Сердце из чистого Золота

      День медленным шагом подходил к концу. Близ западных ворот Валимара на светозарном холме покрытым ярко-зелёной травой угасал свет Лаурелина, поступаясь перед разгорающимся серебристым блеском Телпериона, что откидывал белые блики на, казалось, обретающую более тёмные оттенки траву. В это время кузницы Ауле прекращали свою работу. Стихали последние удары молотов, шипели кинутые в холодную воду горячие металлы, гасли накалённые до предела печи. Эльфы и майа весело болтали, свободно улыбаясь и подначивая друг друга беззлобными шуточками, которые не смели произнести под строгим взглядом непреклонного Вала. Все были рады окончанию тяжелого рабочего дня и возможности отдохнуть вместе с друзьями. Собираясь компаниями и что-то задорно обсуждая, ученики и работники Ауле один за другим покидали пустеющие кузницы.       Лишь тощая фигурка с копной ярко-рыжих волос незаметно для других юркнула в самый дальний угол рабочей залы, прячась за стеной. Курумо вовсе не почувствовал пристального взгляда жёлтых глаз, что соскользнул по его спине. Он продолжал тихо сидеть в своём укромном уголку, напрягаясь всем телом, прислушиваясь к отдаляющимся звукам шагов и разговоров.       Майрон не мог не заметить, что с его молодым напарником творится нечто неладное. С той злопамятной ночи, когда он застукал его за любовной горячкой, Курумо больше и словом о золотоволосой эльфийке не обмолвился. Словно это вовсе не он бредил посреди ночи в мастерской и пел оды её неземной красоте. А Майрон и не спрашивал. Если приняться складывать список его интересов, любовь и все её вытекающие точно будут на последнем месте.       Да и Майрон чувствовал себя слишком усталым. Будучи лучшим учеником Ауле, он получал всё больше и больше полномочий, а вместе с полномочиями приходят чрезмерная занятость и огромная ответственность. Ауле доверял ему самые сложные труды, вверил Майрону помощь начинающим и даже разрешил отдавать им приказы и давать работу. И плюс ко всему этому лучший ученик Ауле имел свои собственные идеи и желания, для которых надо было как-то выкраивать время. За всем этим у майа не оставалось ни секунды времени ни для себя самого, ни для тех, кто ему дорог. А Курумо, однозначно, был по-своему дорог. Что-то в его молодой, наивной, неугомонной душе привлекало Майрона, он любил вести с ним длинные беседы, поучать, направлять и помогать в мастерстве. И ему нравилось то восхищение, которое он видел в чёрных глазах каждый раз, когда Курумо смотрел на него.       Конечно, как лучший ученик Ауле и, можно так сказать, его правая рука, он получал очень много восхищения. Безмерное уважение от всех следовало за ним по пятам, куда бы он не пошёл. Практически каждый ученик Ауле постоянно пытался посоветоваться с Майроном, показать ему свои труды или пусть на минуту, но всё же привлечь великого майа к совместному труду. Но это всеобщее признание было чем-то не тем, чужим для Майрона. От этого уважения он чувствовал себя лишь тенью Ауле, и пока сияющие глаза смотрели на него, сам майа считал, что они видят лишь Ауле. И это печалило. Он не хотел быть тенью, он хотел быть Собой. И Собой он был именно в глазах Курумо. В этих чёрных глубинах он находил преклонение не перед тенью Ауле, а перед личностью Майрона, как искуснейшего из Майар. И это так привлекало кузнеца. Он страстно желал, чтобы все смотрели на него так, как смотрит Курумо и хотел найти путь к этому, каким бы тернистым и тяжёлым тот не был. Он готов был идти, стонать, ползти и мучиться, лишь бы добраться к заветной цели.       Но пока был лишь Курумо и поэтому Майрон привязался к нему. Хотя никакого виду не подавал и, казалось, именно к Курумо был строже, чем ко всем остальным, постоянно отвешивая ему нагоняи да выговоры. Майрон придирался к малейшим мелочам в работе Курумо, даже к тем, на которые и сам Ауле не обратил бы никакого внимания. Просто потому, что хотел сделать из Курумо действительно великого мастера, словно в благодарность за веру в Него, Майрона.       