etoile

      — Джису. Джису! — Лиса встряхивает девушку за плечо. — Проснись, черт возьми!       Ким прошибает холодный пот, она тихо всхлипывает и делает глоток воды, которую осмотрительно принесла Лалиса. Прошел месяц, Джису стала чуть более рассеянной и меланхоличной, но все же настояла на том, что продолжит работать, если только начальница не будет против.       — Я в порядке, — Ким поправляет растрепанные волосы и вытирает проступившие слезы.       Джису за этот месяц, кажется, сильно постарела. Глаза потеряли свой озорной блеск, а космос потускнел, почти погас. Ким сильно похудела и сейчас выглядит изможденной и чертовски усталой. Лису не волнует душевное состояние ее подчиненных, но Джису хочется пожалеть и тайка дает ей время восстановить силы. Только вот, с каждым днем Ким все слабее.       — Джису, ты не справляешься, — Лалиса тщательно подбирает слова, но в глазах напротив впервые за долгое время загорается эмоция. — Я долго думала и решила, что тебе стоит отдохнуть от всех этих дел.       — Я буду работать, дай мне шанс, — Ким хватает Манобан за руку, слегка ее сжимая. — Клянусь, я исправлюсь, дай только последнюю попытку!       — Джису, — голос трескается и Лиса на миг замолкает.       — Я клянусь! Лиса, умоляю, — Ким поднимает глаза, изо всех сил сдерживая слезы.       — Джису, — чуть тверже, но не намного увереннее. — Отдохни неделю. Можешь съездить к себе в родной город, или посиди здесь, сходи в кафе, закажи пиццу. Я понимаю твои чувства, но пойми меня правильно, работа не будет ждать момента, когда ты выйдешь из подобного состояния.       — Через неделю я вернусь к выполнению своих обязанностей, — Джису опускает голову, бледные губы мелко дрожат. — Если ты не против, я останусь здесь.       — Хорошо, мне через три часа вставать на работу, а ты отоспись, — Лалиса касается лба помощницы тыльной стороной ладони и заправляет ей за ухо выбившийся локон. — Вернусь как обычно, можешь не ждать, спокойно ложись и не волнуйся ни о чем. Если что-то нужно, я оставлю тебе Сохи в помощь. Помнишь ее? Это дочь моей домработницы, иногда подрабатывает здесь, смышленная девочка. В крайнем случае звони.       — Ты слишком внимательна ко мне, — Ким вспыхивает румянцем. — Тебе не стоит так беспокоиться. Я справлюсь, правда.       Лалиса одергивает руку как ошпаренная, жует губами и выходит, так ничего и не сказав в ответ. А Джису закидывает голову и пытается вдохнуть, но мешает стоящий в горле ком. Крики застревают в глотке, вырываясь наружу злостными слезами. Говорят, когда плачешь, становится легче. Лгут. Горло саднит, реальность плывет перед воспаленными и красными от рыданий глазами, а тело выкручивает и ломает от нестерпимого осознания своей беспомощности. Слезы несут облегчение только тем, кто себя так жалеет, не тем, кому действительно до тошноты больно. **       Лиса возвращается домой в час ночи и буквально валится с ног от усталости. Она заходит в гостиную, локтем включая свет и замечает на диване скрученную в клубочек Джису. Девушка недовольно сопит и приоткрывает глаза, а Лалисе вдруг становится ужасно стыдно за то, что прервала спокойный сон Ким.       — Ты почему здесь? — наверное, слишком резко спрашивает, но Джису, кажется, не замечает.       — Тебя ждала, — Ким почему-то смотрит виновато, как провинившийся щенок. — Прости.       — Я пришла, — на извинения Лиса не обращает внимания. — Можешь отдыхать.       Джису молчит и будто ждет чего-то.       — Я хочу чая, — Ким всё-таки обрывает повисшую тишину. — Тебе заварить?       — Не утруждайся, — Лалиса последнее время до ужаса раздраженная.       Но Джису все равно заваривает. Черный, крепкий и без сахара. Сейчас почему-то от привычного сладкого молочного чая тошнит и Ким выливает остатки в унитаз. Сейчас все не так. Не так, как раньше. Не так, как должно быть.       