Цветы на сожжённой земле

      Хруст костей заседает в голове, проходясь внутри черепной коробки сладостным звоном – боже, эти крики настолько прекрасно гармонируют с ручьями крови, стекающими с оголённой в бешеном оскале пасти зверя, что даже в собственных венах жидкость начинает кипеть невообразимо горячо, ещё чуть-чуть и артерия лопнет под давлением непонятного возбуждения(не плотского, соответственно), отраженного в алых глазах. Чешуя под пальцами приятно обжигает ладони, а рычание, издаваемое самим существом служит для варвара едва ли не колыбельной, такой… Приносящей умиротворённое спокойствие вместе с ослепляющей жаждой убийства. Невообразимые и несопоставимые ощущения.       Киришима не собирается глотать людей, он их просто перекусывает надвое – иногда и на несколько неравных частей, всегда оставляя останки на посеревшей траве, выжигая узоры полыханием яркого пламени. Лишь одну фигуру дракон убить не успел – она ускользнула, растворилась в воздухе, и остался лишь едва слышимый трепет черной ткани на вихревых потоках теплого воздуха.        – Они мертвы, остановись же! Бакуго кричит, когда очередной раз видит на горизонте и широкую полосу степи, и гордую каменную верхушку замка: Эйджиро поднял его достаточно высоко на своей шее, продолжая поджигать ерники, оксилофиты и обычные мягколиственные растения опасно краснеющим огнем, выражая отчаяние и душевный крик, который тот слишком долго запирал в себе. Энергия и эмоции нашли свой выход, затуманив некогда ясный разум, опустошив адекватное мышление. Сейчас это самое что ни на есть дикое животное, с горящими багровыми глазами, без способности здраво рассуждать и, черт его дери, даже думать.        А Бакуго впервые почувствовал дикую опасность на грани страха.       Потому что его не слушают.       Потому что сейчас эта тварь спалит здесь все, включая его родных, обязательно доберется до замка и начнет новую эпоху кровопролития, обрекая три рода на вечную междоусобную вражду. Нет, этого нельзя допускать, и причина такому проста – они тупо переубивают друг друга, перережут шеи, сожгут дотла и прострелят насквозь. В живых останется не больше двадцати, сбежавших не больше пятидесяти, а война, по-сути, ни за что – просто эмоциональный всплеск.        – Я сказал остановиться, проклятое ты отродье! Мертвы они и мертва природа, тебе больше некому тут мстить, – хриплые нотки сорванного голоса не долетают до разума, а повысить тон Катсуки попросту не мог: рана в плече ныла, требовала внимания и постоянно кровоточила, как бы тот не старался зажать ее в тисках сильной ладони, злясь на собственную слабость.       Больно. Больно. Больно. Но не страшнее, чем то, что произойдет, не предотврати сие.

«Нужно подумать»

      Мысли лихорадочно бродят, вскапывают мозг, перебирая все воспоминания прожитых дней с Киришимой, буквально варят сознание в адском котле, не давая отдохнуть ни единой секунды, даже притупив на время ломоту в теле и сводя резь в увечье до уровня покалывания. Оборотень. Значит, все же в какой-то степени, должно быть в большей, человек.

«Человек»

       – Приди же в себя, Киришима Эйджиро! Возьми себя в руки и будь мужественным! Какой воин станет убивать зазря?! Когда у великих резня шла дальше нужного? Ты показал себя, показал, ты достоин своей расы, но не будешь достоин быть воином, коли не сможешь обуздать собственные желания и жажду!       Как бы странно не было слышать то от варвара, чьи народы всегда славились воровством и разбоями, Катсуки имел чувство собственного достоинства, честь и отвагу, которой мог позавидовать любой доблестный рыцарь. Он всегда держал свое слово, никогда не лгал и защищал свой народ.       Гордый, необузданный и сильный, он возвращает на землю лишь малую часть того, что есть от личности змея. Внешнюю оболочку. Ипостась, что слишком резко приобрела иную свою форму – Бакуго падает спиной на землю, продолжая пытаться сберечь свое плечо от лишней грязи и песка, ведь занести в ранение инфекцию было бы слишком опасно. Он все ещё не стал вожаком, умирать ещё рано: надо выполнить долг перед отцом и доказать свою силу.       Флора выла ветрами и оплакивала дождем потери, успокаивая последние искры, стараясь спасти остатки сей части лесной гущи, смыть багровые пятна с земли, но все было тщетно, как бы та не старалась взять все в свои нежные ладони и убаюкать свои творения. Здесь была за раз уничтожена вся зелень, весь райграс, за который так удобно было хвататься пальцами, шкуры, некогда служившие подстилками. Все убежище обратилось пеплом, осталось лишь все ещё чистое озеро, блестевшее небесно-голубым оттенком и черная, покрытая смогом поляна, на коей позже найдут разбросанные останки прежних «вражеских».

