руками.       — Приятель, иди выспись, — Ремус захватил практически падающего Поттера одной рукой, — ты же знаешь, тебе нельзя много пить…       «AND DO YA THINK THAT YOU'RE THE ONLY GIRL AROUND?». Пластинка продолжает играть, а гриффиндорцы веселиться, как никогда не веселились. Кто-то обронил поднос с красными маггловскими стаканчиками и трубочками. Многие синхронно ругнулись и засмеялись.       — Дурдом, — едва слышно произнесла Шанель, доставая из кармана слизеринский галстук. Даже в гостиной Гриффиндора она должна оставаться слизеринкой.       — Это ни к чему, — почесав глаз, бросил Поттер и отобрал у девушки галстук. Он спрятал его в карман тренировочных трико и обнялся с Ремусом, подпевая (а точнее, крича) ему чуть ли не на ухо: «I BET YOU THINK… — здесь Джеймс икнул, — …THE ONLY-Y WOMA-AN IN TOWN». Пропел он криво, протягивая гласные не в тех местах, и радостно махал рукой всем подряд, в том числе и Лили.       В тех же джинсах и футболке, только с распущенными волосами и крупными серьгами-кольцами, Лили сидела отдельно от пьяниц вместе с подругами. Ее сине-зеленый ободок контрастировал на рыжих волосах, золотые обручи на ушах выглядывали из локонов, а слегка подкрашенные глаза, со светло-зелеными тенями и одним слоем туши, так красиво выделялись на бледном, как молоко, лице, что Джеймс чуть не запищал от счастья. Эмили, его бывшая фурия (точнее, геморрой), выпивала с ним на брудершафт, выпрашивая поцелуй, а он отказывался, зная, что на него постоянно глядит Лили.       Ошибался ли он — этого уже не узнать. Эванс то уходила, то приходила: Джеймс не мог ее поймать. А сейчас, когда алкоголь уже стекал по его венам вместо крови, уж тем более не поймает.       — …Не пойму, как за такое Юджину все еще не посадили, — возмущался Ремус, выслушав Шанель по поводу последних министерских преобразований.       — Ее все равно не посадят. Даже когда она перестанет быть министром, — исследуя вычурные узоры на гриффиндорском столе, сказала Джексон. — По сути, она даже не нарушила закон. Она ввела новый, более выгодный для ее партии.       — И что, теперь никакой демократии? — хмуро спросил Ремус. Он внимательно следил за друзьями, чтобы они ничего не натворили.       — Почему? Выборы ведь пройдут по демократическому способу. Открытым голосованием.       — Это понятно, — рассудительно произнес Люпин. — А вот в самой политике, помимо выборов, не будет больше демократии. Здесь дело в том, что изменится сама система. Пока Дженкинс не сняли с поста, она будет вводить все самое неподходящее. То, что будет выгодно только для нее.       — А ты неплохо разбираешься в политике, Ремус, — с приятным удивлением подметила Шанель. Ей правда было приятно общаться с таким начитанным собеседником. — Может, тебе стоит самому попробовать? Красиво же звучит: «Министр Люпин»…       — Не-а, — смущенно посмеялся Ремус, — оставлю это место твоему дяде. Мне нравится его политика. Хоть она и слегка нестандартная, зато действенная.       Глаза отвлеклись от Люпина. После выборов (а победа Климента равна почти девяноста шести процентам) все так и будут относится к ней как к племяннице министра. Это ее жутко раздражало. Она гордилась дядей, но предпочла бы остаться в его тени, чтобы все знали ее как слизеринку Джексон и никак иначе. Хотя Маккензи, которая узнала обо всем еще летом, кажется, ничего не смущало. Теперь она могла не заботиться об оценках — племяннице министра никто и не посмеет поставить оценку ниже Превосходно. Еще чего.       Шанель думала о Мэри. Да, сейчас она в безопасности вместе с деканами и мамой. Но… что же все-таки произошло с ней? Ремусу она ничего не сказала об увиденном, думая, что так будет лучше. Она сама все узнает завтра утром.       …Джеймс отсыпался на кресле, прижав к уху маленькую багровую подушку. Сириус с Питером, одинаково пьяные, тихо хохотали и рисовали ему рога на лбу. Однажды Джеймс нарисовал Хвосту крысиные усики, а Бродяге — круглые очки за то, что тот назвал его в первый и последний раз очкариком.       Rolling Stones все еще стояли на пластинке. Кто-то сменил виниловую новую на старую, включив одну из самых знаменитых песен бродяг. Самую нестандартную и эксцентричную.       — Моя любимая! — обрадовался Сириус, выбросил маркер и пошел танцевать. Питер пьяно пожал плечами и, споткнувшись о ножку кресла и оставив спящего Джеймса, потащился за Бродягой.       «I see a red door and I want it painted black» На этих строчках Поттер просыпается и обнаруживает на подлокотнике Эмили Андерсон.       — Как тебе спалось, милый? — спросила она, изящно закинув ногу на ногу. Ее руки, такие теплые и нежные, лежали на согнутой коленке.       