etoile

      У Джису на руках белыми полосками тянутся ленты шрамов. Она не носит маек и футболок, а еще постоянно на людях одергивает длинные рукава. У Джису нет отклонений психики, просто боль и исполосованная кожа отрезвляют ненадолго, дают почувствовать себя живой и отвлекают от боли душевной, разрывающей на ошмётки.       Ким сидит на краю ванны и вдавливает в запястье лезвие, через мгновение выступают на месте пореза алые бисеринки крови. Девушка жмурится и старается не скулить от боли, шум воды перекрывает редкие всхлипы. За плотно запертой дверью торопливо собирается на работу Лалиса. Она точно хмурится и ищет забытую на столе зажигалку, наспех собирает в тяжелый узел блондинистые кудри. Лиса неотразима, жаль только, что о Джису она так не думает.       Ким каждый день калечит себя, оставляя все новые и новые шрамы, тонкие и длинные, глубокие и почти незаметные. А еще она пишет стихи, когда какие, веселые и мрачные, но всегда о ней. Джису не хочет умирать, но иногда интерес к жизни растворяется на глазах.       — Джису, мы сейчас опоздаем, — Лиса стучит аккуратными ногтями в дверь. — Выходи уже.       — Пять минут, — Ким прикрывает глаза и глубоко вздыхает, подставляя кровоточащую руку под прохладные струи воды.       У Лалисы в сумке всегда лежит алая помада и пачка сигарет. У Джису – белоснежные бинты. Они плотно обвивают нежную кожу, прикрывая новые и уже поджившие порезы. Ким быстро мажет по губам малиновым блеском и поломано улыбается своему отражению.       Ким Джису давно не подросток и страдать из-за невзаимной любви в ее возрасте как-то глупо и неуместно. Плевать она хотела. Любовь. Глупое чувство, разбивающее на куски. И, поскольку разлетаться осколками на виду у всех не подобает, остается тихо умирать наедине с собой. "Меня невозможно сломать"       А возможно ли солгать самой себе? Сломанное склеивается и чинится временем, а затем можно еще раз сломить, и еще. Да, трещины останутся, но время делает свое, раны затягиваются, хотя ныть и не перестают.       Джису вообще-то любит жизнь, и гелевые шарики любит, и мороженое тоже, а еще бесконечные летние ночи и прохладные рассветы с привкусом вишневых сигарет и спелых персиков. Но, глядя в большие заплаканные или привычно холодные глаза Лалисы, почему-то неизменно хочется умереть. Только вот бросить ее и сбежать Джису тоже не может – начинает задыхаться. Два года уже прошло. Два долгих года, а Джису все так же терзает себя снаружи, лишь бы сохранить хоть частицу себя прежней внутри.       Лиса спешит на работу. Много времени прошло, она больше не напивалась, только курит до неприличия много. Тайка проносится мимо Джису и привычным жестом заправляет ей прядь за ухо. Она часто так делает, когда пытается что-то вспомнить или нервничает, и в шутку даже называет помощницу личным успокоительным. Ким ненавидит эти моменты, потому что стоит Лалиса так непозволительно близко, что мятное дыхание щекочет нос.       — Вспомнила, — девушка гладит Джису по щеке. — Я забыла ключи. Что бы я без тебя делала!       — Действительно, — едва слышно, но Лиса улыбается краешками губ – значит услышала – и уходит за сумкой.       Джису на работе здоровается с Чеен и с удовольствием выслушивает ее щебет о парнях, кофейне за углом и кошке, которую та нашла на улице. Чеен вообще довольно милая и Джису, наверное, влюбилась бы в нее, если бы не попала до этого в плен холодных, как осколки айзберга, глаз. Чеен чудесная, и глаза у нее теплые-теплые, а улыбка согревает, не удивительно, что она жутко смущается, ловя взгляд острых льдинок-глаз начальницы. А с Джису просто и говорится легко, она смотрит всегда внимательно и немного грустно, но Пак не замечает этой печали, она все рассказывает, а Ким смеется так искренне и просто. **       — Хватит отвлекать девчонку от работы, — Лалиса слегка морщится и помешивает свежий кофе. — У нее после вашего общения вечно на уме не то, хихикает ходит, а про обязанности забывает.       