Теперь это лишь куски поджаренного мяса и горка поломанных костей.

      – Ты… Вахлак выдыхает, расправляет плечи насколько может и смотрит на рычащего в неистовой злобе Киришиму, все ещё скрипящего зубами, пытающегося показать клыки, их было в достатке – все зубы подобны клыкам, слишком острые и коварные. Но все же уже не такие.

«Уже человек»

      По крайней мере по внешнему виду, а вот по рассудку это все ещё не походит на разумное создание.       – Вернись обратно, зараза, – Бакуго, не боясь новых кровотечений, укладывает руки на частично чешуйчатую шею, проводит шершавыми подушечками больших пальцев по открытым участкам кожи, прижимается лбом ко лбу, поступая почти как с преданным псом. И стоит так несколько секунд, чувствуя все более размеренное дыхание, внезапно даже для себя наслаждаясь столь редкими моментами тишины. На ключице чувствуется горячая влага, но то уже не кровь – Эйджиро рыдает, как ребенок, цепляясь острыми пальцами за чужие бока, нанося мелкие неглубокие царапины и снова плачет, шепча сорванным голосом какие-то слова, возможно даже извинения за содеянное ранее.       – Прекрати рыдать и жалеть себя. Смотреть вперёд, даже если возникают трудности – твоя прямая задача. Запомни.        Напоследок варвар оставляет лёгкое прикосновение губ на измазанном кровью, потом и золой лбу, отстранившись из объятий, настойчиво оттянув от себя чешуйчатого, с самодовольством замечая, что постепенно даже мелкие частицы, выдававшие в нем оборотня, исчезают в небытие, уходя под кожный покров. Наконец-то можно было вдохнуть полной грудью, двинуться навстречу водоему и склонившись над собственным отражением, начать омывать себя, словно не замечая застывшего за спиной парня: он почти не пострадал, разве что испачкал лицо, на котором по прежнему отражалось искреннее недоумение ситуацией и та же детская наивность.       – Можешь не притворяться предо мной более. Я видел достаточно.       Лёгкая ухмылка скользит на устах, а на чужих щеках проступает лёгкий румянец. Блондин попадает в больную точку, ведь совесть теперь долгое время будет грызть сердце и разум, заползая в самые потаенные уголки, выскребывая страшными лапами остатки самоуважения и любви к собственной личности. Он не достоин сейчас ни улыбки, ни взглядов, ведь крупно влип и опозорился.        – Сейчас нам нужно обсудить план дальнейших действий и найти новое пристанище. Я видел, что кто-то все же успел скрыться с места, и явно не простой воевода: на черном плаще вышит герб. Такие носят знатные особы, а значит, скоро здесь будет подмога. Умывайся и уходим, постирать одежду возможности не предоставится в ближайшем времени, пока, по крайней мере, мы не найдем свой новый дом.       «Дом» с уст варвара звучало слишком по-домашнему, словно тот предался теплым воспоминаниям и сейчас что ни на есть разочарован в разрушении такого ценного места, где прожил пускай и недолго, но очень спокойно, обустраивал шалаш и уют собственными руками. Эйджиро опять поглощает вина, стесняя грудь юноши до такой степени, что можно было услышать жалобный скулеж, если хоть на секунду залезть в его душу.        – Ага.