Пока не пойдём дальше

      У Дио оставалось очень мало времени до того, как корабль взорвётся. Он терял драгоценные минуты в мёртвых объятьях Джонатана, хоть у мужчины и не могло остаться сил удерживать его в неподвижном состоянии. И всё же, ему потребовалось несколько секунд – если не минут, – чтобы наконец вырваться из этой стальной хватки.       Только когда первый мощный взрыв сотрясает корабль, он возвращается к реальности и осознаёт, что делает – играет по правилам Джоджо, который всё ещё пытается утащить его с собой на тот свет.       Но этого, конечно же, не случится. Он, Дио, не собирается умирать вот так. Нет, он не умрёт вообще, а осуществит свои планы и будет жить вечно с телом Джонатана.       Ему стоит огромных усилий затащить себя в гроб, волоча за собой мёртвое тело Джоджо. Он всегда был тяжёлым и здоровым, как медведь, но это не должно доставлять проблем Дио, даже сейчас, когда он представляет из себя лишь отрубленную голову. Заполучив силы вампира, он должен был стать совершеннее – нет, он знал, что всегда был совершеннее, а его вечно сравнивали с этой тупой серой массой, среди которой он был вынужден жить. Он отказался от своей человечности и стал большим, стал высшим существом, и отныне никто не посмеет сравнивать его с остальными.       Возможно, он бы сделал исключение для Джонатана. Ведь это из-за него он сейчас находится на этом охваченном пламенем корабле и пытается выжить. Это его он когда-то презирал, но теперь не мог не уважать, потому что он был единственным смертным, умудрившимся столько раз поставить его в практически безвыходное положение.       Дио заберёт его тело, и это станет его следующим шагом на пути к могуществу и прекрасным концом для Джонатана. Он осознавал весь риск задуманного, но, выбрав тело Джоджо, он не мстил. Он проявлял уважение.       И чёрт бы его побрал за разрушенные планы.       Он обвил безвольные руки и ноги Джонатана щупальцами и затащил его в гроб. Корабль разваливался на части, отовсюду слышался лязг разрывающегося от жара металла, рёв пламени и грохочущие взрывы. В любой момент судно могло разлететься в щепки.       С помощью волос он захлопывает крышку гроба, запирает замок, и их окутывает тьма.       На мгновение можно было вздохнуть спокойно.       – Мы в безопасности, Джоджо, – выдыхает он. В следующий миг корабль сотрясает последним взрывом.       Дио чувствует, как взрывная волна подбрасывает гроб, и тот взмывает вверх. Обломки градом сыплются на их пристанище, их кренит и нещадно вертит в воздухе, но тело Джонатана практически полностью занимает пространство внутри, и их хотя бы не трясёт так сильно. Голова Дио зажата между его грудной клеткой и мягкой плотной обивкой крышки гроба. Он всё ещё обвивает щупальцами тело названного брата, из-за чего ему удаётся держаться устойчиво.       Дио чувствует, как гроб ударяется о поверхность воды и начинает идти ко дну. Тишина поглощает их.       Он отрывается от Джоджо и принимается за работу.

*/*/*

      Проходит целая вечность, прежде чем ему удаётся обезглавить тело Джонатана. Внутри очень тесно, и, не имея рук, Дио мог надеяться лишь на свои силы, и всё же он не ожидал, что процесс займёт так много времени.       Они уже достигли дна океана, а он не закончил даже наполовину. Лазеры из глаз освещают тесное пространство и позволяют разглядеть умиротворённое лицо Джонатана. Кровь больше не идёт из его ран, но воротник его когда-то белоснежной рубашки задеревенел от насквозь пропитавших его багровых пятен.       Дио делает передышку, и они снова погружаются в темноту. Даже став порождением тьмы, без малейшего источника света он не видит ни зги. Помог бы даже свет, излучаемый звездным небом, но гроб был сконструирован так, что ничего не пропускал внутрь. Через намертво спрессованные зазоры не просачивалась даже вода.       Может, на этой глубине свет не достигал их в принципе. Дио сказать не мог.       Его охватывает страх, что при малейшем промедлении тело Джонатана, его новое тело, начнёт гнить, и он снова берётся за работу. С ножом он справился бы намного быстрее, но чтобы удержать его, нужны пальцы, которых у него всё ещё не было.       Наконец он перерубает позвонки, разрывает мускулы, кожу и осторожно откатывает голову Джоджо в сторону, занимая её место.       Он проникает щупальцами под обрубленные края, фиксируя голову на новом теле. Противное, щекочущее ощущение зарождается где-то в затылке, спускается вниз по шее и оседает в месте, где перерублен позвоночник, а потом внезапно взрывается болью, когда соединяются шейные позвонки. Это битва, сражение, в котором он пытается одолеть всё ещё сопротивляющееся тело Джоджо.       Но он не позволит ему победить. Нет, после всего, что было, после того, как Джоджо трижды практически удалось уничтожить его, он не проиграет ему в их последний раз.       Он прикладывает все усилия, заставляя тело принять его, подчиниться. Он не сдастся. Он докажет, что лучше Джоджо.       Боль лишь усиливается и становится невыносимой. Он буквально слышит, как соединяются их позвонки, становясь одним целым. Дио вскрикивает, его голос глухо отдаётся от стен собственноручно выбранной тюрьмы, а тело Джонатана – нет, его тело – дрожит, когда он пытается пошевелить деревянными пальцами, и стискивает зубы так сильно, что прикусывает язык. Он пытается приказывать ему, пытается изо всех сил поднять руки, но не может. Глаза сначала наливаются кровью и вспыхивают огнём, таким же ярким, который когда-то поглотил поместье Джостаров, а потом их заволакивает белым, как если бы он слишком долго смотрел на солнце, которое ему больше никогда не было суждено увидеть.       Он вздрагивает в последний раз и теряет сознание.

