Глава 3. Я подарил бы тебе море.
1 марта 2019 г., 00:39
— Ты уверен, что не поедешь? — остановившись на выходе из комнаты, тихо спросила эльфийка, из-под плеча глядя на отца.
Он сидел возле окна в ослепительно-белых одеяниях, словно идеально выкованная статуя и казался вовсе не живым. Тонкая белая рука подпирала острый подбородок, а задумчивый взгляд синих глаз уставился куда-то вдаль — в сверкающее над кронами деревьев небо. Ни одна мышца не тронула на его лице, ничего не выдавало в нём признаков жизни, даже грудь казалось не вздымалась, словно эльф и вовсе не дышит.
— Не суждено мне более покинуть это место. Я уйду отсюда только в чертоги Мандоса, дочь моя. Ступай, тебе ещё нужно выбрать лошадь.
Лауриндиэль вздохнула, бросила на отца полный печали взгляд и вышла из комнаты, чувствуя, как железные тиски скорби сжимают её сердце. Медленным шагом направилась она к залитой светом долине, где свободно скакали лошади. Тишина удушала её и даже такой тихий, едва уловимый звук как шелест подола её платья был в радость. Она чувствовала, как тоска её отца просачивается в её фэа, лишая её жизненной энергии, стягиваясь на сердце тяжелым узлом. Радость за Феанора, что до сих пор будоражила кровь, заставляя её горячими потоками бежать по жилам, сейчас словно притихла, замирая в далёких чертогах рассудка. Тяжелый камень сомнений сдавил её горло, лишая светлых чувств, вынуждая эллет подобно призраку бродить задумчивой и тихой. Предчувствие вопило лишь одно — ей не стоит покидать отца сейчас. Это будет ошибкой, что полностью перечеркнет всю её жизнь, перепишет все строки её судьбы. Ваниа видят истинную суть вещей и событий, но Лауриндиэль находила в этом скорее проклятие, нежели благословение.
Менельдил был непреклонен. Закрыв глаза, словно находя лишь в темноте столь желанный покой, он терпеливо и спокойно повторял, что дочь должна ехать на этот праздник. Она ещё совсем молодая нисси и не подобает ей высиживаться в сторонке, подобно потерявшим покой эльфам, что резко ощутили тяжесть своих лет. Точно так же он не поддался уговору ехать вместе с ней.
Всё это заставляло Лауриндиэль понимать, что близок тот час, когда отец отправится к Вала Намо. Тоска по жене почти разъела его сердце, сейчас догрызая последние осколки. И даже пребывание рядом со священной горой Таниквэтиль не способно исцелить раны, что гноящимися буграми истощают фэа Менельдила.
Лауриндиэль входила в то печальное число эльфов, что, родившись в светлом Амане, всё же познали скорбь и вкусили жизни без любви и поддержки матери. Был ещё Феанор, пьющий ту же горечь, что и она и, возможно, именно это столь сильно роднило их. Эльфы не могли нарекать на то, что Финвэ или Менельдил подарили им недостаточно любви, но от вида счастливых детей прижимающихся к нежной груди матери становилось тоскливо. Каждый раз, когда они вдвоём заставали подобную картину, то тут же синхронно прятали взгляды, прекращая любые разговоры. Лауриндиэль часто спрашивала, чувствует ли он тоску Финвэ по жене точно так же, как бы это была его собственная тоска, на что нолдо удивлённо качал головой в жесте нет. Видимо, такая чрезмерная чувствительность есть проклятием брошенным на плечи только эльфам рода ваниар.
И чем большей была тоска от отсутствия матери, тем сильнее разрасталась в душах детей любовь к отцам. Пусть Феанор обладал тяжелым, сумасбродным, почти неконтролируемым характером, ваниа чувствовала, какую сильнейшую, практически всепоглощающую любовь он испытывает к Финвэ. Кто бы почувствовал это, не поверил бы, что Феанор способен на подобные чувства. И она сама, пусть вела себя с отцом весьма сдержанно и частенько заставляла его огорчаться, всё же любила его, как свой единственный свет. Как того, кто открыл ей дверь в этот мир, кто подарил всё, что только было у него.
