Цветы на сожжённой земле

      Киришима до сих пор не знает, правильно ли поступил, отпустив раненого Бакуго спускаться по горе, после чего в ушах ещё долгое время слышалось изнуренное дыхание спутника, со всей силой сжимающего зубы в попытках не захрипеть. Гордыня иногда действительно страшная вещь, и в этой ситуации она могла стать причиной серьезного раздора.       Бакуго не любит, когда ему помогают – эту простую истину Эйджиро запомнил с первых моментов знакомства. Бакуго боится собственной слабости, и это делает его излишне уязвимым для тех, кто может это понять, раскрыв небольшую тайну сурового дикаря.        – Ну и что мне с ним делать? – дракон, понурив голову, обращает голос в пустоту пещеры. Лёгкая вибрация, вызванная эхом, брезгливо касается кожи, вызывает мурашки по изрядно сильному телу, скрытому за лоскутами одежды. Накидка варвара, обрамленная сверху некогда белоснежным мехом песца, валяется на шкуре, но вскоре оказывается притянутой к сухим губам зверя. Он принюхивается, вдыхает полной грудью, буквально вслушиваясь в чужой запах и прижимая мантию к себе, мгновенно расслабляется. Да, так уютно – ровно до момента, пока издалека, с самого подножия, не начинают смешиваться с таким родным ароматом букета из лесных трав и медвежьей крови чужеродные, агрессивные нотки. Некогда не знакомые, но один также лесной, с явной примесью фимиама. Племя Катсуки никогда не занималось жертвоприношением.       – Кто. Инстинктивно выбросившись в сторону обрыва, змей молча прижимается к холодному камню и жадно всматривается в то место, которое и зовётся «стацией» в этих краях. Похожий на его варвара юноша и ускользающая черная фигура пленника – за него ли сейчас возник спор? Враждебность чувствуется за несколько километров, когда силуэт с пшеничными волосами поднимает руку с ножом над своим врагом. И тот не видит подвоха – чужой кинжал направлен точно в желудок, одно движение со стороны обладателя алых глаз и уже вряд ли будет возможным его спасти.       – Бакуго! Крик сотрясает воздух и спускается звуковыми волнами вниз, лишь издалека достигая чужого слуха. Вахлак даже не оборачивается, прислушиваясь исключительно к звону в ушах и шуму крови, так напоминающему сейчас звуки бушующего моря. Моря обид, прочно засевших в сердце юного предводителя. Обид и зависти.        Потому что варвар не хочет останавливаться, не хочет показать свои слабые стороны, но безумно хочет лишить навсегда возможности говорить ту мразь, стоящую пред ним.       – Ну же, что ты застыл? Мамочка позвала? – дикая усмешка, исказившая губы Йо в истинном представлении его лица: кровожадном, истинно-демоническом, с острыми клыками и мерзким желающим взглядом. Он хочет, действительно хочет увидеть, как непослушная копна волос спутается в пятнах алой жидкости, как дерзкий и властный взгляд станет покорным, а уста, обычно выпускающие рычание и колкости, станут молить о пощаде надломленным хриплым голоском. Сломать крылья, чтобы тот более никогда не смог двигаться, не смог взлететь в небо, оставшись ползать в грязи.

«Больной ублюдок.»