И, конечно же, вопреки своей занятости и усталости, майа не мог не заметить, что с молодым кузнецом что-то происходит. Он всегда был смехотворно худым, но сейчас кажется и вовсе истаял. Его кисти скорее напоминали покрытые сухой кожей острые кости, а скулы начали нездорово выпирать, делая залёгшие под глазами тени более тёмными и пугающим. Сам Курумо словно как-то осунулся. Но в полную противоположность своему внешнему виду, майа так и излучал свет изнутри, словно в его фэа загорелась одна из звёзд Варды. Если раньше он очень остро реагировал на замечания и выговоры Майрона, то сейчас он выслушивал их с блаженной улыбкой, точно слышит звук арфы, а не громкий крик ругани. Он всегда много шутил и смеялся. У всех кругом увядали уши от его непрекращающихся потоков слов, но сейчас стены кузницы вздохнули с облегчением: Курумо внезапно затих. Он не только не болтал со своей собственной воли, а ещё и довольно часто игнорировал поставленные ему вопросы, за своими далекими мыслями просто их не слыша.       А в последние дни Майрон отметил, что не видит, как Курумо покидает мастерскую, хотя раньше он скорее всех наперехват мчался на выход, за что часто ловил неодобрительные взгляды Вала. Сегодня Майрон решил проследить за этим и к огромному своему удивлению заметил, что Курумо не покидает кузницу. Вот он как обычно делается меньше травы, тише воды и, пользуясь своей невидимостью, юркает в тёмный уголок. Кивнув на прощанье последнему эльфу, что медленно шагал на выход, Майрон проводил его взглядом, а затем как можно тише отправился к углу, в котором и затаился его незадачливый подопечный.       Майрон обнаружил его сидящем на каменной плите у стены. Он опустил голову вниз, отчего густые пряди его волос полностью закрыли обзор на лицо. Курумо держал что-то в руках, задумчиво перебирая взблескивающий предмет тонкими пальцами.       — Курумо? Что ты делаешь?       Молодой ученик быстро повернул голову и с видом полной растерянности вскочил с плиты, поспешно спрятав руки за спину. Испуганный взгляд чёрных глаз взметнулся к слабо освещенному тусклой лампой полу, а на щеках просочился багровый румянец. Курумо неловко перебирался с ноги на ногу, тщетно пытаясь подобрать нормальный ответ.       — Что ты прячешь от меня, Курумо?       Майрон сделал шаг вперёд, от чего молодой ученик быстро отскочил назад, а затем устремил на пришедшего майа полный ужаса взгляд, ещё гуще покраснев. Словно осознав нелепость своего поступка, он весь замялся, несмело протягивая зажатую в кулаке правую руку.       Майрон внимательно смотрел, как медленно разжимаются мозолистые пальцы Курумо, а затем на его ладони слабо взблескивает тонкое украшение. Подойдя поближе, Майрон взял его в свои руки и принялся разглядывать. Зелёный, как лестное утро, сверкающий изумруд правильной круглой формы был величественно обрамлен замысловатыми сплетениями из серебра, между которых маленькими слезами виднелись чистейшие бриллианты, образовывая собой невероятной красоты кулон, что висел на не менее удивительной серебряной витиеватой цепочке. Даже в слабых лучах догорающей свечи и высоко прикрепленных факелов камни играли блеском, совсем как загорающиеся молодые звёзды. От этого украшения тяжело было оторвать взгляд и Майрон вынужден был признать, что видит самую лучшую работу из всех, что когда-либо делал Курумо.       — Лауриндиэль, — только и выдал Курумо, вмиг набрав ещё более печального вида. Он слегка наклонил голову, от чего пряди волос упали с плеч на грудь, покрывшись бликами от мерцающего света факела.       — Это для неё?       Майрон понимал, что для неё. Украшение было как раз под стать представителю рода ваниа. Не вызывающе богатое и мудреное, как тому отдают предпочтение нолдор, но завораживающее и тонкое, совсем как душа ваниа. Майрон задумчиво пошевелил держащей украшение кистью, наблюдая игру света, которая происходит на украшении от смены ракурса, а затем очень медленно и даже нежно погладил тонкие сплетения указательным пальцем другой руки.       — Это лучшая твоя работа, Курумо, — не отрывая взгляд от бегающих по серебру бликов, в задумчивости произнёс Майрон, не замечая, как зарделся возгордившийся собой Курумо и ещё сильнее сжался, словно эта похвала была ему и в радость, и в тягость. — Но в цепочке есть свои недочеты, — сощурив веки, уже более серьёзно произнёс Майрон и подошёл поближе к Курумо, призывая его посмотреть повнимательнее.       — Видишь, — продолжал майа, поднося свою руку с украшением поближе к глазам Курумо и вновь медленно шевеля ею, дабы и молодой ученик мог увидеть неверную игру света, скользящую по хитрым сплетениям, — некоторые линии несовершенные, их нужно немного поправить.       В этот миг Курумо действительно сильно расстроился. Майрон всё так же смотрел на украшение, выжидая, когда Курумо по обычаю своему начнёт оправдываться и со смешными интонациями объяснять, что так и было задумано, что у него стиль такой. Но молодой кузнец угрюмо молчал и Майрону показалось, что притихло даже его дыхание, что до этого момента тёплыми волнами скользило по его щеке. Он посмотрел на Курумо и увидел, что его лицо словно разом потемнело, хотя факел на стене всё так же освещал его смуглое лицо, тусклыми бликами отпечатываясь в рыжих волосах. Чёрные глаза с невиданной тоской прикипели к злополучному кулону, будто бы он нанёс Курумо смертельную обиду. От вида такой искренней, богатой на выражение грусти Майрон невольно засмеялся: его поражала впечатлительность Курумо.       — Я могу тебе помочь и тогда этот кулон не сравнится даже с изделиями Феанора.       Майрон сжал в кулаке цепочку, надеясь этим вывести Курумо из транса и по-дружески обнял его за плечо, одаривая Курумо весёлым взглядом. Майа ждал, что увидит в чёрных глазах благодарность, но увидел лишь страх и неприятие. Курумо вопреки любой логике отскочил от драгоценного учителя и уставился на него неожиданно даже для самого себя решительным взглядом.       — Я не хочу, чтобы ты помогал мне! — приложив руки к груди, почти что с девичьим писком воскликнул Курумо и от звука собственного голоса разом потерял всю решимость, несмело делая шаг назад и поспешно опуская глаза. — Ты не понимаешь, — его голос угас, как догоревшая где-то рядом свеча, а сам Курумо бессильно оперся о стену, борясь с желанием просто опереться на неё и спуститься вниз, дабы расплакаться, — я хочу подарить это Ей. И я конечно же верю, что она примет мой подарок и даже смею надеяться, что когда-то украсит им свою безупречно-белую лебединую шею. Возможно я глуп и наивен, но надеюсь на это, Майрон, ведь это единственное утешение для моего истосковавшегося сердца. И как же мне невыносима мысль о том, что к драгоценности, сверкающей на груди у самого прекрасного создания Эру, мог приложить руку кто-то другой, кроме меня. Возможно я в самом деле потемнел рассудком, но это так важно для меня.       Майрон слушал внимательно, не перебивая. В его душе разрасталось искреннее удивление, что выражалось в янтарных глазах. Он скрестил руки на груди и смотрел на Курумо, что подобно маленькому огоньку без поживы, тускнел на глазах, теряя свою силу и блеск. Любовь никогда не интересовала Майрона, он даже не замечал её, всё время проводя в работе, но сейчас ему казалось, что это чувство есть проклятием, которое Эру подарил своим детям невесть за какие грехи. И ему стало действительно жаль, что любимый ученик попался в её лапы. Хотелось помочь. Хотелось, чтобы эта неведомая ему эльфийка осчастливила Курумо, а не продолжала столь безжалостно пытать. Майрон присел на корточки возле осевшего майа и одобрительно улыбнулся, вновь заглядывая в тусклые тёмные глубины.       — Я не говорил, что буду прикасаться к этому изделию, — непривычно мягким для себя тоном произнёс Майрон и с радостью уловил, как тут же загорелся огонёк надежды в наивных глазах Курумо, — ты будешь переделывать его своими собственным руками, а я лишь присмотрю за тобой, как обычно подкидывая советы в нужный момент.       Курумо весь аж засветился, подобно увидевшей яркий цветок бабочке. Та радость, которую он выражал всем своим существом, которая так ярко расцветала на его лице, не могла не тронуть Майрона и он добродушно рассмеялся, что бывало довольно-таки редко.       — Придумал себе только. Будто бы мне заняться больше нечем, только безделушки всяких мелких сошек вроде тебя переделывать. Не для моего величия деяния подобные, — Майрон поднялся и надменно улыбнулся, откидывая ровные золотисто-рыжие волосы за спину, а затем прошагал в сторону рабочих столов.       Курумо смотрел ему вслед с непередаваемым восхищением. Он же видел, что в надменности его улыбки была фальшь заметная даже ребёнку, а в жёлтых глазах горели доброта и мягкость. Курумо не мог не признать, что Майрон был величайшим из всех Майа, не только искусным, ловким и умным, но заботящимся и добрым. Верно потому Ауле так благосклонен к нему. Устыдившись своего унылого порыва, Курумо тут же вскочил, побежал за учителем и принялся со свойственным ему жаром и красноречием описывать Майрону, что и как будет исправлять, на что учитель лишь еле заметно улыбался, даже не глядя на него. Наконец-то Майрону стало спокойно: кажется Курумо возвращается к прежнему себе.       За эту длинную, впитавшую в себя целую вечность ночь Майрон успел сотни раз пожалеть о своём добродушии. Курумо то и дело болтал, болтал и болтал. Не проработав и трёх минут в покое, он вновь подскакивал, вновь подносил свою работу к лицу Майрона и ждал оценки с таким огнём в глазах, что у Майрона просто не хватало сил промолчать. Он должен был вновь и вновь, словно в какой-то закабалённости, находить в себе слова и комментировать труд слишком воспылавшего энтузиазмом ученика. Он жалобно думал о том, что мог бы отдохнуть, мог бы поработать над своими собственными трудами или почитать что-то полезное, а в итоге сидит здесь и понимает, что ему даже нравился тот молчаливый, угасший Курумо. Майрон сейчас понял, как важно, пытаясь поддержать огонь, не дать ему слишком разгореться. И как нетерпимо об него обжигаться, когда всё же перемудрил с дровами.       Но как бы там ни было, ночь закончилась. В маленькие окна врывались лучи более ярких светил, оповещая о том, что вот-вот начнётся новый день. В кузницы вновь зайдёт величественный Вала, а за ним один за другим войдут пусть и сонные, но уже весёлые и готовые к трудам эльфы и майа. В этих спокойных, сейчас так приятно молчащих стенах, вновь воцарятся шум, голоса, суматоха и тяжёлая работа. Майрон осознал, что как бы он не любил свою работу, своё положение — такой безглагольный покой ему нравится куда больше.       Курумо завершил свою работу и сейчас Майрон осознавал, что даже ему не к чему придраться. Сотворение рук Курумо было совершенным. Майа думал, что если бы он показал это мастеру Ауле, то тот непременно бы повысил Курумо, не скупясь на похвалы. Но этого делать нельзя было, ведь Майрон точно так же был уверен, что Ауле захотел бы оставить данную работу себе, чего бы сердце Курумо попросту не выдержало и тогда было бы не миновать беды.       И не успел Майрон как следует додумать свою мысль, как от входа в кузницы донеслись уверенные, тяжелые и величественные шаги мастера Ауле. Сразу после этого Курумо отскочил от стола, о который до этого облокотился, и схватился мёртвой хваткой за руку Майрона, устремившись на него умоляющим взглядом загнанной в угол жертвы. Майрон не понимал, что случилось и отчего Курумо перепугался Мастера, как кары небесной, но тем не менее приложил палец к губам, призывая молодого кузнеца к молчанию и, перехватив его руку, увёл подальше, в укромные части здания. Отойдя подальше от Ауле, Майрон ещё раз суетливо осмотрелся: нет услышит ли их случайно кто-то ещё, и, так и не найдя никакой опасности, повернул свой взгляд к Курумо. Майрон не произносил лишних вопросов, один его взгляд выражал, что майа выжидает объяснений. Курумо вспыхнул румянцем, мысленно подмечая, насколько глупое и детское у него сейчас поведение. Нервно сглотнув, он сильнее сжал в руке коробочку с украшением, словно ища в ней поддержки, и устремил на Майрона извиняющийся взгляд.       — Завтра состоится празднование свадьбы Феанора, — словно рассыпающиеся жемчужины, он пытался собрать свои мысли воедино, выражая их на словах, что от сильного волнения и безумно колотившегося в груди сердца давалось с огромным трудом. — Я хотел бы подарить ей это украшение и надеяться, что она явится на свадьбу с ним. Но если я сейчас останусь работать, то Ауле не отпустит меня до самого вечера, а вечером она, как подруга невесты, будет рядом с Нерданелью и мне будет не подобраться к ней. Майрон, я просто должен подарить ей это сейчас, пожалуйста, помоги мне сбежать от Ауле, я ведь знаю, что ты можешь!       Внимание Майрона действовало успокаивающее, вселяло уверенность, словно щит, поэтому Курумо смелел поминутно, а голос его становился всё громче и твёрже. Последние свои слова он почти что вскрикнул, совсем позабыв о осторожности и том, что мастер Ауле может быть где-то рядом и слышать его намерения, которые тому отнюдь бы не пришлись по вкусу. Но как только он всё это выпалил, до того спокойный взгляд жёлтых глаз вдруг вспыхнул яростью, а сам Майрон с силой ударил по стене, совсем рядом с лицом Курумо, словно тоже позабыл о том, что Ауле где-то рядом и стоило бы быть поосторожнее, дабы избежать лишних объяснений перед Вала.       — Ты хоть думаешь, что и кому ты говоришь?! — сквозь зубы процедил Майрон, буравя вмиг потерявшее краски лицо Курумо злокозненным взглядом, после чего со скрежетом сжал упирающуюся о стену кисть руки в кулак, отчего на прямом лбу Курумо проскочили мелкие бисерины пота. — Я всегда знал, что ты глупый, но сейчас ты кажется сам себя превзошёл, — Майрон приблизил разъярённое лицо к Курумо, от чего тот ощутил горячее дыхание на своей собственной физиономии и праведный ужас сковал его тело, вынуждая крепко закрыть глаза, готовясь к удару или ещё чему похуже. Каждым фибром души своей он чувствовал, что своей беспечностью порядком разъярил майа и сейчас придётся за это расплачиваться. Но наперекор самым мрачным своим ожиданиям, Курумо с удивлением услышал глухой смех и почувствовал, как угрожающая фигура могучего майа отступилась, а горячее дыхание более не обжигало его лицо. Курумо несмело открыл глаза и увидел перед собой золотисто-рыжие волосы, водопадом ниспадающие на крепкие, стройные плечи, облачённые в идеально-чистый коричневый камзол усыпанный богатой золотой вышивкой поверх мерцающего синего кафтана, такого же безупречного и чистого. Далеко не каждый кузнец носит подобные одеяния, но Майрон во всём был особенным. Особенным и безупречным: Эру щедро одарил его всевозможными дарами милости своей.       — Я могу показать тебе тайный выход, о котором здесь немногие знают. Но не воображай себе, что я стану прикрывать тебя перед Ауле, когда он хватится. Если ситуация того потребует, я лично выдам тебя Мастеру.       Он говорил это ровным голосом, даже не оборачиваясь, словно не хотел, чтобы Курумо увидел на его лице что-то тайное, не предназначенное для чьих-либо глаз. А после, тихо шелестя подолами яркого кафтана, стремительно прошагал в глубины кузницы, уверенно погружаясь в темноту. Курумо быстро просеменил за ним, боясь сказать хоть слово, дабы не заставить Майрона передумать. Молодой кузнец был безмерно благодарен старшему наставнику, но не мог придумать, как это выразить и стоит ли выражать вообще. Курумо шагал в темноте и понимал, что как бы отчаянно не пытался запомнить все повороты, подъемы и спуски, ему всё равно вновь не найти этот путь к тайному выходу. Этот выход будто бы специально был устроен так, чтобы найти его могли только избранные. Майа Майрон обладал удивительно хорошей памятью и находчивым разумом, верно поэтому он и стал одним из этих избранных. Курумо спрашивал себя, сможет ли он когда-то стать хоть чуть-чуть похожим на Майрона? Хоть в чём-то таким же величественным и успешным, как он? Спрашивал, но не находил положительного ответа, что тут же грустью отражалось на его лице.       