Поэтому верить в скорый уход отца не хотелось. Даже представлялось невозможным, потому что эллет не знала, как и зачем будет жить дальше. Как устоит на ногах, когда надежная упора в виде мудрого и вечно печального отца уйдёт, оставив её совсем одну на растерзание ветрам судьбы. Дабы не сойти с ума от горестных мыслей, эльфийка с беспечностью ребёнка откидывала их от себя, заставляя свой рассудок верить в ложь. Эллет вдохнула тёплый ласковый воздух вечного лета Амана. С тёплым ветром донесся он из леса и одарил своим нежным дыханием её лицо. Насладившись ласками стихии, ваниа посмотрела на долину, по которой в своих невероятных играх скакали лошади.
Разноцветные, благородные, стройные и могучие, они были прекрасны в своей свободе, а мерцающие блики светил виднелись в их шерсти. Взгляд нисси задержался на двух лошадях, чей белый окрас сверкал подобно звёздам, очаровывая каждого, кто на них взглянет. Ни одно серебро не сравнится игрой цветов с их переливающейся белым сиянием шерстью и сердце Лауриндиэль отдало им свою любовь. Эльфийка страстно пожелала стать другом кому-то из них. Но не сердце эльфа выбирает себе лошадь, а сердце лошади выбирает себе друга. Закрыв глаза, эльфийка сложила руки, тихо промолвила молитву Эру, после чего свистнула, выжидая, какая лошадь услышит её зов и придёт к свету её фэа. Она тоскливо и пристально внимательно смотрела на двух белых лошадей, что, словно не слыша её свиста, продолжали величественно скакать по долине, играя между собой. Тем временем к эллет скакал пронзительно-чёрный жеребец. Его густая грива была чернее вороньего крыла, а вид грозный и могущественный. Сама тьма жила в его чёрном окрасе, в темноте которого даже не сверкали блики светил. Этот жеребец слишком выделялся среди своих сородичей. Казалось, он облачён в мировую печаль. Эллет дрогнула всем телом, а лёгкий испуг пробежался по душе. В таком друге она видела плохое предзнаменование. Эльфы рода ваниа более всего почитают свет и неприятны их сердцу тёмные цвета. Они никогда не надевают тёмных одеяний, даже красных тканей не увидишь среди них. И не рождаются эльфы этого рода с тёмными волосами. Так почему сама тьма отозвалась на её зов?
Протянув руку к морде жеребца, она с лёгким испугом прикоснулась к его мягкой шерсти, ощутив жар, исходящий от его тела. Затем провелась рукой к гребню гривы и погладила тёмные волны, тяжело ниспадающие к земле. И в это мгновение нежная любовь к сему созданию возродилась в её сердце. Эльфийка медленно поцеловала ганаши лошади, после чего прислонилась к нему лбом, проникаясь преданностью, что исходила от духа животного.
— Тарру. Имя твоё Тарру, — тихо прошептала эллет, но жеребец услышал её и прижался своей мордой к её лбу в жесте абсолютного принятия. Постояв так с минуту, он отодвинулся, а затем присел, склонив голову. Тарру показывал, что признаёт её и будет не только верно служить, но не менее преданно любить, считая эльфийку своим другом, ради которого не жалко даже умереть.
Забравшись на него, эллет наклонилась к его уху и тихо прошептала: «Я люблю тебя, Тарру, отныне не оставляй меня одну». Жеребец пронзительно заржал и ускакал в сторону дома Менельдила. Эллет была уверенна, что вместе со стуком могучих копыт до её слуха доносилось ласковое: «Никогда не брошу».
Менельдил стоял на лестнице ведущей к дому и неотрывно смотрел на эллет. На его красивом лице вновь виднелась уже привычная маска отстраненного созерцания, а он как обычно был более похож на статую. Самую красивую и искусную из всех.
Гордо восседая на Тарру, Лауриндиэль подъехала как можно ближе к отцу и остановилась, пристально вглядываясь в его глаза. Эльфийка думала, что отцу не понравится окрас её лошади и пыталась прочитать недовольство в непонятливых синих глубинах, но их блеск молчал, не выдавая никаких эмоций.
— Ваниар были уверены, что эта лошадь никому не покорится. Близкий по душе друг, не так ли?
Эти слова лишь прибавили пыл к тревоге и замешательству разрастающихся внутри эльфийки. В этих обычных строках сказанных спокойно-отстранённым тоном она нашла что-то ужасное. С любопытной напряженностью она вглядывалась в движения отца, пытаясь найти в них ответы на рассыпающиеся в разуме вопросы. Она ждала, что отец скажет хоть что-нибудь, что могло бы прояснить эту его фразу или хотя бы навести её мысли в правильное русло, но Менельдил промолчал, слабо погладив шею Тарру.