      – Я сделаю это. Мгновенная вспышка ярости смогла вновь затуманить разум.       – И никогда никто не узнает, что то был я. Ты находишься не на той территории, скотина. И Катсуки не останавливается – он все ещё держит себя в здравом рассудке и уме, но совсем чуть-чуть сбит с толку эмоциями, бушующими внутри грудной клетки, буквально проламывающими кости в яростном урагане отчаяния. Нельзя перебарщивать, смерть с рук не сойдет, он это знает. Знает и все равно действует так, как приказывают инстинкты.       – Бакуго! – мгновенно что-то льнет к спине, теплое и мокрое, руки перехватывают одной лишь ладонью, заставляя нож упасть на камни со звонким звуком и прокатиться вплоть до водоёма. Эйджиро порядком изранен, но он все равно не прибегнул к своей второй ипостаси, буквально прокатываясь грудью, плечами и руками по камням в надежде скорее спуститься. Глупый и наивный, так мужественно продолжающий сдерживать слезы боли и вой, застрявший комком в груди.       – Мамочка пришла забрать свое чадо? Ты тоже скот из его племени?       Яд сочится сквозь губы, с каждым сказанным словом приобретая вид токсичного удушающего дыма. Шиндо забирает копьё, оборачиваясь на камни: королевский сбежал, оставив лишь какой-то ремешок, кой был сейчас без надобности предводителю сильного племени, лишь немногим уступающим по территориям народу Катсуки. Тот вырывается из рук, но по прежнему не может покинуть тисков, а голая спина уже окрасилась багряным цветом. Чужим багряным цветом.       – В другой раз мы встретимся один на один, без посредников. Считай это приглашением на бой. Перчатки в лицо кидать не буду, жаль портить их о твои клыки.       Варвар специально скалит ровный ряд зубов, словно гордясь своей дикостью и необузданностью, наконец затихая в объятиях, морщится от липкости на спине и рычит в след уходящему врагу. Его держали ровно до того момента, пока черные пряди не скрылись из поля зрения, а сам Киришима не мог сдерживать проступающих на глазах капель, ненавистно щиплющих очи солёной влагой.       – Ты… черт возьми, нельзя было аккуратнее? – он не знает, что говорить и как заботиться, но приходит в ужас, окинув взглядом раненную грудину спутника. Она разодрана едва ли не в мясо, и наверняка где-то останутся белесые шрамы.       – Я… я так не хотел, чтобы тебя опять ранили. У тебя ведь плечо. С заметным придыханием произносит юноша, заключая в железный охват, постыдно шмыгая носом при каждом трении о новые раны. Но все равно радуясь, что Бакуго жив и цел, и сейчас его разъяренное дыхание постепенно переходит в размеренное, а широкая кисть осторожно придерживает спину. Такой глупый. Но все равно, закусывая губу, он сдерживается и оправдывает слезы физическим фактором.

«Дурак.»

      – Тут что-то оставила та жертва, которую поймал Шиндо.        Отстраняя от себя Эйджиро, дикарь следует к валуну, на котором валялся кожаный ремешок, зажатый камнем: по всей видимости, пойманный настолько испугался, что даже решил оставить тут сумку. Королевский герб. Опять. Теперь уже на застёжке, которую без зазрения совести срывают, откидывая верхнюю часть.       – Иди обмойся. Тут есть бинты и примерно знакомые мне вещи, даже мази и пара бутыльков с отварами. Тут есть книга, мешок монет и… Заколка. Последнюю вещь Катсуки оглядел недоверчиво, поскольку был более чем уверен в том, что узником был мужчина, а заколки с драгоценными камнями, как правило, носят исключительно девушки знатного рода. Если брать в расчет это украшение, то это была женщина крайне знатного рода, поэтому он не стал отметать возможности того, что в замок заполз вор.       Кровь смешивается с водой, обмывая не очень глубокие, но довольно болезненные раны на груди – весь песок уходит на дно, оставляя те самые рассечения кожи фактически некровоточащими, лишь самую малость саднящими. Киришима облокачивается на валун в то время, пока светловолосый зубами открывает небольшой льняной мешок с бинтами и, присев рядом, начинает мягко обматывать грудь чрез спину, таким образом закрывая от грязи и ненужных микробов.       – Тут есть отвар, который позволяет ускорить регенерацию, – Катсуки не был сильно обучен чтению, но что-то вынести для себя с пергаментных страниц смог.       – Я не буду пить то, что не делал сам, – сморщившись, словно после поедания недозревшей земляники, Эйджиро продолжил. – Никто не знает, чем это может закончиться.       И отчасти он был прав: разные травы приносят разный эффект, но сейчас как никогда было важно «зализать» свои раны, а значит, что без посторонней помощи не обойтись. Катсуки зажимает крышку бутылька резцами и вытаскивает ту с булькающим резким звуком, опрокидывая себе в рот около половины, льнет своими к чужим губам – суховатым и солёным, протискивается сквозь острые клыки, коими был наполнен весь рот, и заставляет глотать жидкость таким импозантным способом. Нагло пользуется замешательством, не давая отстраниться, прижимая за шею к себе, пока тот не проглотит свою долю лекарства. Кровь придает непривычно– железные нотки, а язык уже через пару секунд утрачивает свою чувствительность к остроте зубов.        Тонкая нить слюны протягивается между чужими устами и рвется, стоит только застыть в тишине неловкости.        Пора опять оправдываться «нуждой». [Фимиам – благовония, сжигаемая при богослужениях, в Иерусалимском храме сожжение ароматической смолы считалось жертвой Богу. Здесь нет храмов, но вот алтари или жертвоприношения(а они не всегда подразумевают собой приношение в жертву людей, на все воля фантазии и ресурсов) вполне уместны.]