Цветы на сожжённой земле

      – Накидка этого человека была чёрной, как я и говорил, с вышитым гербом – а значит, что это либо придворный человек, либо очень близкий Королю. Не исключаю возможности побега наследника или старших его родственников.       Катсуки, чьи глаза сияли в свету закатного солнца – о боже, сколько же они шли и взбирались? – рассуждает весьма грамотно, ясно и спокойно, словно не беспокоясь ни о чем, отстранённо наблюдая за тем, как Киришима раскладывает шкуры и старается поджечь костерок без помощи своих особенностей. Так неопытно, неловко, но все же отчасти безумно… Славно.       – С чего бы наследнику сбегать? Он ровно наполовину в точности копирует отца, и возможно, полностью похож на него внутри, – на секунду в глазах зажигается презрение. – И если это был он, то меня стоило не останавливать. Дофин самолично выбирается на охоту со всей своей свитой в день первого павшего листа (В кругах драконов обозначает первый день осени, но тут их с Бакуго счёт времени немного разнится, поскольку варвары считают все по известным нам из этой истории лунам, а не поведению погоды.) и убивает столько зверей, сколько хочет. Для них это трофей, даже не способ пропитания.       – Не думаю, что принц настолько волен, чтобы хоть что-то решать без помощи своего папочки. Едва увидишь его, и сразу думаешь – а не простая ли это кукла под управлением мерзкого дяденьки? Так что не делай поспешных выводов.       Слышится тихий зевок, которому следом вторит другой: оба устали и уже почти забыли о том, что все это время их одолевал дикий озноб, однако стоило лишь пригреться на шкурах возле костра, как тут же становилось непривычно горячо и до одури хорошо, пускай и окружал их один холодный камень.       В горах необычайно спокойно, ведь здесь не слышится ни криков птиц, ни завываний ветра по хорошей погоде – под ухом мерное дыхание спутника, чья рука в наглую перекинула варварское плечо, и его же несвязное бормотание во сне, каждую ночь раз за разом все более успокаивающее такой чуткий сон. И вахлак сам не знает, почему позволяет прижаться к своей спине, но смиряет себя мыслями, что спать столь близко в холодах – нормально и довольно логично в целях безопасности и сбережения тела от тисков липкого мороза. Он уже не раз практиковал подобное, но тогда это было чуть дальше друг от друга, и по ощущениям совершенно… не так. Не так мягко и нежно, абсолютно не так привычно и по… родному?        Прикосновения этих ладоней не приносили боли, не приносили отвращения, они дарили именно ощущения без примеси негативных эмоций. Ровно такие же, как и руки его матери, даже чуть похожи – кожа столь же шершавая и сухая, грубоватая в своей манере. Кисти Катсуки всегда были мягкими, и сколько бы мозолей не появлялось на них, они все равно оставались странно-ласковыми. Однажды он поклялся, что никто к ним не прикоснется, пока молодой вождь не скажет точно:

«Я нашел свою судьбу»