— Благослови Эру твой путь, дочь моя.
Произнося это, эльф отступился на несколько шагов назад, посмотрел на неё тоскующим, будто бы прощающимся взглядом, а затем приложил руку к груди и еле заметно поклонился, прикрыв глаза. В этот момент эльфийке захотелось взвыть, но она лишь напряженно вцепилась в гриву Тарру, пытаясь поделиться своей тревогой с другом.
— Пусть Валар берегут тебя, папа.
Она быстро развернула лошадь и ускакала прочь, не в силах выдерживать непонятливой тоски, что сковывала фэа. Она всего лишь едет на свадьбу. Лауриндиэль была уверена, что задержится там на какой-то месяц максимум. Так от чего же ей так плохо? На душе лежит камень — тяжелее всех, что мог создать Ауле.
Свадьба первого принца нолдо является событием столь величественным и важным, что не только король Ингвэ, но и сам Вала Манвэ с женой своей прекрасной Вардой должны были присутствовать на ней. Лауриндиэль ехала в Тирион вместе со свитой короля, пытаясь не обращать внимание на удивлённые взгляды остальных ваниа, скачущих на неизменно светлых лошадях.
«Твоя сила не в окрасе, Тарру»
Думала эльфийка и жеребец казалось слышал её мысли, с непонятливым блеском глядя на неё тёмными глазами из-под чёрной гривы. Они прибыли в Тирион на закате и король Ингвэ со своей свитой сразу же отправился к дворцу Финвэ, как весьма долгожданный гость. Лауриндиэль же, поблагодарив короля и его свиту за совместный путь, отправилась в сторону пустующего дома, где прожила своё счастливое детство. Тишина, холод и запущенность комнат навевали ещё большую тоску на не без того догорающую душу эльфийки. Воспоминания о играх с Феанором ярким калейдоскопом неслись перед глазами, рисуя на лице тоскливую, едва заметную улыбку мученика. Именно за этими играми прошли все ранние годы. Внезапно эльфийке показалось, что чаша её жизни переполнена и стало страшно. Она ещё ничего не пережила, но уже ощутила тяжесть прожитых лет.
В порыве ностальгии, эллет подошла к окну, точно надеялась увидеть за ним двух веселящихся эльфенков. Но за сверкающим стеклом её встретило лишь печальное цветение запущенного сада. Словно упитанные тоской этого места, цветы казались блеклыми, слабыми, борющимися за жизнь из последних сил. Говорят, в Амане невозможно быть несчастным, здесь никогда не льются слёзы и ничто никогда не унывает. Лауриндиэль верила в это, вот только глаза что-то предательски щиплет.
Непозволительно весёлый стук в дверь пронесся в этом храме печали, заставляя нисси нервно вздрогнуть, а затем быстро отправиться к двери. Она ума не прикладывала, кто бы это мог быть, ведь кроме Феанора к ней некому ходить. А сам принц не мог сейчас сюда явиться: он должен встретить Ингвэ в дворце своего отца. Эллет быстро открыла дверь и увидела на пороге эльфийку.
В её волосах рождалось солнце. Мягкими кудрявыми волнами они вились на слишком широкие как для нисси плечи эльфийки и пышную, округлую грудь. В последних лучах заката эти волосы сияли, словно огненные языки. Её бледное, слишком худое лицо с неправильным чертами было усыпано веснушками. А глаза . . . глаза зелёные, как поступь весны и горели мудростью, словно эльфийка прожила много тысячелетий. От этой эллет так и веяло жизненной силой. Она подавляла и в то же время восхищала своей аурой непоколебимой твердости и уверенности в себе. Лауриндиэль ни на минуту не сомневалась, что перед ней — Нерданель, счастливая невеста первого принца нолдо. И в этот миг она отогнала от себя все мрачные мысли о предчувствиях, что так и вопили: эта свадьба — ошибка. Нет, не может такого быть. Трудно представить возле тяжелонравного принца нолдо другую эльфийку. Нерданель была идеальной, словно создана Эру специально для него.
— Благослови тебя Эру, прекрасная динет, — вложив в голос всю мягкость и огромное уважение, эльфийка по обычаю приложила руку к груди и чуть склонила голову.
И в этот миг она услышала заливистый смех, что заставил её душу замереть. Такой приятный и чистый, словно звук горного ручья. Этот смех ласкал фэа приятно щекоча само сердце. Звонкое его звучание способно сеять семена любви и желания слушать его вечно. Он пленял всех, кто его слышал и Лауриндиэль не была исключением. Тот час же она прониклась любовью к Нерданель.