Они сидят на кухне перед новым рабочим днем и Лису передергивает от прохлады морозного утра.       — Чеен исправно работает, — Джису непонимающе склоняет голову набок. — Я проверяю всю документацию после нее и еще ни разу не словила на ошибке.       — Раньше она успевала больше, — Лалиса тяжелым взглядом смеряет девушку. — Если бы работала как раньше, мне бы не приходилось отвечать на кучу бесполезных звонков.       — Это было всего один раз, — Ким недовольно хмурится. — Она отлучилась по личным обстоятельствам, к тому же ненадолго.       — Это ее работа, — Манобан уже порядком раздражена. — Мне плевать, где она была, у нее не должно быть дел важнее работы на меня. Не за это я плачу такие деньги.       — Ты относишься к работникам, — Джису обиженно поджимает губы. — Как к паршивым животным.       — И пусть, — тайку эти слова не задевают, она спокойно отпивает из своей чашки.       "Да наплевать мне на то, как она работает. Почему ты смеешься с ней? Почему ты разбиваешь меня? Почему я встретила тебя, за какие смертные грехи?" **       Теплые летние лучи доверительно облизывают оливковую кожу. Джису рисует рассвет. На часах 4:26 и солнце медленно выплывает из-за горизонта. Ким любит рассветы, такие нежные и чувственные, в отличии от пламенных закатов. Она аккуратно смешивает цвета, пока все же не находит необходимый персиковый оттенок.       Лалиса спит в соседней комнате, у них летний отпуск, и начальница тратит время на здоровый сон. А Джису старательно выводит четкие линии многоэтажек и отраженное в многочисленных  окнах солнце. Подстриженные на лето волосы Ким убрала в небрежный пучок, а косая челка периодически лезет в глаза. Джису зачарованно наносит мазок за мазком, пока солнце еще не поднялось слишком высоко. Она стоит в домашних шортах и огромной белой рубашке с закатанными рукавами, щеки и одежда из-за неаккуратности вымазаны в краске, но это не портит вида, наоборот – придает особого шарма. На стуле рядом с мольбертом полупустая чашка растворимого остывшего латте, кофе уже совсем невкусный, но Джису отчего-то не решается его вылить.       Солнце медом разливается по полу, переламываясь в красивую радугу в блестящих стеклышках люстры. За спиной шелестит простыня, но Джису, отойдя на пару шагов, критически оценивает свое творение и звука вовсе не замечает.       — Это восхитительно, — Ким слегка вздрагивает, оборачиваясь. — Уму не постижимо! Как ты умудряешься вставать так рано и что-то еще делать?       — Это приносит мне удовольствие, — она мягко улыбается и возвращается к осмотру картины. — Природа творит невообразимые вещи, понаблюдай как-нибудь на досуге.       Джису не похожа на сказочную принцессу, она абсолютно не идеальна, с коленками в синяках (из-за своей неуклюжести), растрепанными волосами и даже немного худее, чем должно быть, телом. Джису вообще ни на кого не похожа.       Она делает глоток противного кофе и Лалиса невольно заглядывается на тонкие, покрытые золотистым загаром руки, пока..       Сердце пропускает удар, а простыня с легким шелестом опадает к ногам.       — Джису, — у Лисы вмиг садится голос, а в горле резко спирает дыхание.       Она не может сказать больше ни слова, только подходит к девушке и дрожащими руками берет за запястье. Ким судорожно выдыхает, но вырваться из стальной хватки не выходит.       — Джису.. — тайка закусывает губу, не решаясь взглянуть в глаза напротив. — У тебя проблемы? Давай поговорим.       — Нет, — та говорит тихо-тихо, едва не срываясь на шепот. — У меня все нормально.       — Я же вижу, Джису, — Лалиса, кажется, в отчаянии. — Что происходит?       — Ничего, — Ким пытается улыбаться, правда пытается, но по щеке стекает первая слеза. — Я в полном порядке.       