Лиса сидит в кабинете, привычно перебирая аккуратные стопки важных бумаг. Ким проскальзывает сюда тихо и ставит на стол чай, стараясь не смотреть на раздраженную начальницу и выхватывая крешком глаза полупустую бутылку коньяка на столе и стакан рядом.       Рояль величественно и совсем немного печально стоит у стены и Джису вдруг ужасно хочется прикоснуться к черно-белым клавишам, смахнуть с крышки пыль и услышать его мелодичное звучание.       Ким забывает спросить Лалису, просто садится и осторожно приподнимает крышку.       — Не расстраивай инструмент, — но Джису пропускает мимо ушей обидную фразу.       Тонкие пальцы пробегаются по клавишам, издавая незамысловатую мелодию, но Лиса не успевает бросить что-то колкое про баловство. Ким на удивление умело играет, руки порхают, едва касаясь инструмента. Джису творит нечто невообразимо волшебное, так что все вокруг невольно замирает. Джису играет так, что Аполлон с юной Эрато позавидовали бы ей. Джису играет так, что слезы накатываются на глаза, играет будто на струнах души, задевая до глубины, не оставляя равнодушным никого.       И Лалиса сейчас ненавидит ее, сжимая челюсти и возводя глаза к потолку. Плачет она беззвучно, лишь иногда подрагивая, а слезы катятся непроизвольно и так непривычно. Джису плавно завершает, беря последние аккорды. И Лиса молча сидит, даже не вытирая мокрые дорожки и подтеки туши с лица.       — Решила поиздеваться? — она как-то измучена и неожиданно несчастна в этот момент.       — Но я просто играла, — Ким тушуется и отчаянно смущается. — Прости, думала, что тебе понравится.       — Хотела увидеть меня слабой? — Манобан жует губами и размазывает таки тушь по мокрому лицу. — Ну смотри, довела. Смотри, не отворачивайся, сама этого добилась.       — Прости, — повторяет откровенно расстроенно. — Я не знала, что ты отреагируешь так.       — Не знала? — Лалиса смотрит так горько, что хочется отвести взгляд, лишь бы не затянуло. — Ты ломаешь меня каждый день. Взглядами, жестами.. Tы душишь меня. Я задыхаюсь в этом, Джису! А ты усугубляешь, с каждым разом режа все больнее.       — Я ничего не делала, чтобы ты чувствовала себя так, — обида проскальзывает в голосе.  — За что ты на меня так?       — Уйди, — Лиса только прислоняется лбом к прохладному оконному стеклу. — Пожалуйста, уйди.       — Но почему? — губы Ким слегка подрагивают и она закусывают нижнюю, чтобы не расплакаться.       — Уйди, я прошу, — она не слышит, повторяя, словно в бреду. — Уйди.       — Я хочу понять тебя, — Джису захлопывает крышку, не думая сейчас о состоянии инструмента. — А ты постоянно меня отталкиваешь! Почему?       — Да потому что, черт возьми, ты не оставляешь мне выбора! — Лиса кричит, вытирая злые слезы. — Потому что ты слишком наивная, мягкая. Потому что я каждый день боюсь вернуться и увидеть тебя, сломанной куклой лежащей на полу!  Мне страшно, что, спустя столько лет хладнокровия и одиночества, я могу запросто потерять единственного близкого человека.       — Лиса, — Ким слишком виновато и совсем капельку нервно стучит пальцами по гладкому дереву. — Ты в порядке?       — Ты слишком сильно бьешь по мне, — Лалиса делает глоток прямо из горла. — Твои слабости делают меня уязвимой.       Поэтому..       — Уйди, Джису, — голос ощутимо дрожит. — Пока тебя еще не поломало так же.       — Меня невозможно сломать, — Ким убирает ледяными пальцами прядь Лисе за ухо.       И Лалиса не спрашивает, почему. Потому что очевидно. Потому что давно еще Джису звездным крошевом разлетелась по галактике. Потому что уже сломали когда-то. Лиса вдруг понимает, почему в глубоких глазах, вместе с частичкой космоса, плещется внеземная тоска.       Лалиса встает, но предательски подкашиваются ноги и она снова всхлипывает, сползая на пол. Джису мешкается секунду и все же садится рядом, прижимаясь поближе. Обнимает осторожно, почти невесомо, будто кости у Лисы из хрупкого хрусталя, а кожа – нежнейшее кружево.       