— Феанор правду говорил: рядом с ваниа всегда будешь чувствовать себя, как в обществе Вала. Сними с себя эту торжественность, Лауриндиэль, я ведь хочу стать твоей подругой.
Нерданель подошла к застывшей эллет и весело взяла её за руку, чувствуя, как сильно дрожит эта чудная ваниа. Динет даже не подозревала, в какое замешательство приходит разум Лауриндиэль от всех её действий. Ей неоткуда было знать, что к такой простоте ваниа не привыкла. Никто из этого рода не привык. И Нерданель веселилась от души, а улыбка её расцветала с новой силой от каждого нервного движения Лауриндиэль и от каждого её неуверенного взгляда. Нерданель убедилась: ваниа те ещё зануды, но полюбила Лауриндиэль, чувствуя в ней сердце, что чище золота Ауле. Приподнявшись на носочках, Нерданель приложила одну руку к щеке ваниа и поцеловала её в другую, чем привела эллет в окончательное смятение.
— Я хотела быть твоим другом, Лауриндиэль, дочь Менельдила, с тех пор, как Феанор впервые рассказал о тебе. И сейчас я счастлива встречать тебя, моя дорогая ваниа. Ты устала с дороги и желаешь отдохнуть, или я могу соблазнить тебя предложением осмотреть наш с Феанором дом, который совсем недавно закончили строить?
Лауриндиэль действительно чувствовала усталость, что тяжелым свинцом наполняла её тело. Ей хотелось остаться в своём доме, предаться воспоминаниям и подумать о отце, о предстоящих событиях, о чёрной лошади Тарру. Эллет всей душой нуждалась в покое, но очарованная смехом и жизненной силой Нерданель, она лишь молвила, что будет рада провести с ней ещё немного времени.
Весёлая нолдо поведала Лауриндиэль о том, что они с Феанором принялись строить свой собственный дом недалеко от дворца Финвэ, где и поселятся вместе после свадьбы. Из-за этого и задерживалось столь долгожданное всеми празднование. И сейчас, когда дом и кузни в нём достроены до конца и приведены в абсолютный порядок, Нерданель не терпится показать их ваниа. Её распирает счастье, которым она просто обязана делиться со всеми окружающими, иначе оно разорвёт её изнутри. Ваниа смотрела на сияющую нолдо и впервые за последние время в её сердце несмело закрались позитивные мысли: а может она встретит своё счастье на свадьбе друга и сможет стать такой же радостной невестой?
Лауриндиэль так же узнала, что динет первого принца нолдо очень увлечена делом кузнеца и многому обучилась у своего отца, великого мастера Махтана. И, кажется, именно эта взаимная любовь к творению так крепко объединяет их с Феанором. Такая страсть к неженскому делу казалась странной и восхищала одновременно. Ваниа вновь окинула взглядом подругу и нежно улыбнулась: Нерданель особенная. Таких эльфиек больше нет во всей Эа и никогда не будет.
Роскошь их нового дома ничем не уступала роскоши дворца Финвэ. Величие исходило от белых высоких стен и создавалось впечатление, что ни одна сила мира не способна их разрушить. Лауриндиэль зашла внутрь и почувствовала, как оказалась в совсем ином мире. В нём правила роскошь, очаровывающая красота, невероятной тонкости работа. Этот дом казался вершиной мастерства нолдор, их самым удивительным творением. Даже в мечтах своих эллет не могла увидеть такое изобилие всевозможной красоты. Проходя из залы в залу, ваниа восхищённо охала, чем вызывала волну довольства и гордости у Нерданель. Решив довести новую подругу до окончательного шока, нолдо попросила её подождать и быстро забежала в другую комнату. В это время ваниа услышала стук, что эхом донесся до залы от парадной двери. Растерявшись, эллет позвала Нерданель, но та молчала, не выходя из соседней комнаты, а тем временем стук повторился, на этот раз более настойчиво. Уже во второй раз за день Лауриндиэль задавалась вопросом, кто бы это мог быть. Казалось, кроме Феанора, больше некому, но не стал бы он стучать в собственный дом.
— Нерданель? — ещё раз неуверенно позвала подругу ваниа и вновь полная тишина стала ей ответом, а стук повторился в третий раз.
