Цветы на сожжённой земле

      – У меня есть пещера в горах, но я… Я не знаю, как ты переносишь холода. Там ночами очень холодно бывает, тем более зимой.       Киришима вежливо прерывает Катсуки от перетаскивания медвежьего трупа по земле, оставляющего кровавые разводы на траве близь деревни, где километрах в десяти находился массивный, тщательно отшлифованный камень. Он стоял как память предкам и служил раз за разом алтарём для приношения добычи младыми вождями в знак того, что каждый из них неизменно оставался жив, если уходил далеко от своей деревни. Таким образом будущий предводитель показывал, что он всё ещё дышит и цел, потому как бы далеко тот не пребывал от священного места, каждую луну главарь обязан был возвращаться сюда и приносить разной крупности живность к горной породе.       – Ты сомневаешься в моих способностях, кровожадная зараза? – привалив бездыханную тушку к холодной поверхности, фактически усадив мертвое животное и облокотив его на валун, варвар усмехается в лицо дракону, мельтешащему вокруг добытчика, но тем не менее хладнокровно не обращает и взгляда на лико Эйджиро, предпочитая игнорировать полные вины и сожаления глаза. Задумчивость после предложения во взоре Катсуки была видна, и явно уже обозначала согласие, ведь стоило только пораскинуть мозгами, как тут же вырисовывался план дальнейших действий.       – Нет, нет. Но там безопаснее, и можно будет обсудить… Ну, ситуацию. К тому же все так легко не падёт, это все же камень!       – А вот это уже зависит от тебя. Затяни лоскут потуже.        Мгновенный ответ, после чего Катсуки подставляет плечо, на котором красовалась очередная ткань, на сей раз уже чёрная – дракон пожертвовал частью того, что на нём было, лишь бы кровь наконец перестала капать с руки его приобретенного знакомого. Смотреть на сморщенный от боли нос и слушать тяжёлое дыхание становилось невозможным для собственной совести, без того пожирающей вместе с костями.        Дракон мягко обхватывает материю, стягивает концы и рану, тщательно старается не пережать лишний раз и не причинить ненужную боль, наконец завязывает в тугой узел и припадает лбом к плечу, не видя ничего зазорного в лёгких прикосновениях к страннику, производимых даже не тёплыми ладонями, лишь незаметными касаниями кожи к коже. Теперь Бакуго приносил исключительно умиротворение и уважение, тихую гордость и покорность. Нет, не ту покорность, с которой раб смотрит на своего хозяина. Такую покорность, с которой змей был готов пойти за варваром хоть на край света, увидев храбрость в алых глазах, непоколебимую уверенность и мужественность.

«Таких больше нет»

