Цветы на сожжённой земле

Тёмная пелена ночи накрывала лес, успокаивая даже птиц в своих гнёздах – Морфей поработал здесь изрядно, убаюкивал природу в своих тёплых ладонях и бережно закрывал головой холодный свет луны, падающий на суровое лицо с резкими, грубыми очертаниями. Ресницы слегка подрагивали всякий раз, как слышалось завывание ветра в пышных тёмно-зеленых кронах деревьев и лёгкий треск сучков, что отваливаясь, неизменно издавали тихий, словно живой плач, звук, – было ли оно действительно мелодиями здешней флоры, или же то был крик в далёких землях, переносимый северными ветрами?       Скоро наступит холод, но пока можно было позволить себе спать на мягких шкурах возле догорающего костра, огражденного твердым камнем, и предаваться самим себе, своим фантазиям и мечтам, уютно подбираясь ближе к тлеющим ветвям.        – Тч-ч-ч, что это? Стоило только жуткому воплю птиц развеять тишину, как веки мгновенно приподнимаются, открывая горящий алый взгляд – рука тотчас сжимает нож больше инстинктивно, чем обдуманно, отчего на большом пальце проявляется яркая кровавая полоска, на которую должным образом внимания даже не обратили. Боль, все таки, понятие чисто психологическое – тело ее крайне редко ощущает.       Бакуго привстаёт, прогибается в спине и сосредоточенно прислушивается, напрягаясь практически всем телом: внимательно вслушивается в окружающую среду, приклоняет ухо к траве, стараясь уловить едва заметные колебания земли и… ничего. Он ничего не слышит, но чувствует незримую опасность, вдыхая воздух полной грудью, раздувая ноздри в молчаливой ярости.       Эта ночь ведь точно будет такой же ровной, как прошлые, верно?       Бросив взор за плечо, варвар скалится, огладывая спящего в точности как мертвец дракона. Доверчивый и наивный, что хочется придушить, – или на край вспороть брюхо, на удачу, так сказать, как кролику лапу отрезать. Просто прожив свои подростковые годы в извечных боях и охоте, что, к слову, было любимым пристрастием маленького наследника(о, да, Катсуки просто обожал освежевывать очередного медведя или оленя, с гордостью тащив свою добычу за какую-либо конечность, а когда уже стал постарше – по прошествии четырнадцати полных сезонов, один сезон из которых представлял из себя двенадцать лун, впервые смог закинуть тушу живности на свои плечи и донести до отчего дома), тот привык к более осторожным в отношении незнакомцев действиям.        Сослав свою встревоженность на полнолуние, что представляло собой первую луну(от нее же пойдет отсчёт семи), вахлак укладывается обратно на шкуру, сжав в пальцах райграс и прикрыв очи в безмятежном спокойствии, подкрепляемом перешептыванием тополей где-то над головой. Чуткий сон – самый лучший сон.       Второй раз светловолосый подскакивает, когда слышит отчётливое ржание коней и явно не размеренный стук копыт – это было так похоже на какую-то погоню или же скоротечную вылазку за пределы замка, что сбивало с толку, ведь над ними возвышался все ещё отблескивающий серебром лунный диск и чистый тёмно-синий небосклон.       Сын вожака готов поспорить, что его сон длился не более пары жалких часов.        Но не готов сказать, кто же забрел в чащу. Королевство ли это? Или просто очередные путешественники на гордой живности? В любом случае стоило бы быть начеку, иначе подобной безалаберности цена станет жизнью.       – Поднимайся, – рыкнув в сторону спокойно спящего парнишки, Бакуго всё ещё не позволяет себе расслабиться, тщетно стараясь всмотреться в тьму между листвы, пригнувшись в высокой траве, затаившись подобно тигру.       Киришима не встаёт с первого раза – его приходится пару раз встряхнуть пред тем, как тот наконец приходит в адекватное состояние и безучастно смотрит полупустым выражением глаз на водную гладь, словно очнувшись от самого жуткого кошмара в своей жизни, после которого не хочется не то, что кричать, – не хочется даже жить.       – Вражеские. Пролепетав сие, змей взвыл, привлекая излишнее внимание. И получил звонкую оплеуху.       – Черт бы тебя побрал! – летящие стрелы арбалетов врезаются в древесную кору, оставляя трещины и дыры, с хлестким звуком рассекая воздух. Паника ложится на плечи, сковывает в железных тисках уверенность. Сколько их? Сколько этих мразей? О, поверьте, Катсуки прекрасно знает эти стрелы, как никто другой, ведь на тонких металлических наконечниках выгравированы буквы фамилии королевской семьи и аббревиатура самого Королевства, а искусная работа над древком и лёгким, ненавязчивым красным оперением выдает прекрасных мастеров, присутствующих лишь в одном княжестве по этим землям.