Пожав плечами, Лауриндиэль решила, что ничего страшного не случится, если откроет она. В конце-концов, она же не вор, чтобы бояться, да и Нерданель здесь же, при надобности сможет всё объяснить. Бесшумными шагами эллет отправилась к двери и несмело открыла её, увидев на пороге эльфа, которого точно никогда ещё не встречала в светлом Амане. Распахнув дверь до конца, ваниа вышла во двор к незнакомому гостью и неловко молчала, ожидая от него каких-либо слов.
Он стоял перед ней в своём грязном рабочем фартуке. Худое тело, отсутствие крепких мышц и сутулая тощая спина выдавали в нём совсем ещё мальчишку. Его смуглое лицо было перепачкано сажей, в прочем как вся одежда и руки. Чёрный платок тщетно пытался унять непомерно густые ярко-рыжие волосы, что завивались на кончиках. Эти локоны горели пожаром, ниспадая на тёмные одеяния и придавали его обладателю непозволительной женственности. Если бы не изнуренные тяжелым трудом не по-женски загрубелые руки, его можно было бы принять за эльфийку, зачем-то забравшуюся в форму кузнеца. Ваниа подняла взгляд и встретилась с чёрными, как сама ночь, глазами. В них невозможно было различить радужку от зеницы и в этот миг её разум пронзило осознание: перед ней вовсе не эльф.
— Благослови вас Эру, светлый майа, — девушка тут же низко склонила голову, прижав руки к груди.
И в этом жесте своём она не заметила, как густо покраснел явившийся майа. Его руки мелко дрожали, а сам он неотрывно смотрел на волосы Лауриндиэль, прикосновение к которым сейчас казалось желанней всего на свете. Он не смел даже дышать, ему было страшно закрыть глаза, дабы случайно не оказалось, что перед ним сладкий бред, способный в один миг развеяться.
— Ну что ты там застыла, Лауриндиэль. Феанор говорил, ты обожаешь море, поэтому я решила, — до того весело щебетавшая Нерданель остановилась, заметив юного гостя.
— Ах, Курумо, здравствуй, — словно перед ней вовсе не майа, весело поздоровалась нолдо. — Мастер Ауле передал то, что мы просили?
Нерданель тут же кинула взгляд на коробку, что до этого крепко сжимал в руках Курумо, не решаясь произнести ни слова. Что-то невнятно пробубнив, он слабо кивнул Нерданель и вновь устремил свой взгляд на Лауриндиэль с ужасом заметив, что ваниа уже повернулась дабы вновь исчезнуть в глубине нового дома Феанора. Курумо хотелось отчаянно вскрикнуть, попросить эльфийку остаться, но он лишь молча прикусил губу, одаряя удаляющуюся фигуру жалобным взглядом.
— Курумо, чего это с тобой? Говорят, в светлом Амане не болеют, но ты сегодня явно не здоров.
Смятение майа не прошли мимо цепкого взгляда Нерданель и она удивлённо вскинула брови, обеспокоенно заглядывая в глаза одного из кузнецов Ауле.
— Нет, — рассеянно прошептал Курумо, всё ещё глядя вслед эльфийке, а затем резко тряхнул головой, словно выводя себя из гипноза, — всё в порядке. Мне надо бежать, мастер Ауле ждёт, — бросив последний взгляд в ту сторону, где исчезла Лауриндиэль, кузнец быстро развернулся и побежал прочь, словно за ним десять балрогов гонятся.
Провожая его смеющимся взглядом, Нерданель закрыла дверь и поспешила за подругой. Поставив коробку на первый попавшийся столик, она подступила к ваниа, обняла её со спины и растрепала золотистые волосы, заливисто рассмеявшись.
— Ты что с Курумо сделала, прелестница? — под хитрым взглядом зелёных глаз Лауриндиэль совсем смутилась, потупив взгляд.
— О чём ты? — глухо переспросила она, искренне не понимая, чем провинилась, она ведь просто открыла дверь.
— О том, — ещё больше рассмеялась нолдор, задорно подначивая ваниа, — что он постоянно болтает без умолку, шутит и смеётся, а сегодня у него словно язык отвалился. Не твоя ли красота ему дар речи отняла?