      – Тц. Прекрати уже липнуть, зараза. Что непонятного в том, что мне неприятно?       Вахлак лукавит лишь отчасти, и умей он понимать хоть что-то в собственных эмоциях, то определенно разобрался бы лучше: любой телесный контакт воспринимался табуном мурашек по кожному покрову и вызывал бурю необъяснимых чувств, бурлящих внутри вен алой жидкостью. Одновременно с приятными ощущениями билось внутри и непонимание, что играло основополагающую роль в пьесе раздражения.       – Прости, Бакуго, просто ты такой приятный.       Это вызывает ещё большее отторжение, теперь уже скорее действительное, нежели просто от загадочных эмоций. Что за мягкотелость?       – Что за хрень ты тут развел? Веди уже в свое логово.       В горы пришлось подниматься довольно длительное время, каждый раз Бакуго старался не соскользнуть подошвой с камня, цепляясь пальцами за выступы и царапая ладони об острые бугры. Они бы с лёгкостью могли долететь на звере, но уровень доверия сейчас свелся к минимуму, и вахлак просто не может позволить себе расслабиться и дозволить ошибки к повторению.       – Все ваши пещеры находятся настолько высоко? – следом за своим спутником карабкается и сам чешуйчатый, слегка покрасневший от упорного труда: его тоже заставили остаться в ипостаси человека, а в ней, как правило, драконы на скалы не взбираются. Опрометчиво и глупо, потому что отнюдь не каждое человеческое тело выдержит такие адские нагрузки. (А страховки, как мы знаем, тут нет. По-сути один неверный шаг – и ты труп.)       – Моя… Моя на самой вершине просто! Но ты сам не согласился на более простой способ взобраться.       – Будешь жаловаться – и я лично зажарю тебя себе на ужин.       Парень готов заныть, и останавливает его лишь зоркость глаз, сверкающих яростью через перемотанное плечо. Кому из них вообще сейчас тяжелее всего, человеку с свежей раной и множественными царапинами по телу или дракону, у которого нога почти зажила, а в остальном тот в порядке? А значит, команда «ныть» без каких-либо вариантов действий отклоняется.       Громада, возвышающаяся над лесом, казалось достаёт верхушкой до мягких белых облаков, рассекая их на две части, бессовестно поглощая себе небольшое количество влаги, оседающей в лёгких мокрыми каплями.       Чем ты выше, тем сложнее двигаться дальше, но необходимый черный просвет уже совсем близко, буквально на расстоянии вытянутой руки, когда можно потрогать камень выступа, и взобравшись, пасть ниц перед входом, благословляя эту пещеру и Богов, благодаря которым варвару удалось без сильного вреда и стресса пережить эту поистине ужасающую дорогу. Киришима заваливается совсем рядом, на его плечах – свежая шкура дичи, до сих пор отдающая запахом мяса и металлическими нотками. Её будущий вожак настоятельно требовал взять с собой, поскольку «спать на голом камне я не хочу». Он не был привередой, но грязь, налипающая на тело комками , вызывала омерзение к самому себе.        – Ну, уфф, вот. Мы на месте. Ничем не примечательная пещерка, однако с излишне ровным грунтом под ногами, словно специально несколько раз переломанном по прихоти кого-то из здешних. В этом месте все ещё осталось достаточное количество массивных брусков дерева для розжига костра, а шкура тем временем откидывается в сторону, как оказалось, к ещё одной – та уже заметно запылилась, но была весьма пригодной к использованию и по качеству ничем не уступала тем, которые делал сам Катсуки. (А делает он их весьма недурно благодаря тому, что в детстве это воспринималось ребенком как хобби.)       – Не слепой, ещё вижу, спасибо, – огрызнувшись с усталости, тот медленно продолжил. – Раскладывайся, я хочу здесь привести все в нормальное состояние. Какого черта одна пыль да грязь?       – Знаешь, ты тоже не очень похож на человека, который следит за порядком в своем доме…       – Закрой рот, иначе это сейчас сделаю я самой грязной тряпкой, которая здесь только присутствует. Угрозы дикарь, как правило, выполнял, иногда ещё добавляя в два раза больше обещанного, а это значит, что если он и возьмётся за грязные тряпки, то точно не успокоится, пока Эйджиро не проглотит как минимум одну такую. А в лучшем случае все, которые будут предложены и впихнуты в чужую наглую глотку.       – Ладно, ладно. Ты мне так и не рассказал про человека, которого видел, – очередной перевод темы, и на этот раз он легко пресекается на корню властным, грохочущим от охриплости тоном, не требующим возражений, но зато здорово подталкивающим к нужным действиям.       – Я кому сказал, что тут нужно приводить все в порядок? Потом поговорим на эту тему. Когда лунный диск вновь взойдет над лесом.       По итогу идеи вахлака пахал лишь Киришима, иногда искренне светясь от тех или иных похвал со стороны наблюдателя за чужим трудом: впервые для Катсуки Киришима показался чем-то сродни яркому солнцу, притягивающему к себе мягким светом и теплотой скромной острозубой улыбки, подаренной исключительно одному человеку, сидящему совсем рядом.

«Уютно»

      – Так что с тем человеком?