Не успел он вновь как следует загрустить из-за недосягаемых целей, как вдали сверкнули яркие лучи дневных светил, что подобно стрелам прорезали тьму, откидывая цветастые пятна на мрачные стены. Майрон остановился, а затем сошёл с пути, пристраиваясь к стене, отчего свет тут же ослепил уже привыкшие к темноте глаза Курумо и тот недовольно поморщился, прикрываясь рукой.       — Ты выйдешь в знакомом для себя месте, а дальше, думаю, сможешь найти путь самостоятельно, — глядя на выход, спокойно проговорил Майрон и медленно повернулся, собираясь уходить обратно.       — Я не знаю, где она живёт, — сорвалось с губ быстрее, чем Курумо успел подумать, что заставило уже сделавшего шаг Майрона остановиться, а его тонкая бровь взметнулась вверх. Майрон не привык выражать удивление, но сейчас Курумо просто поражал.       — Курумо, — выдохнув, Майрон принялся говорить с нерадивым майа спокойно, как любящий родитель с ещё совсем глупым маленьким ребёнком, — ты же сам говорил, что она подруга Нерданели. Не было бы логично для начала поискать её у счастливой невесты?       Совершенно проигнорировав скользящие в голосе нотки упрёка, которые должны были бы пристыдить молодого кузнеца, Курумо весь опрял духом и быстрыми словами невнятно отблагодарил столько сделавшего для него Майрона, после чего помчался на выход с завидной скоростью. Ни на намёка на усталость, словно это не он всю предыдущую ночь напролёт прокипел над работой. Майрон проводил его улыбающимся взглядом и развернулся обратно. Мастер Ауле не любит долго ждать.       А Курумо мчался по ещё сонным улицам Тириона подобно вихрю. Пылающее нетерпением сердце подгоняло его вперёд, хотя здравый рассудок говорил, что выглядит он сейчас весьма непрезентабельно. С растрёпанными волосами, в грязном фартуке и доносящимся на метры запахом горелых печей и плавленных металлов не стоило бы появляться перед столь горячо возлюбленной, да перед кем бы то ни стало в целом. Но Курумо казалось, что он не выдержит и часа больше. Ему столь срочно надо было увидеть золотые волосы, полюбоваться изумрудными глазами, что он казалось бы ссыхался без этого, совсем как рыба без воды.       Его напряжение достигло предела, когда перед глазами вырисовался величественный дворец Финвэ, в котором в качестве счастливой невесты пребывала Нерданель. Каждая мышца наливалась свинцовой тяжестью, отчего контролировать тело становилось всё труднее. Курумо только сейчас в полной мере осознал, насколько же нелепо он выглядит и с поспешностью спрятал заветную коробочку за спину, будто бы устыдился своего творения.       — Эй, черныш, тебя что мастер Ауле обжёг? — принялся насмехаться один из стражников дворца.       — Да видно так, что аж до нашего дворца откинуло, — подхватил второй и двое весело засмеялись, окидывая взглядом новоприбывшего, от чего духовное состояние Курумо отнюдь не улучшилось.       — Мне нужна леди Нерданель, позовите её, пожалуйста, — всё же выдал из себя Курумо, уставившись куда-то в воображаемую точку, пытаясь найти в ней успокоение и защиту от насмешки стражников.       Те же в свою очередь отнеслись к испачканному кузнецу с некими сарказмом и иронией, но всё же один из них отправился по эльфийку, понимая, что Курумо часто является посланником великого Вала Ауле, брезговать которым не стоило бы.       — Курумо? Кажется, мы ничего более не заказывали у мастера Ауле или же у Феанора появились какие-то тайны от меня? Тогда тебе следовало бы позвать его, он покроется устрашающим негодованием, когда узнает, что мне известны его злодеяния.       