На Эмили было синее платье, с кружевами и вырезом на спине. Серебро на шее и пальцах сверкало в полумраке, лиловая туфля с острым носком касалась голени Джеймса, едва соскальзывая с пятки, а другая — его колена.       — Что ты тут делаешь? — спросил Поттер, узнав Эмили по голосу. Он практически ничего не видел — только танцующую толпу и ее модельные ноги.       «No colors anymore I want them to turn black!» — закричал кто-то из танцующих раньше припева. Вспыхнули небольшие фейерверки, Джеймса ослепило, и он увидел все, что происходит в гостиной.       Кого-то, бешеного и невменяемого, оттаскивали от стола с выпивкой, кто-то закуривал прямо из камина, кто-то тушил горящий гобелен шторами, кто-то танцевал на перевернутом диване, а кто-то — на опрокинутом стеллаже.       — Дикари, — подмечает Лили, размешивая горную воду трубочкой.       Марлин Маккинон, девушка в черном декольте и белокурыми локонами, допила свой напиток, медленно встала и элегантно одернула платье.       — Где Мэри? Она обещала сходить в уборную и сразу прийти! — возмутилась Маккинон и откинула завитую прядь на спину, оголив белое, как снег, плечо с выпирающей ключицей. — Идем танцевать, Лили!       Она потянула подругу за руку, которая всеми усилиями держалась за подлокотники. Лили неохотно встала, скрестив руки.       — К этим дикарям — нет! — Она с каплей брезгливости посмотрела на своих однокурсников, которые вытворяли дикие вещи.       — Идем, зануда!       О «A Night at the Opera», новом альбоме рок-группы Queen, знали определенно все. Это был взрывной альбом со взрывными песнями, о котором не слышал только глухой.       — Маглофобы! Разойди-и-ись! — заорал Сириус Блэк, подняв в руках две бутылки виски и прокатившись коленями по ковру как по сцене, как делают рок-звезды.       Лили снова воскликнула «Я не пойду!», но Марлин настойчиво тащила подругу танцевать.       — Пригласи Поттера, чувиха! — предложили девчонки одновременно, только Доркас Медоуз добавила обращение.       — Кто-кто «чувиха»? — прищурилась Эванс.       Queen начали играть уже третью песню из альбома, а Лили так и не нашла в себе сил подойти к Поттеру. Еще чего! Пусть сам подходит, если надо…       Однако смотреть на него все-таки было можно. Лили знала, что он где-то отсыпался, ведь выпил больше нормы. Она еле-еле разглядела его в полумраке вместе с Андерсон, которая, не стесняясь, ласкалась с ним.       — Перестань, Джеймс, — протягивала Эмили, когда парень убирал ее пальцы со своих волос и лица. — Тебе же нравится.       — Нет, мне не нравится, — невнятно, все еще пьяным глухим голосом отрезал Поттер.       Ее прикосновения оставались такими же нежными и приятными, как и раньше. Казалось, еще секунда и девушка свалиться к нему в кресло и поцелует, но она сдерживалась.       — Мне понравилось, как ты сыграл в этом матче, — прошептала Андерсон на ухо. Вот и все — конец выдержке Сохатого — он сейчас возьмет и отведет ее за угол. — У тебя был великолепный гол на четвертой минуте…       Такой шепот у любого нормального мужчины вызовет тяжесть внизу. Как-то слишком резко, подумал Сохатый, он отрезвел. Координация и мышление улучшились, став практически ясными, и парень соскочил с места, чтобы не натворить нежелательных дел при Лили. Кстати, он уже видел ее. С ее рыжими-рыжими волосами, которые, как он сегодня выяснил, пахнут весьма приятно.       — Нет, Эми, — не глядя на девушку, сказал Поттер. — Между нами уже ничего нет...       Он хотел сказать это максимально строгим и трезвым тоном, но получилось почему-то тихим и надломанным. Кто-то поставил на повтор одну из его самых любимых песен, что было судьбоносным знаком, и Джеймс направился уверенной, но не очень безопасной походкой к толпе, где были его друзья и его Лили.       — Дружище! — обрадовался Бродяга, радушно прижав к себе Сохатого и едва не зацеловав. — Хвост, наливай!       — Я больше не буду, Бродяга, — неловко улыбнулся Джеймс, махнув Питеру. — С меня хватит этой херни.       Лопнули коробки с конфетти. Хлопушки, серпантин — все повалилось на пол, разбрызгав возле себя разноцветную мерцающую лужу.       Казалось, каждый из танцующих сказал Джеймсу о его рогах на лбу, кроме Бродяги, Хвоста и Лили, которая согласилась на его предложение потанцевать. Только на расстоянии, вместе с их общими друзьями.       …На столах Гриффиндора всегда стояли различные статуэтки, блюдца и корзинки с угощениями, книги в стопках и небольшие вазы с живыми цветами. За тем, за которым сидел Ремус с Шанель, стояла маленькая фигурка фламинго, и лежал чей-то учебник по Травологии.       Гостиная ало-золотых была чем-то совершенно иным. Шанель чувствовала эту грань, но не могла объяснить свои ощущения. Ей нравились холодные подземелья, холодная плитка и холодный крюшон из фужеров, который любили распивать слизеринцы. Но именно здесь, в башне Гриффиндора, она увидела то лучшее, что способно затмить предыдущее. Правда, такие мысли Джексон от себя отгоняла — Гриффиндор, как бы он ей не нравился (а точнее, атмосфера в нем), все же не ее факультет.       — И тогда многое изменилось в моей жизни, — говорил Ремус. При таких открытых разговорах он не смотрел людям в глаза, ведь у него они были напуганными. Они часто были напуганными. — Мы с семьей больше не выезжали никуда. Изредка ездили в больницу и аптеку за лекарствами. А вообще, все и так было рядом… Магазины, школа…       — Я даже представить себе не могу, что ты пережил. Так не должно было быть. — Шанель резко повернула голову к нему. В фактическом мраке и притихшем шуме разговаривать без зрительного контакта было нелегко. — Ведь ты ответил за поступки твоего отца. Почему дети должны брать чужую, хоть и родительскую, ответственность за их проступки и слова, Ремус?! — Она сдавила фигурку фламинго в руках до покраснения.       Больше проблему Люпина они не затрагивали. Старосты смотрели за гриффиндорцами, которые не пойми что творили. «Полное безобразие» — бубнили оба поочередно.       — С кем это Блэк? — как бы невзначай спросила Шанель.       — Доркас Медоуз, — ответил Ремус. — Шестикурсница. Играет в сборной загонщицей.       — Они что, встречаются? — с тем же выискивающим тоном спрашивала Джексон, прищуривая глаза. Тут-то Ремус, наконец, повернулся к ней и сказал:       — Почему? Я думал, ты знаешь, с кем он встречается… — от чего-то сдавленно проговорил Ремус.       — Конечно я знаю! — возразила девушка, вскинув брови. Нет, она определенно не знала. — Просто спросила. Наверняка.       Маккензи с того дня, с первой вылазки в Хогсмид в этом году, больше не говорила с Шанель по поводу Блэка. Следить за сестрой времени не было (да и занятие немного пагубное), так что сестре оставалось лишь гадать.       Разговаривали сестры в последнее время исключительно об учебе и семье. Новость о том, что дядя снова баллотируется, была поводом для них начинать беседы.       С Ремусом удавалось поговорить обо всем. Шанель рассказала ему по секрету (как староста старосте), как Маккензи и Регулуса недавно обвенчали, что вызвало в Люпине шквал эмоции. Вообще, ее цель была просто пожаловаться, а не возбудить в Ремусе волнение.       — «Обвенчали»? Они поженятся?       — Через… четыре года, — посчитала Джексон. — А что?       — Ничего, — быстро ответил он. — Просто она же только на четвертом курсе…       — Кто?       — Твоя сестра.       — Ну да, — улыбнулась Шанель, отведя взгляд. — Но знаешь, просто у чистокровных такие традиции. Заключается волшебный Договор, — начала она свой рассказ, помогая себе жестами; голос у нее был почему-то спокойным, хотя тема — явно самая больная, — там прописаны имена будущих супругов (им должно быть не больше восемнадцати. Родители могут заключить этот Договор хоть когда, даже если их дети только что родились), сумма, которую жертвуют обе семьи, и дата женитьбы.       — И этот Договор обязателен?       — Конечно обязателен. — Джексон посмотрела на него так, будто тот сказал что-то ужасно глупое. — Мы все обязаны его выполнить. В будущем. Хотя Регулус говорит, что возможно нарушить его при одном условии: заплатить деньги. Очень большие деньги. Притом, обеим сторонам. Поэтому расторгать помолвку и женитьбу очень невыгодно.       За пару минут Ремус узнал о традициях чистокровных больше, чем мог себе раньше представить. Оказывается, такая система, именно английская, крайне трудная. И вокруг всего этого крутятся многомиллионные состояния.       — В наше время многие не согласны со своими Договорами. — Ремус увидел ее траурное лицо. Она смотрела себе под ноги и хмурила брови. — Никому не хочется выходить замуж по расчету.       — А у тебя? У тебя есть Договор?       — Угу, — покачала Шанель головой и подняла взгляд на танцующих. — С Сириусом.       У Ремуса отвисла челюсть. Все эти годы Сириус не врал. Он и вправду женится на ней.       — Хм, — закусив губу, Шанель снова улыбнулась, — мы знали об этом еще лет с семи, насколько я помню. Отцы одобрили эту идею, матери — тем более. Даже не знаю, кому было выгоднее — Блэкам при международном браке с дочерями французских буржуев, или нам, Джексонам, при таком-то финансовом положении… — Шанель все время хотела поправить свой галстук, но Поттер, зараза, его украл. — Матушка моего отца забрала все деньги из семьи и улетела куда-то в Мексику. Поэтому Джексоны остались без состояния. Другая моя бабка не хотела давать благословение матери и отцу, потому что понимала, что они будут самыми бедными чистокровными, а потом раз — и объявились Блэки, — девушка так улыбалась, будто рассказывала анекдот, — и выручили Джексонов. А тогда еще и дядя Климент прославился. Поэтому денег снова стало очень много. Да еще и бабушка Анджелайн сжалилась и отдала половину состояния в французских франках.       — Так что этим миром правят деньги, — заключила она после паузы, посмотрев себе в ноги. — Без денег — ты никто. А вот если я откажусь от свадьбы, то останусь без родительского счета. А если соглашусь, то буду жить долго, счастливо и богато. В общем, как в сказке.       — А если, допустим, Сириус откажется? — поинтересовался Ремус. — Да и вообще, если одна сторона будет против?       — Ничего не изменится.       — А ты сама хочешь? — осторожно спросил Ремус, сведя брови.       Этот вопрос стал пищей для размышлений. Шанель впустила пальцы в распущенные волосы, которые уже начинали слегка завиваться, и взглянула на озадаченного Ремуса. Его действительно интересовал ее ответ. Здесь речь идет о судьбе его друзей, а не просто сокурсников.       — Да кому какая разница до нашего желания?       Музыка утихла. Заиграли спокойные кантри-песни, которые были знамениты в Штатах. Фейерверки закончились, как и «детская» выпивка, оставив после себя только один ящик огневиски, игристые вина (которые Мародеры — Мерлин знает откуда — притащили) и пару ящиков медовухи. Последнюю бутылку смородинового рома выпили семикурсники, к сожалению для Питера.       Сине-фиолетовая, без этикетки, с вычурными узорами на огранке, бутылка из-под рома легла на ковер, возле него расположились студенты, которых еще не тянуло в сон (несмотря на второй час ночи). Поттер заорал старостам, махая руками, как изгой кораблю на необитаемом острове, и позвал играть.       …Ремус долго не соглашался на игру. Сначала его пытались за руки и за ноги стащить с кресла к ребятам. Придумал это все Джеймс, у которого Шанель, воспользовавшись моментом, обратно выкрала свой галстук, пока он, пыхтящий и настойчивый, вытаскивал старосту Люпина из уютного кресла.       О да, Шанель однозначно не понимала, как играть в маггловское «Правда или действие». Но потом, проследив за действиями игроков, частично поняла, что нужно делать.       Люпина, цитируя Бродягу: «как самого лучшего игрока, а по совместительству — упрямого барана», выбрали первым. Он закрутил изящную длинную бутылку, и она указала на рыжеволосого и красивого Лиланда Хилла.       — Правда или действие? — лениво спросил Ремус.       — Конечно действие! — боевым показушным тоном воскликнул Лиланд, возвысив перед собой победный жест и посмотрев на смущенных девчонок.       — Пропой гимн Хогварста, — парень говорил тем же тоном, игнорируя множество заданий, которые, усмехаясь, предлагал ему Блэк.       — Это я могу! — встав с места, парень запел ломающимся подростковым голосом, подмигивая девчонкам.       Лиланд, оказывается, знал только первые строки, а потом уже начал придумывать, изредка попадая в рифму.       Закрутив посильнее, Хилл прокашлялся, и бутылка указала на Лили, которая выбрала правду.       — Лили, с кем ты сейчас встречаешься? — задал свой вопрос Лиланд, подмигнув Сохатому. Тот не понял его намека, а потом резко осознал, что о том же Джеймс спрашивал Лили весь учебный год.       — С гриффидорцем, — резко и смело ответила Лили, скрестив руки на груди. Подруги приятно удивились.       — А с кем именно? — протянул Лиланд.       — Ты уже задал два вопроса, Хилл! — возмутилась Лили. — На первый я ответила. Ты же не спросил его имени!       Просто вынос мозга. Джеймс был готов рвать на себе растрепанные волосы от всей нелепости ситуации. С Лили все согласились, и она закрутила бутылку. И, о Мерлин, горлышко смотрело прямо на Джеймса.       Магнетизм какой-то.       — Правда или действие, Поттер? — спросила девушка.       — Правда, — он обещал себе, если выпадет на него, то он обязательно скажет «действие». Он же пацан все-таки! Хотя Джеймс понимал, что Лили обязательно задаст ему что-то особенное — «правда» позволяет тебе увидеть человека насквозь.       «Попробуй только спросить, какой мой любимый цвет…»       — Твой любимый цвет, Поттер? — Лили задала вопрос с такой улыбкой, что все заржали, особенно Мародеры. Она откровенно над ним издевалась.       — Черный, как волосы Эмили, — ударил словами Джеймс и откупорил кубышку от медовухи. Андерсон была в гостиной, среди своих подруг, в круг которых не входила Эванс, и была в полном восторге от его слов.       Следующим был Питер. Он был пьян и безнадежен, так что выбрал действие. Поттер потребовал от него сальто назад, только вот парень не знал, чем это закончится для него и красивого алого кресла.       Дальше, вытерев рот, Хвост попал на Джека Фишера, ловца сборной Гриффиндора. Тускло-зеленые глаза выглянули из-под черной челки и стали следить за Питером. Парень выбрал правду.       — Ск… сколько… — Петтигрю отрывисто то ли икнул, то ли рыгнул, перепугав Алису Эдкинс и Луизу Гербер, полнолицых блондинок, сидящих рядом, — парней ты целовал?       Громче всех смеялся Лиланд. Питер хоть и промямлил, но промямлил громко и достаточно отчетливо, что послужило взрывом смеха у гриффиндорцев. Девчонки не смеялись, а его фанатки так вообще — раскраснелись так, что стали сливаться с бардовыми гобеленами.       Джек послал Питера, сказав, что в отличие от него он по девочкам, и с необъяснимой силой закрутил бутылку. Она указала на Марлин, к счастью для Фишера, которая расцвела и заблагоухала, как банка липового меда. Девушка, как всегда от всех отличившаяся, выбрала действие. Это сыграло на руку гриффиндорскому ловцу.       — Марлин, станцуешь стриптиз? Персональный? — Блондинка закусила нижнюю губу, не прерывая с ним зрительный контакт. Молодая и сексуальная, Марлин улыбнулась так, как улыбалась только Джеку.       — Почему персональный, м? — возмутился Сириус. — Так не пойдет. Давай уж для всех!       Здесь засмеялись уже все. Когда Марлин медленно встала с места, смех перешел в развязные свисты и продолжительные лязги. В один момент все притихли. Марлин, в нескромном платье, подкралась, как кошка, к Джеку и провела туфлей по его расставленным ногам.       — А где пилон?! — заорал Лиланд.       Его не услышали. По крайней мере, Марлин и Джек. Девушка обещала продолжить свой танец позже, когда станет «темнее», и развязала свою черную шелковую ленту на шее. Она изящным движением бросила ее на парня, вернувшись на место.       Девушке захлопали, и она смущенно покраснела, осознав, что перешла все границы приличия. Она закрутила бутылку позднее, практически забыв про игру, и она указала на Сириуса Блэка.       — Правда или действие, Блэк? — спрашивает Марлин, покусывая губы. Парень не хотел танцевать стриптиз (а Маккинон, он был уверен, только об этом и мечтает). Алкоголь туманил ему разум, хотя это слегка даже задавало ритм. Он смело сказал:       — Правда.       — С кем произошел твой первый поцелуй?       У кое-кого дернулось веко. Шанель осторожно подняла взгляд на Сириуса, отвлекшись от рассматривания старинного шпалера. Он криво улыбнулся.       Казалось, он смотрел только на Марлин. Но потом, как бы совершенно случайно, Сириус поймал ледяной и недоверчивый взгляд. Змеиный взгляд, сосредоточенный и опасный, упирался в его глаза. Шанель знала, что Сириус соврет. Ему была дорога своя репутация.       — С Бьянкой… — Сириус упорно хотел вспомнить ее фамилию, — Бишоп, — правдоподобно ответил Сириус. Хоть он и был пьян, как свинья, но в нем, видимо, еще оставался здравый рассудок. С Марлин сошел гламур:       — С этой когтевранкой?!       — Гонишь, Бродяга! — рассмеялся Поттер, отстав от горлышка медовухи. — Ты мне сам говорил, что это была… — продолжил он, но Сириус заткнул его рот.       Сохатый единственный знал о том Рождестве на первом курсе. Не то, чтобы Бродяга не доверял Хвосту и Лунатику, но об их общей ошибке (о которой они оба, Сириус и Шанель, предпочитали не вспоминать) Блэк не трепался. А Джеймс вообще узнал об этом случайно, когда жаловался Сириусу о том, что совершил величайший проступок в мире (провал Блэка, кстати, его слегка даже успокоил).       Когда воздух стал менее тяжелым и дышать стало легче, Сириус завертел бутылку так, что она немного спала с оси. Магнетизм сработал, и горлышко указало на его ночной (да и дневной тоже) кошмар.       — Правда или действие… Джексон?       Мало Сириусу было сегодняшних приключений, раз судьба сама предоставила ему такой шанс. Что бы Шанель не выбрала — Блэку удастся взять из этого выгоду и специфическую пользу. Он даже и не осознавал, что будет так рад иметь ее, такую надменную и правильную, в качестве жертвы игры в бутылочку.       — Действие. — Шанель думала, что лучше всего выбрать действие. Ведь Сириус не глупец, он спросит о таком, что поставит ее в ужасное положение. Тем более, их не оглашаемое «перемирие» может из-за этого пошатнуться и снова перейти в «войну». Хотя об этом они, неосознанно и тайно, мечтали уже давно.       — Выпьешь со мной на брудершафт?       Все-таки позорить Джексон при Гриффиндоре не особо-то и мечталось.       — Merdeux, — прошипела Шанель, когда Сириус, с двумя red cups, подошел к слизеринке.       — Еще раз, как ты меня назвала? — так же тихо, чтобы его слышала только Джексон, спросил Сириус. Он тоже знал парочку французских оскорблений, но решил воздержаться. Все-таки он джентльмен.       — Что это? — Они отошли из общей кучи, но так, чтобы все видели, чем они занимаются. Правда, Шанель немного наклонилась вперед, чтобы любопытные гриффиндорки не видели ее лица. Казалось, еще мгновенье — и они лопнут от ревности.       — Медовуха.       — Ты мог бы мне просто воду налить, — шепотом возмущалась Джексон. — Я тебе никогда этого не прощу.       Они переплели в локтях руки. Нетерпеливые уже начали возникать. Джеймс во весь рот кричал (при этом обуглив ладони как усилитель звука), что уже пора.       Чокнувшись стаканчиками, они поднесли их к губам и выпили до дна. По традиции, нужно было смотреть друг другу в глаза, что и делал Сириус. А вот для Шанель медовуха была слишком крепкой, так что сохранять зрительный контакт было невозможно.       Понятно, что Блэк допил быстрее Джексон. Девушка, через силу допив последнее, опустила стаканчик и закашляла. Она хотела отцепиться от Сириуса, но он словно назло только сильнее прильнул к ней, не выпуская из железной хватки. Их взгляды встретились, и Шанель почувствовала, как сердце предательски замирает. В глазах Сириуса она видела Регулуса…       — А теперь целуйтесь! — весело крикнул Лиланд.       Услышав его (хотя Сириус и так об этом не забыл), парень «развязал» их локти и резко обвил руку вокруг Шанель. Блэк был очень теплым, от него пахло сладкой медовухой, а его руки были достаточно сильными, чтобы заточить девушку в объятиях. Он прильнул к ней всем телом, и Шанель почувствовала его твердый торс.       — Не смей, — предупреждала Шанель, отводя голову в противоположное направление от Сириуса. — Блэк, отпусти сейчас же! — Ее тонкие руки упирались ему в грудь, что никак не мешало парню, а глаза моргали так быстро и пугливо, что даже голова заболела. Она сжала пластиковый стаканчик в руке и ударила им парня в грудь.       Каждый смотрел на них пристально и внимательно, однако так и не поняли, что поцелуя не было. Кто-то свистнул, кто-то заулюлюкал, а кто-то (Джеймс Поттер) даже захлопал, комбинируя все это вместе. Гриффиндорцам это однозначно понравилось.       Поцеловались они не губами. Шанель вовремя увернулась, и Сириус поцеловал ее в щеку так страстно и пламенно, что, наверное, оставил синяк. Девушка зажмурилась.       Когда Сириус отстал от щеки девушки, то сразу же посмотрел ей в глаза. Он ухмылялся так откровенно, словно ждал невероятного восхищения у Шанель. Парень не отпускал ее из объятий очень долго, пока она сама не начала сопротивляться. Голова неожиданно закружилась.       Этот поцелуй стал последним, что Шанель запомнила.

***

На следующее утро.       Лучи осеннего светила пробрались через влажные арочные окна и осветили спальню. Солнце сегодня встало позднее обычного. Наверное, из-за пасмурной погоды. Полупрозрачные лиловые, красные, оранжевые облака раскрасили скучное серое дождливое небо. Первый восход ноября.       По голове проехались булыжником. Еще не открыв глаза, Шанель рассердилась на Виолетту, что она включила свет. Утром. В спальне. Вопрос — зачем?       — Идите все к черту, — одними губами проговорила Джексон, так и не открыв глаза. Она накрылась, на удивление, мягким одеялом и зажмурилась.       Свет все равно добирался до глаз.       — Да кто, мать вашу, включил лампаду?! — воскликнула Джексон, высунувшись из-под одеяла и сонно оглядевшись.       Это не ее спальня. Даже не спальня Слизерина. Вместо иллюминаторов — окна, вместо лампад — люстры, вместо зеленых оттенков — красные. И здесь не две кровати, а целых четыре! И пахнет по-другому, и ощущается все иначе. Это полный п…       — Чего разоралась? И без тебя тошно…       За столом, в одних штанах, сидел Сириус и держал в руках стакан воды. Он опустил туда шипучую растворимую таблетку, потом добавил вторую, и даже не обернулся на слизеринку.       — Какого… я здесь?! — едва не матерившись, возмущалась Шанель и натягивала на себя одеяло — совсем другое, мягкое, и теплое, и приятное. — И ты что тут делаешь?!       — Иди, Джексон, на хер с такими претензиями, — цедил Сириус. Он все еще держался за голову. — Скажи еще спасибо, что проснулась здесь, а не в гостиной.       Он выпил свою воду с таблетками. Шанель оглянулась: в комнате никого, кроме них, нет, кровати не заправлены, везде валяются бутылки (по пути парни отбрасывали их под кровати).       — Ты отрубилась сразу же после медовухи, — сердито объяснил Сириус, посмотрев на девушку. — Тебя-то я сюда притащил, а вот кто меня — неизвестно.       — А где все?       — На уроках, где же еще? Девять утра.       Взгляд упал на настенные часы. Сонные глаза так расширились, что Сириус испугался. Шанель соскочила с кровати, игнорируя подступившую боль, и голую лодыжку.       — А где моя туфля?       — Ты у меня спрашиваешь?       Джексон вернулась на кровать, подняв на шум все простыни и покрывала, и нашла туфлю на подоконнике.       — Сама теперь заправляй мою постель! — потребовал Сириус, злясь и одновременно довольствуясь видами на Шанель. Она была такой прыткой и взволнованной, никого и ничего не замечая на пути.       — Твою?.. — Джексон разинула рот, так и оставшись в смешной позе, с туфлей в левой руке.       О, Годрик… Сириус скрестил ноги, когда увидел бедра девушки. Они были видны совсем немного, юбка Шанель задралась, пока она искала пропажу, и это стало настоящим испытанием для Сириуса.       — Мою-мою… — через силу засмеялся Блэк. Голова трещала сильнее обычного. Он увидел на столе рюмку с огневиски, а на ее дне — что-то сверкающее. — А это что за…       У Шанель снова заболела голова. Она зажмурилась.       — Похмелишься? — предложил Блэк, протянув рюмку.       Взяв рюмку в руки, Джексон пригляделась и направила ее на свет.       — Там мой значок, — догадалась девушка. — А это поможет? От головной боли? — Она с сомнением наклонилась к жерлу рюмки и взглянула на Сириуса. Он без всяких сомнений кивнул.       Девушка, вздохнув, выпила все до дна, оставив значок звенеть на донышке, и сморщилась.       — Меня сейчас… — через ладонь проговорила Шанель.       — Ванная там, — Сириус указал на дверь туалета большим пальцем, через плечо.       Вслепую передав Сириусу рюмку, Шанель ринулась в ванную. Сириус не понимал, почему это было так забавно. Хотя сам сегодня, вместе с Мародерами, отсиживался в туалете до семи утра, пока парни не пошли на уроки. У Блэка же была головная боль, да и оставлять Джексон одну в их спальне было как-то ненадежно и не по-джентльменски, пожалуй…       Он лег в свою кровать. Достал ее значок, такой красивый, но странноватый. Впрочем, в ее стиле. Вдруг Сириус осознал, что вся его кровать теперь пахнет ею. Отлично. Менять спальное белье пацаны особо-то не умели, поэтому Сириусу придется терпеть ее запах еще очень долго. Он посмотрел на подушку, где остался след от ее помады. Отлично. Теперь каждый раз, когда Сириус будет засыпать, в голову будут лезть мысли о Джексон.       — Джексон! — крикнул он, все еще рассматривая значок. — Чего так долго?       Никто ему не отвечал. Сириус подошел к приоткрытой двери и заглянул в ванную. У унитаза никого не было. Шанель стояла с открытым краном, опираясь о раковину локтями и держа в ладонях лицо.       — Все нормально? — спросил Сириус. Снова ничего не ответила. Парень прислонился к косяку плечом. — В первый раз пьешь? — Наверное, молчание тоже что-то означает. — У меня тоже так было. Вечером держи возле себя ведро, — посоветовал Сириус. — Еще раз может стошнить.       Шанель влажно шмыгнула носом, закрыв кран. Она протерла лицо и посмотрела на Сириуса.       — Можно я почищу зубы? — все еще наклоняясь к раковине, спросила Шанель. Тон ее был неописуем сейчас. Настолько, что ей нельзя было отказать.       — Ага. Бери любую, — Сириус намекнул на банку с щетками. Девушка выбрала самую скромную.       — Это Ремуса, — сказал Сириус, улыбнувшись одними уголками. — Я ему не скажу.       Он не знал, зачем это сказал.       А потом Сириус смотрел, как она чистит зубы. Зубы у нее были ровнее, чем у Сириуса. А он славился своей улыбкой. Правда, не такие белоснежные, когда как у Блэка они были сверкающими. Прямо как жемчуг.       Сам того не осознавая, он загляделся на Шанель. Какой же она была простой, с такими кудрявыми, как раньше, волосами.       — А где ты спал? — спросила Джексон, выйдя из ванной. Сириус все еще стоял у косяка, преследуя ее взглядом.       — На своей кровати с тобой, конечно. Правда, было тесновато…       Шанель резко остановилась. Она с ужасом взглянула на Сириуса, и тот ухмыльнулся.       — Шучу, — бросил он. — С Сохатым.       На одной из кроватей, возле которой были увешаны плакаты со сборными по квиддичу, было две подушки.       — Сегодня у нас пара зелий, — вспомнила Шанель, рассматривая спальню. — Что будем Слизнорту говорить?       Она подошла к кровати Сириуса, на которой спала, и посмотрела в окно. От восхода уже не осталось ни следа. Стало снова пасмурно.       Сириус подошел к ней. Она обернулась, затаив дыхание. Покрутив между пальцев значок, парень без разрешения нацепил его выше груди, рядом с гербом Слизерина, как и положено.       — Скажем, что ты все утро за мной бегала, — все еще посматривая на значок, предложил он. — Я же хулиган. А ты староста. Все логично.       Как только Сириус посмотрел ей в глаза, Шанель опустила взгляд и усмехнулась. Она была прекрасна, несмотря на уставший вид и спутанные длинные волосы… Сириус едва подавил в себе желание вернуть девушку в свою постель. И себя, в том числе…       …Они собрались уходить. Джексон заправила волосы в косу и скинула их на плечи. Сириус остановил ее у двери.       Пауза. Он хотел о чем-то сказать, о чем-то серьезном и необходимом. Он встал впереди нее, загородив путь, после чего нетерпеливо спросил:       — Знаешь, что мне рассказал Сохатый? — Снова его пристальный взгляд. Серые, как пасмурное небо, и холодные, как лед, глаза не моргали. — Мы целовались вчера. Долго. На виду у всех.       