      Это глупое детское обещание имело в данный момент какую-то особую ценность.       Сладкая полудрёма продолжалась до того момента, пока небольшие лучи солнца не стали слепить глаза – солнце восходило точно пред входом в вертеп, в одну минуту заглядывая резко в него, озаряя светом все вокруг.       – Какого чёрта…       Заспанный голос Катсуки звучит глухо и одновременно с тем хрипло, пока тот, хлопнув пару раз ресницами, наконец осознает – он заснул так, как не засыпал, твою мать, никогда в своей жизни! Как так получилось? Самое интересное, что будущий вождь действительно никогда не знал, как заснуть крепко, оттого мучился частыми бессонницами, вынужденный выпивать по чаше отваров, изготавливаемых знахарями и целителями их племени.        Варвар садится, скидывает с себя чужие конечности и закрывает лицо от светила, невнятно засипев от засухи, терзающей горло в необходимости смочить его водой.       – Уггх, тут всегда так. Зато встаёшь и ложишься с первыми лучами!       Как всегда радостный, позитивный, но слегка сонный Киришима напоминает о себе возгласом с спального места, потягивается и напрягает тело – мышцы красиво перекатываются под кожей, на момент приковывая к себе алый взгляд.       – Здесь ведь есть горные реки? – в данный момент на надобность спускаться-подниматься было плевать, лишь бы наконец избавиться от противного чувства в глотке, ведь там царили ощущения точь-в-точь как если бы в гортань засунули камень и несколько раз провели внутри. Но там была бы кровь. Хоть какая-то жидкость.       – Есть даже водопад, но туда опять придется ползти обратно… Может, я это, слетаю? Мне, в конце концов, отдуваться… Заодно найду дичи.       – Ты уже налетался, змеюка. Лучше покажи отсюда, где конкретнее – вчера закатное солнце мешало смотреть куда-то, кроме грёбаного камня.        Бакуго аккуратно привстает, чувствуя отдаленную боль в ранении: Киришима грел всю ночь своим плечом, и кажется, что рана совсем перестала себя показывать, как таковая, просто оставшись пятном в памяти. Однако не тут и было, ведь стоило лишь встать, как она заныла, привлекая к себе внимание. Зараза такая, когда же она наконец затянется? А Эйджиро слушается, подводя к обрыву, длинным пальцем указывает в подножие, где раскинулось – такое же, как и в лесу, но менее глубокое – озеро и стекающий бурными наплывами водопад. Там же давалось начало, кажется, аж трём крупным рекам, если судить по объёму влаги. Место, огражденное горами, отрешенное от всего мира, лишь слегка контактирующие с ним: тут водились даже деревья и робкие побеги травы. Не говоря о таких созданиях, как птицы, сумевших сюда долететь вопреки агрессивным выступам и свить гнёзда, и то были ястребы. Гордые, красивые и непокорные птицы.

«Так великолепны.»