***
Кузницы Ауле утопали в мраке и покое ночи. Непривычная прохлада царствовала в обычно разгоряченных рабочих залах, а тишина и вовсе резала уши. Днём здесь во всю бурлила работа: горели печи, плавились металлы, сновали туда-сюда ученики Ауле, коими являлись как обычные эльфы, так и светлые майа. Везде было слышно стук, скрежет, крики, даже громкий смех и шуточки, после которых пугающим громом звучал разгневанный голос Ауле. После его ругани все тут же притихали, принимаясь работать с удвоенной силой, а испуганный молодой Курумо зажимался в своём любимом углу, пытаясь лишний раз не попадать под страшный гнев вспыльчивого Вала. Сейчас здесь молчало всё и не было вокруг ни души, лишь тощая фигурка призрачной тенью бродила по мастерской. «Я подарил бы тебе море». Приглушенные шептания слетали с его уст. Вырываясь с самых недр души, они перебивали стук сердца, безумно колотившегося внутри. Разросшиеся всепоглощающим пожаром чувства будоражили кровь, разгоняя её по жилам, вынуждая тело пребывать в напряжении, сгоняя сон с глаз и не давая ни минуты покоя. Словно сраженный тяжелым недугом, Курумо весь дрожал, печально перебирая самоцветы синего цвета. «Они её красоты не достойны» — с гадкой настойчивостью вопило сознание и кузнец устало прикрыл глаза, с которых вот-вот прольются слёзы. Он впервые повстречал нечто настолько прекрасное, он впервые сдался в плен чувствам. Совсем случайно под его руку попался изумруд, ярко сверкнувший от пробирающегося сквозь маленькое окно тусклого лучика. Курумо взял его в руки и прижал к груди так крепко, словно он самая дорогая и бесценная вещь в его жизни. «Лауриндиэль. Моё сердце из чистого золота» Сорвалось с пересохших губ и майа тяжело опустился на пол, поддавшись бреду её глаз, который он столь безжалостно к себе вновь и вновь добывал из своей памяти. Он уже миллион раз прокрутил в своей голове сегодняшнею встречу и принялся прокручивать вновь, в миллион первый раз. Вот она предстает перед ним на пороге. Высокая, стройная, с нежными чертами лица, мягкой волной золотых волос, которая, подобно венку, лежит на её прекрасной голове. Лауриндиэль — воплощение божественной красоты и непобедимого света. Курумо был уверен, что когда она идёт в сверкании своей красоты, в своих дивно-белоснежных одеяниях, тогда ярче сияют светила и пышнее цветут цветы. Майа казалось, что к её теплу тянется всё живое и он, совсем как маленький цветок, хотел тянуться к ней, одержимый лишь одним желанием — прикоснуться, почувствовать, ощутить. «Моя прекрасная, будь Эру более милостив, а я Валой Ульмо, я подарил бы тебе тысячи морей. Я бы все перлы глубин морских к твоим ногам бросил». Он шептал в бреду, совершенно поверженный красотой Лауриндиэль. — Эй напарник, как давно ты умом повергся? Майрон зашёл в мастерскую забрать забытые записи. Ему хотелось по приходу домой ещё немного поработать над ними, но в мастерской невольно застал весьма драматическую сцену терзаний Курумо. Сначала он с потехой наблюдал за всем этим, а потом ему в конец надоело. Майрон с усмешкой подумал, что в актёры Курумо совсем не годится — слишком переигрывает. И после этого подал голос, выходя из тени. Сделав несколько шагов навстречу сидящему на полу майа, он остановился, скрестив руки на груди, и взирая сверху-вниз на потерявшего рассудок. Курумо поднял на него взгляд. Казалось, что у него от счастья аж радужки в глазах посветлели. Молниеносно поднявшись, майа всей душой возрадовался тому, что может с кем-то поделиться распирающими изнутри чувствами. — Я встретил эльфийку, чьей красотой я, словно стрелою, повержен. Волосы её — золото Лаурелина и ни один изумруд Ауле не сравнится с её глазами. Я влюблён, Майрон, до затмения рассудка влюблён! — сложив руки на груди, радостно пропел Курумо, подняв взгляд к потолку, чем вызывал насмешливую улыбку Майрона. — Волосы её золото Лаурелина, говоришь? Ты, что ли, в ваниа влюбился? Тогда искренне тебе сочувствую, друг мой, ты умрёшь со скуки скорее, чем успеешь к ней прикоснуться, — Майрон заразно рассмеялся, после чего похлопал по плечу побледневшего Курумо и быстрым шагом начал удаляться с мастерской, забыв о записях. Вот чего ему хотелось меньше всего, так это выслушивать романтические бредни накренившегося разумом напарника.