«Тодороки»

       Эйджиро, по всей видимости, тоже осведомлен происхождением этого метательного снаряда, ведь ужас в который раз отражается на мимике лица, даже не думая отступать, поскольку дракон всё ещё не отошёл от тёплых объятий сна. Пора вставать и либо принять бой, либо позорно капитулировать, пустившись в бега по застеленной ветвями земле, сверкая пятками, – о, нет, это явно не тот путь, который хотел бы выбрать для себя варвар, однако если численное преимущество станет заходить за рамки, то в любом случае придется медленно, но верно отступить и, возможно, на время затаить даже собственное дыхание. Оно выдаст, предатель телесный, точно также, как скрип ровного ряда белоснежных зубов.        Двое. Нет. Четверо – сюда забрели четверо, ни больше, ни меньше, а значит внутри королевской семьи точно произошло нечто ужасное, если не хуже того, раз такое количество всадников пробрались в глубины лесной чащи наверняка в поисках одного из наследников. И никто из них двоих даже не знает, откуда берется такое ярое злорадство вперемешку с предвкушением кровавого боя, пускай и лапа змея всё ещё не оправилась до конца, зажив лишь наполовину, но ходить тот уже мог вполне себе неплохо. До сих пор самую малость припадает на левую ногу.        – Вставай и дерись, если ты хочешь выжить. Прекрати так смотреть, мать твою, словно тебя вот-вот сожрут! Ты ведь дракон, так когда же покажешь мне, на что способен?! Когда прекратишь глупо улыбаться и воспринимать жизнь так… так!        Вахлак задыхается от злости в отношении своего соратника, отталкивая того в ближайшую сосну и придавливая локтем шею, рыча в лицо так, как рычит дикий зверь, не иначе – были бы у этого «ангела» клыки, то определенно разодрал бы к чертям, вырвав пару сочных кусков мяса из шеи и упивался бы алой жидкостью на своем лице.        – Я знаю. Я знаю, – парнишка тихо шепчет, осмелившись приложить палец к своим губам, указывая сохранять тишину – все еще теплилась надежа, что их не смогут найти.       – Тогда делай. Делай же! Прекращай указывать и делай что-то сам!       Бакуго хотелось увидеть, хотелось удостовериться, что хотя бы тут Эйджи не станет обузой, так раздражающей взгляд и психику каждый раз, стоило только начать заботиться о нём. «Такой идиот с не менее идиотской прической»       Плечо пронзает острая боль, заставляет мышцы судорожно подрагивать – чертовски неприятное ощущение острия под кожей и сдавленное шипение в чужую ключицу, в кою Катсуки готов просто впиться клыками, лишь бы не позволить себе произнести хоть один звук, позорящий честь семьи.       – Бакуго! – дракон, вскрикнув, осторожно пытается достать стрелу из кровоточащей раны, разламывая ту о колено.       Воспоминания накрывают неожиданно, а ненависть застилает медленно наливающиеся кровью глаза, – Эйджиро перестает себя контролировать.

Flashback

      Кровь омывает гладь горных пород, отражаясь даже на стенах небольшого убежища – здесь недавно прошло побоище между расой оборотней и алчных людей, стремящихся выхватить столь ценную добычу, как шкура неизведанного доселе зверя. Отец стоял горой за свое чадо и жену, но никого кроме дитя спасти не удалось, – теперь оно сидело и оплакивало потерю в лужах багровой жидкости, наивно веря, что труп восстанет из мертвых, мягко потреплет широкой ладонью волосы и улыбнется так, как улыбался в последний раз, шепча заветное слово, засевшее теперь так глубоко в памяти. «Живи»        Ради него вновь и вновь ребенок поднимался на ноги, боролся за жизнь ценой других и улыбался. Улыбался как папа.       Как папа в последний раз.       Мягко и ярко, словно лучи только-только взошедшего солнца, опаляющего чужие глаза ранним утром, совсем невинно, так, словно тот ещё не утратил смиренность характера и не познал горького вкуса судьбы. Но в сердце навсегда останется открытая рана, исходящая ядом всякий раз, как стоило появиться людям в синих одеждах на белых конях с шпагами на поясе. Именно тогда Киришима для себя клеймил тех «вражескими» на все свои остатки жизни, до покалывания в конечностях сдерживая эмоции, проступающие даже сквозь маску добродушности и простоты. Идиот, поклявшийся однажды отомстить, возродив свою душу. Но какой прок от мести? Это никого не вернёт и никому помочь не сможет.

End Flashback

       Растения валятся на землю, преграждая путь любым всадникам, и грозный рев разносится на добрые тысячи километров, отдаваясь дрожью в мире и любых стенах, что встанут на пути у огромного дракона, пышущего злостью и жарким огнем отчаяния. Варвар цепляется за чешую на шее, впервые позволив своему взгляду восхищённо засиять – это именно то, чего он ждал. Безмерно опасен, безумно прекрасен, как кость в горле зазнавшимся врагам, до этого момента с усмешкой глядевшим на двух «отшельников» нынешнего времени. И, казалось бы, что все прекрасно. Пока Бакуго не понимает, что сейчас он держится уже не за Киришиму, которого знал до этого случая. Сейчас он держится за дикого хищника, кровожадно опускающего длинные клыки, собираясь у б и в а т ь. – Остановись, грёбаный придурок!