      – Для нас эта стация некогда была священной. Поэтому не руби и не касайся деревьев, они взращивались столетиями, как и все в этом месте бережно охранялось. Ранее сюда нельзя было ступить и шагу кому-то кроме представителей нашей расы, но с течением времени это правило изменилось. До сих пор считается, что там оказаться может только тот, кто достоин этого больше всех своих знакомых.       Дикарь жадно впитывает в себя информацию, думает и опять впитывает, пока фантазия рисует красочные картины в голове – это лишь распаляло желание спуститься вниз и оглядеть все своими глазами, умыться кристальной водой и отпить из источника прохладной жидкости.        – Тогда я спускаюсь. После того, как вернусь – решим, что же делать дальше. Но в любом случае нам придется отправляться за едой и другими шкурами, а также брёвнами, которые могли бы послужить растопкой для костра. Я знаю, что там вполне хватит ещё на четверть луны(то считается неделей), но желательно пополнять запасы изо дня в день. Дальше дерево будет мокрым и непригодным.       – Тогда я буду ждать тебя.       Бакуго кивает и отворачивается, направляясь к одному из краев обрыва, цепляется за камни и начинает медленно спускаться под тревожный взгляд дракона. Почему оборотень смотрит так боязливо? Почему волнуется? Зачем переживает? Какой ему с того прок?       Когда варвару наконец удалось спуститься вниз, поставить ноги на твердый каменный грунт, то ему кажется, что он попал в райское ложе. Ровно до того момента, пока лязг металла по валуну не заставляет пройтись дрожи по телу и следом табуном мурашек по напряжённой спине. Он застыл над водой, не донеся третью лодочку из ладоней до губ, но успев сплеснуть лицо от липкого пота, обтираясь накидкой. Свежо, а главное – когда все устаканится, можно будет вопреки ледяной воде обмыться полностью ещё раз, приведя в порядок и спутанные в клоках волосы, и местами загрязнённый эпидермис.       – Принцесса, как тебе это лезвие? Оно лишит тебя головы в раз.       Нахальный тенор, звук которого хозяин специально растягивает, стараясь фактически пропеть столь отвратительно сейчас фразу, что прокатывалась малейшими колебаниями по всей окружающей их природе: деревьям, глади водоема, мелкой траве. Бакуго оборачивается, заприметив колючие черные пряди, торчащие в разные стороны, стройную спину и небольшой тонкий нарукавник. Другое варварское племя, его наследник, носящий имя…        – Шиндо Йо.       Железные нотки хрипотцы становятся неизведанно-дикими, по прежнему белые зубы показаны в оскале. Это – «вражеский» уже их племени. Истинная резня за территории, коими были оснащены оба «клана», продолжалась довольно длительное количество времени, и прекратить ее никто так и не смог. Катсуки – из упрямости, Шиндо – из эксцентричности. Только было одно большое но.        Шиндо старше. Шиндо опытнее. Шиндо уже доказал, что достоин стать вождём.        А Бакуго только в начале пути.       – Эй, ты хочешь присоединиться? Это моя добыча, или желаешь пойти и против этого устава, прописанного в ваших глупых мозгах? – до одури мерзкая улыбка оснащает лицо дружелюбными нотками, но и то лишь обман, выдающий лицемера с первых слов, а обладатель пшеничных волос искренне не понимает, как такому человеку, у которого ложь сочится из каждого произнесенного слова, вообще хоть кто-то осмеливается доверять. Как можно доверять ему жизни людей, жизни нескольких десятков людей, не говоря уже про сотни.       – Я хочу, чтобы ты ослеп. Хотя без надобности – ты никогда не прозреешь.        В своей привычке, довольно грубо и прямолинейно, сжимая кулаки и поскрипывая зубами. Зато честно, чем собеседник похвастаться не мог.       – Зубки у малыша прорезались, значит? – забыв про собственного пленника, Йо пронзает землю остриём копья, крепко зафиксировав его на месте и отпустив древко, тучной фигурой надвигается на раненого, сверля изучающим взглядом все тело, проходясь назойливо вокруг и невзначай коснувшись подушечкой указательного пальца открытой раны, надавливая на кожу вокруг, с удовольствием отмечая шипение.       Эти прикосновения приносят отвращение. От них хочется прям здесь вывернуть пустой желудок наизнанку.       – Не смей прикасаться ко мне, ублюдок.       Клинок резво покидает ножны и сталкивается с мягкой плотью, но не прорезает – лишь тупой стороной лезвия прижимая к черной коре шею недоброжелателя. Катсуки не прост, ой как не прост, а значит, что злить его будет себе дороже, тем более с оружием поодаль – не догадается же Шиндо бороться голыми руками, ведь в любом случае пускай тот и был выше, однако количеством мышечной массы самую малость уступал.       – А что будет, если я прикоснусь? Убьешь меня? Ты только развяжешь войну, идиот. А значит, ты ничего не сможешь поделать с моими прикосновениями.       Противный смех остро режет слух, а пальцы, несмотря на лезвие возле трахеи, невесомо проходятся по сильному, выпирающему кубиками прессу, останавливаясь на низе живота и следуя обратно ровно до широкой, массивной мужской груди.       – Я отрежу тебе руку, – дикарь отпрянул, предупредительно и размашисто резанув предплечье ровно до запястья, заставляя кровь стекать по ногтевым пластинам. Он почти задел вены.

«Не разрушай.»

«Пощади.»

«Не руби.»

Среди всех слов, всплывающих в памяти отголосками звуков и водоворотом событий, возникает только образ матери:

«Он тоже достоин жить. Он доказал это. А ты ещё нет.»

      Но разве это только он здесь не достоин жить?       – И посмотрю, как ты сдохнешь, мучаясь в агонии! [Вертеп – в устаршем языке «пещера», и пускай многие воспринимают сейчас это слово более религиозно, тем не менее сути оно не меняет. Дофин – наследный принц во Франции, но я бы хотел употреблять это слово, поскольку оно мне нравится, синонимом к «наследному принцу» невзризая на его происхождение.]