Как только врата дворца раскрылись, пропуская вечно цветущую Нерданель, эльфийка тут же разговорилась, с неподобающей для благородной нисси поспешностью спускаясь по жёлто-белой лестнице дворца. Курумо надеялся, что в обществе Нерданель ему станет лучше: он ведь так привык к её весёлому нраву, который практически на всех действовал как чаша доброго эля, успокаивая и увеселяя. Но при виде облачённой в пышное красное платье нолдо, что так красиво подчеркивало её пусть и не совсем хрупкую и женственную, но всё же красивую фигурку, его всего сотрясло дрожью.       — Я к тебе по личному делу, — в который раз за сегодня Курумо покраснел, словно произнёс что-то крайне неприличное и окинул недоверчивым взглядом всё ещё стоящих при вратах стражников, что внимательно смотрели в их сторону.       Проследив за взглядом майа и уловив в нём немую мольбу, Нерданель вмиг всё поняла своим острым разумом нолдор. Заговорщически улыбнувшись, Нерданель положила свои не по-женски крепкие руки на истощавшие плечи Курумо и наклонилась к его уху, от чего майа почувствовал духмяный аромат корицы, доносящийся от эльфийки. Ему разом стало ещё больше стыдно за свой внешний вид, ему всё-таки стоило бы быть терпеливей, для начала приведя себя в порядок. Нерданель поспешно и суетливо, словно их кто-то может подслушать, шепнула на ушко Курумо место, где можно искать Лауриндиэль, после чего отстранилась, добродушно хихикнув. Её позабавило, как сильно удивился Курумо её проницательности. Посмотрев на неё долгим удивлённым взглядом, Курумо поспешно поклонился в жесте величайшей благодарности и как можно спокойнее прошагал по указанному пути, хотя ноги так и норовили пуститься в бег, подгоняемые воспламенившимся сердцем.       Он нашёл её в саду и замер. Среди цветущих ярких цветов она была всех роз прекраснее. Курумо притаился за пышным кустом жимолости, с блаженным удовольствием наблюдая за возлюбленной. Он чувствовал, как страх оковывает его тело, не разрешая даже дышать. Молодой майа вновь боялся, что она развеется подобно прекрасному виденью. Боялся, что заметит его и он более не сможет любоваться ею, как самой желанной для его сердца.       Лауриндиэль с валарской нежностью наклонилась к увядающим стебелькам гвоздик. Её тонкие белые руки, что под светом небесных светил, казалось, и вовсе сияли, медленно потянулись к засыхающим бутонам, которые в свою очередь, словно увидев в руках блаженный и столь нужный им свет, потянулись к худым пальчикам, на ходу исцеляясь. Курумо смотрел на это и сердце его пораженно замирало, подобно чаше наполняясь любовью до самых краёв. Лауриндиэль в его глазах была прекрасна, как сама Варда и жизнетворна, как владычица Йаванна.       Курумо взвыл в невыносимой муке, отворачиваясь от неё, как отворачивается эльф от слишком яркого света после тьмы. Она была светом, столь ярким и сильным, что Курумо от него слабел, теряя самого себя. Мысли безжалостно распинал лишь один вопрос: «Разве смеет он подходить к ней?» Такой жалкий и замызганный возле той, что была порождением самих звёзд, он смотрелся бы до боли нелепо. Он вздохнул подобно мученику на казни и бросил последний, полный боли и отчаяния взгляд на тонкую фигуру возлюбленной. Воистину, она всех светил благородней, всех созданий Эру благовидней.       Он больше не надеялся, что она наденет его украшение на завтрашнее празднество. Был уверен в том, что никогда не сможет к ней прикоснуться, точно так же, как ни одно растение не способно прикоснуться к светилам, как бы к ним не тянулось. И его работа, которую он всё же так бессильно сжимал в руках, сейчас казалась лишь жалкой безделушкой на фоне её искромётной красоты. Он оставил маленькую деревянную шкатулку на старых ступеньках, ведущих к её беспризорному дому и тихомолком ушёл, прикладывая руку к исколотому сердцу, что кровоточило подобно глубокой открытой ране.