Лалису бьет крупная дрожь, а на висках выступают капли холодного пота. Джису губами касается лба, проверяя температуру, но она оказывается в норме.       — Когда ты успела так напиться? — она заботливо прижимает тайку к себе, промакая липкую кожу растянутым рукавом пижамы. — Тебе нельзя пить так много.       Она думает, что Лиса будет оправдываться, но та лишь мутным взглядом окидывает комнату и медленно смаргивает слезы.       Тишина, сквозняк, янтарная жидкость, разлитая по полу и безнадежность во взгляде, который кислотой разъедает Джису кожу и мышци, смешиваясь с ядовитой теперь кровью. Ким открывает было рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Кислота заполняет до краев, но не выплескивается, заставляя прочувствовать, ощутить. Больно? — шипит внутри, издеваясь..       Почему-то именно этот взгляд заставляет прижаться сильнее, именно он пронзает до костей хуже сквозняка. Но они молчат, а Лиса в пьяном бреду прислоняется лбом ко лбу помощницы и прикрывает глаза.       — Мне плохо, — она сглатывает и размазывает слезы по красивому лицу.       Лалиса не помнит, когда оступилась, упала в пропасть, из которой нет уже пути назад. Не помнит, когда полет души превратился в падение с обрыва. И, честно говоря, вспоминать не хочет. В прошлое не вернуться, а копошиться в нем, выискивая промахи и ошибки – глупая затея. Лалиса не помнит прошлого, но у неё есть настоящее. И есть космический жалостливый взгляд. О Боги, как она любит ненавидит эти глаза! Жалость – унижение, яркие эмоции – удел слабых.       Лиса бьется в истерике на полу, смеётся и плачет, воет и рвёт блондинистые волосы. Смеётся, смеётся, смеется.. Правда только в том, что ей не смешно. Ни капельки. Прежняя она без раздумий раздавила бы себя сейчас изящным каблуком.       — Я принесу воды, — Джису стремительно встаёт, от чего у Манобан кружится голова.       "Черт возьми, Лалиса, в какое же ничтожество ты превратилась.."       Самые мудрые мысли приходят по пьяни? Тайка не знает, ей по пьяни почему-то неизменно хочется умереть. Может, это и есть та самая мудрая мысль? Ким выходит быстро, даже слишком и Лиса думает, что, быть может, ей надоело. Все надоедает со временем, вот и Лалиса ее больше не интересует. Джису выскользнула за эти гнетущие стены секунду назад, а Лиса уже так скучает по ее глазам. Ее тошнит, а внутренности скручиваются в тугой узел, сжимаются и будто рвутся.       Горло безумно саднит от беззвучных криков, а под кожей зудит так, что тайка готова содрать заживо ее, лишь бы это прошло. Лиса впервые за, кажется, тысячелетие чувствует, как сжимается сердце. Чувствует и задыхается от неспособности что-то сделать. У Лалисы не было сердца и лучше бы так и оставалось. С сердцем тяжело, оно болит, рвётся по швам, горит и сгорает, сжимается и бьется, бьется.. Манобан дрожащими пальцами пытается подкурить, но с трудом получается раза с пятого. От дыма кружится голова и подняться не выходит.       Тяжёлые наркоманы сначала не понимают своего состояния, когда осознают, что происходит, становится поздно, их ломает так, что смерть кажется лучшей наградой. Лалису ломает так же, она подсела. Джису токсичной шипучей смесью бежит по отравленной крови, взрывается галактиками под кожей. Но уже поздно, зависимость не лечится.       Осознание такое неправильно прекрасное и страшное одновременно. Тайка не боится высоты, темноты и пауков. А монстра боится. Только монстр этот не живет под кроватью, да и страшным назвать его сложно. Ким Джису – персональное чудовище, личное проклятие. Ким Джису – катарсис. Ким Джису – дивный сон и как же Лалиса не хочет, чтобы он скорее закончился.       — Плохо без тебя, — Лиса тянет руки к двери, туша о паркет докуренную до фильтра сигарету, дым в красивом танце рассеивается по воздуху, а пепел пачкает ледяные руки.       — Зачем же ты меня бросаешь?