Лиса не говорит, но в глазах читается испуг. Кончик носа слегка краснеет и она украдкой вытирает навернувшиеся слезы. Тайка гладит ладонь, наклоняется и сухими губами почти невесомо касается рубцов на изящной кисти.       — Я прошу тебя, — Лалиса не поднимает взгляда. — Умоляю, не лги мне, скажи.       — Все в порядке, — повторяет, а Лису трусит уже от злости.       — Да не в порядке! — она таки  срывается, дергая Джису за руку.       Ким падает, роняя палитру и больно ударяется ногой, плачет как в трансе и натягивает до самых пальцев рукава. Краски смешиваются в тошнотворный коричневый, размазываются по чистому паркету. Чашка с кофе тоже опрокидывается и разбивается. Джису даже успевает сравнить свое сердце с этой чашкой. Как в замедленной съемке видит, как разлетается на осколки фарфор и брызжет во все стороны отвратный напиток.       Ким думает секунду, а затем поднимается, только вот глаза опущены. Звуки возвращаются в момент и она голой ступней наступает на битый фарфор. Под ногами хрустит, а под ребрами воет и тянет, разрывается, трепещет. Джису сама себе сердце кромсает, лишь бы не сделала это "снежная королева" напротив. Впивается, терзает, кровь свою по полу размазывает. Ким плачет, плачет навзрыд и когда Лалиса кидается к ней и оттаскивает от осколков души, и когда укладывает ее в свою постель, накрывая пледом, а успокаивается лишь когда Лиса выходит за водой.       Джису сыпется, крошится, ее ломает и выкручивает. Лалиса так разволновалась из-за шрамов, а сама оставила самый болючий и страшный. И от него так просто, как от органа с аортой, не избавиться. Рубец этот глубже. Ким не кричит, слезы подсыхают, а внутри метеориты взрываются и вулканы в лаве топят.       Лисе рассказывать нельзя, опасно. Она не поймет, не примет, не поверит. Она ведь обычная девушка, уставшая порой, умная и стойкая, целеустремлённая и, возможно, влюблённая. Только вот, не в Джису. Может, в парня-модель с обложки, или делового партнёра, да в кого угодно, но не в неё. Ким Джису больна, как бы сложно не было это признавать, она больна неизлечимо и тяжело, потому что болезнь по человеку не лечится. Ким раздавила своё сердце, растоптала и бросила, только вот, это не спасло. Чувство мерзким комком скрутилось где-то под ребрами, застелило грудную клеткуи поднялось аж к горлу, перекрывая дыхание.       Лалиса прибегает со стаканом воды и валерьянкой, Ким от успокоительного отказывается. Она прижимается к Лисе, вдыхая родной запах.       Это не объятия, Джису просто без Лалисы нечем дышать.       Чтобы тайка посидела еще немного, хоть мгновением больше, Ким обещает. Обещает все на свете: она расскажет о шрамах и дорисует рассвет, а затем съездит в свой родной город проведать родных. Лисе вовсе не нужно знать, что вмиг ставший ненавистным рассвет больше Джису не вдохновляет, а в городе, откуда она родом, живых знакомых не осталось. Ким кивает и сыплет бессмысленными обещаниями, лишь бы прижаться, коснуться шелка волос и бархата кожи.       Лалиса сама, кажется, вот-вот заплачет. Она облизывает пересохшие губы и беспорядочно шепчет что-то. Джису как парализованная замирает, когда Лиса лицо ее поцелуями осыпает. Тайка на миг отрывается, по щекам мокрые дорожки.       — Прости меня, если сможешь, — Джису шепчет.       И рвано к губам Лисы припадает. Целует резко, отчаянно, а у губ Лисы солоноватый из-за слез привкус и такая родная мята. Тайка не двигается, застывает как каменная. Ким замирает на секунду, боясь продолжить и Лалиса отшатывается, как током ударенная. Она прерывисто дышит и прикрывает ладонью губы. Лису трясёт, но, когда Джису протягивает руку, касаясь ее лица, она отходит, шепча извинения. Девушка откидывает с лица блондинистые кудри и выбегает, вытирая мокрые дорожки с щек.       Через минуту хлопает входная дверь, а Джису жалеет о том, что родилась.