Не сдержавшись, Шанель расхохоталась. Сириус свел брови.       — Не волнуйся, — отмахнулась девушка. — Мы пили на брудершафт. И ты поцеловал меня в щеку.       — В щеку?       — Да, Блэк, в щеку, — подтвердила Шанель. Он удивился, хотя и скрыл это, и возразил:       — Так не пойдет. — Парень слегка наклонился к Шанель. Ее поясница уперлась в низкий комод, они почувствовали дыхание друг друга. Очень горячее и очень холодное. — Почему мы пренебрегаем традициями?       Не было лишних телодвижений. Они даже не касались друг друга. Шанель наклонила голову, предотвратив случайный поцелуй, и заметила изуродованную стену. На уровне ее плеч был дротик, который уже прирос к поверхности.       — Я ненавижу эти традиции, — отрезвев от Сириуса, сказала Шанель. Она рассматривала стену, на миг погрузившись в воспоминания. — Когда-то этим летом меня заставили целоваться с сынком французского министра после такого же брудершафта, а потом еще хотели выдать за него замуж.       — Согласилась? — безразлично и почти не слышно. Сириус смотрел уже сквозь нее.       — Чушь какая, — сморщилась девушка. — Видел бы ты его рожу! — добавила Шанель, но Сириус не улыбнулся. — Я сказала, что у меня в Англии уже есть жених. И что он скоро приедет и накостыляет ему.       — А я могу, — с невеселой улыбкой кивнул Сириус.       Их тянуло друг к другу сильнее, чем они могли подумать. Оторваться было невозможно. И им хотелось чего-то большего, чем «перемирие».       Спустя еще пару мучительных моментов Сириус не смог сдержаться. Он низко наклонился к Шанель, и его взгляд упал на ее губы. Вдруг Шанель почувствовала прикосновение к своим рукам… Сириус очень медленно сплел ее пальцы со своими, и девушка ощутила его дыхание на своей коже.       — Все-таки мы должны завершить одно дело, — прошептал Сириус в ее губы. Его вторая рука почти неощутимо легла на ее талию. — Необязательно всем знать, что здесь произойдет.       — Сириус, — прозвучал ее взволнованный приглушенный голос.       — Ты не представляешь, Джексон… — шептал Сириус. Он едва шевелил губами. — Как тяжело сдерживаться, когда ты рядом.       — О чем ты? — одурманенным тоном спросила девушка. Она бесстыдно приоткрыла губы, забывая обо всем…       — Сам не знаю, — усмехнулся он. — Думаю только о тебе. Все время.       Сердце не слушало хозяйку. Оно билось, норовило выпрыгнуть из грудной клетки в любой момент. Шанель до сих пор не отпускала его пальцы, стараясь остановить это мгновение, запомнить все до малейшей детали. Она ненавидела себя за это… ненавидела, что позволила себе такое. Она тонула в его глазах снова и снова, забывая об остальном мире.       — Ты все еще пьян… — дрожащим тихим голосом проговорила девушка, опуская ресницы. Ее грудь напряженно вздымалась от глубокого дыхания. — Не понимаешь, о чем говоришь.       — Джексон, — тихо усмехнулся Сириус. — Ты о-очень хороша, — признался парень, после чего злобно выдохнул: — И меня это раздражает.       Шанель чувствовала, как ее щеки начинали покрываться румянцем — горячим, бесстыдным. Что он делает с ней? Кто позволил ему быть таким?       — Это все неправильно, ты… — противилась девушка, против воли отворачивая голову. Она мгновенно умолкла, когда по ее коже вновь заскользило его горячее дыхание, заставляя девушку краснеть еще больше.       — Что я? — шепотом переспросил Сириус и с удовольствием наблюдал за растерянной девушкой. — Продолжай, Джексон.       После нескольких секунд молчания Сириус ухмыльнулся и дотронулся до изгиба ее талии — осторожно, словно ожидая, что Джексон может дать отпор в любой момент: но она ничего не делала, а лишь плавно поддавалась. Их губы уже почти соприкасались. Но вновь взглянув в эти серые глаза, Шанель внезапно воспротивилась:       — Сириус. — Их взгляды столкнулись. Парень совсем немного отстранился и кивнул, подтвердив, что готов ее выслушать. — Ты должен знать.       Лицо Сириуса начало медленно мрачнеть. Он не верил слухам, что разносились среди студентов, но чувствовал, что это могло быть правдой. Он надеялся, что Шанель не станет подтвержать их… Он надеялся, что не совершает ошибку.       — У тебя кто-то есть? — холодно спросил Сириус. В голосе звучала хорошо скрываемая нота ревности.       — Да, — выдохнула Шанель. Сириус с опозданием расплел их пальцы.       Все же это было ошибкой. Сириус почувствовал глубокое презрение к самому себе и стыд за произнесенные слова. Кто тянул его за язык?       — И кто же этот бесстрашный?       — Регулус, — прошептала Шанель. Она отвела взгляд, и Сириус почувствовал, как яростно дрожит земля под его ногами. — Я встречаюсь с твоим братом.