*/*/*

      Он открывает глаза и озадаченно осматривает комнату, не в состоянии вспомнить, как лёг в постель. Заснул посреди дня?       Он садится. Всё точь-в-точь, как он помнил, – но даже если так, происходящее всё равно кажется очень странным.       Он воскрешает в памяти день, когда впервые оказался здесь. Как оставался показательно равнодушным, когда кто-то – лорд Джостар или его тупоголовый сын – спрашивал, что он думает о своей новой комнате. Он вёл себя так, будто незамысловатая, но удобная кровать с чистыми простынями и мягкими подушками для него – обычное дело. Будто у него была одежда, которой он заполнит огромный шкаф, и книги, которыми заставит полку, которую по его приезде занимал лишь томик Библии.       Он должен был быть благодарен за такое внезапное улучшение жилищных условий. Другие, возможно, были бы глубоко тронуты гостеприимством лорда Джостара.       Дио же чувствовал лишь презрение. Подобная роскошь была обыденностью для этих людей. Огромное поместье, вычищенные до блеска комнаты с шикарной мебелью, прислуга… Они могли позволить себе приютить двадцать таких же беспризорников, как он.       Он ненавидел их. Джоджо, его отца, своего отца, за то, что не показывал письма раньше, обрекая его на омерзительную, невыносимую жизнь в течение двенадцати лет, пока такая роскошь находилась на расстоянии вытянутой руки.       И всё же ему понравилась его комната, когда он впервые переступил её порог.       Он практически не менял интерьера, не желая придавать комнате обжитой вид, боясь, что когда-нибудь сможет почувствовать её своим домом, но нельзя было обойтись без парочки безделушек, что лежали на столе, или без формы и реквизита для бокса и регби, сваленных в сундуке под окном. Шкаф со временем заполнился новой одеждой, а полка – книгами, которые ему никто не запрещал приносить из библиотеки.       Одна из них лежит открытой на столе. Дио встаёт с кровати и, пробежавшись по нескольким строкам, узнаёт – «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».       Ему нравилась эта книга, но он всё ещё не понимает, как она сюда попала. Он читал её уже дважды. Кто-то ещё был в его комнате? В голове вырисовывается образ Джоджо, который роется в его вещах, так же, как Дио сам пару раз рылся в его. Но Джонатан не настолько умён, чтобы оставить подобное произведение из желания на что-то намекнуть. Дио захлопывает книгу и понимает, что ошибся: в его руках другой роман. «Оливер Твист».       Что оно здесь делает? Он ненавидел эту книгу и уж точно не стал бы приносить её из библиотеки.       Окончательно запутавшись, он подходит к окну. Позднее утреннее солнце уже высоко в небе и приятно пригревает через не занавешенное шторами стекло. Он закрывает глаза и подставляет лицо под лучи, наслаждаясь теплом. Кажется, прошла тысяча лет с тех пор, как он в последний раз видел сияние солнца.       Он хватается за штору, осознавая, что это, должно быть, что-то наподобие сна. Солнце. Он же отказался от него, не так ли? Как отказался от человечности во имя чего-то высшего.       Да… теперь он вспомнил, как поместье Джостаров, вместе с его комнатой, книгами, одеждой и формой для регби, сгорело дотла.       Он отворачивается от окна и натыкается на сидящего на его постели Джоджо. Он выглядит так же, как когда их жизни ещё не приняли трагичный оборот. Молодой парень, которому ещё нет двадцати, но который уже давно перестал быть мальчишкой. Высокий и сильный, в богатом, элегантном, правда, абсолютно безвкусном костюме.       – Что бы ты ни пытался сделать, Джоджо, – обращается Дио к видению прошлого, – у тебя ничего не выйдет. Ты уже проиграл.       – Я не… – он, не договаривая, тут же стушёвывается под взглядом Дио, и это переполняет блондина чувством превосходства. Он скучал по временам, когда мог вселять страх в своего названного брата. Под конец это не работало вообще, и посмотрите, к чему это привело. – Я просто хотел попросить вернуть свои часы.       – Часы?       – Да, ну помнишь… те, которые ты… одолжил.       Совершенно необъяснимо, но каким-то образом Дио уверен, что они в его кармане. Но говорить об этом Джоджо он не собирается.       – Почему ты спрашиваешь о них? Уверен, ты без проблем можешь купить себе новые.       – Эти часы мне очень дороги, Дио. Это подарок отца на моё десятилетие. Я буду рад, если ты вернёшь их.       – У меня их нет, – врёт Дио. – Превзойдя человека, я больше не подвластен течению времени. Они мне не нужны.       – Оу, – он выглядит подавленным и игнорирует, возможно, лишь для того чтобы позлить Дио, его слова о превосходстве. – Тогда где они сейчас?       – Откуда мне знать? Я не слежу за каждой безделушкой, побывавшей у меня в руках.       Ему нравились эти часы по большому счёту потому, что их было так просто отобрать у Джонатана. Но они действительно были красивыми. Тяжёлые, с орнаментом на циферблате, очевидно, очень дорогие. Они были у него в ту ночь, когда он получил силу каменной маски, и сейчас, в этом сне, они вернулись к нему, показывая, что признают его, а не Джоджо, своим хозяином.       – Оу, – повторяет Джоджо, но продолжать спорить, кажется, не хочет, и они просто минуту буравят друг друга взглядом.       – Если у тебя больше нет вопросов, можешь идти, – презрительно бросает Дио, указывая в сторону, где должна быть дверь, но её там нет, вместо этого – только голая белая стена.       – Не думаю, что у меня получится, – говорит Джоджо и, будто извиняясь, пожимает плечами. – Это ты привёл меня сюда, Дио.       – В таком случае я отпускаю тебя, – в нём начинает клокотать ярость. Он не хочет говорить с идиотом Джостаром о каких-то часах, будто бы они были главной причиной их вечного противостояния. – Ты меня слышал, Джоджо?! Проваливай!       – Мне самому хочется уйти, – его голос до омерзительного спокоен, и это приводит вампира в бешенство. Он знает, что может разозлить этого болвана до белых пятен перед глазами, пусть даже уровень его снисходительности ко всем мерзостям, что устроил Дио, и был до смешного высок. Дио прекрасно помнит каждый его удар, сравнимый с ударом молота, как и те три раза, когда практически сдох от его руки. – Может, нам стоит разобраться, перед тем, как разойтись?       – То есть, ты пришёл за местью?       – Нет, – кажется, он удивился, что Дио вообще такое предположил, как будто бы у Джонатана, превратившегося в преследующего призрака, и в правду не могло быть причин для мести. – Я думаю, нам надо просто поговорить. Если честно, я даже не знаю, почему я здесь. Но знаю точно, что не за местью. Я уже простил тебя.       Дио внезапно понимает, что, после всех детских конфликтов и недомолвок, он научился сдерживать свой гнев. Проявление эмоций было его главной слабостью, и он прекрасно это знал. Это делало его уязвимым. Он хотел властвовать над своей судьбой и смотреть сверху вниз на человечество с холодным презрением. Ярость же обнажала его, и он ненавидел это чувство. За годы он научился обуздывать её порывы, но каким-то образом проницательный взгляд Джоджо до сих пор умудрялся проникать под кожу.       Гнев теплился в нём на протяжении всего их короткого диалога и сейчас выплёскивается наружу, как магма из проснувшегося вулкана. Глаза заволакивает дымкой, и он слышит, как срывается голос, но ничего не может с этим поделать.       – Да кому сдалось твоё прощение, Джоджо?! Кто дал тебе право судить и прощать, кого тебе вздумается?! Кем ты себя возомнил?!       – Это мой выбор, Дио, – спокойно отвечает Джонатан, даже когда блондин подходит вплотную, однако в полной готовности перехватывает руку, со свистом летящую ему в лицо. Они борются, и вскоре Дио понимает, что прижат спиной к кровати, удерживаемый стальной хваткой Джостара.       – Отпусти, Джоджо! – вопит он. – Я заставлю тебя заплатить за всё, за что ты должен был заплатить ещё в детстве! Я уничтожу тебя, Джоджо! Я уничтожу всё, что от тебя осталось, этот… дух, призрак! Я сотру последнюю крупицу памяти о тебе! Джоджо!

*/*/*

      – Джоджо!       Его голос глухим эхом ударяется о крышку гроба. Внутри кромешная тьма, и он не сразу понимает, что его глаза открыты и он упирается взглядом в пустоту.       С неимоверными усилиями он поднимает руки. Мышцы неприятно сводит, они дрожат, но уже поддаются хоть какому-то контролю. Он не хочет признавать, но пройдёт ещё немало времени, прежде чем тело окончательно перейдёт в его власть. Кровь была бы кстати, но сейчас даже плавающие вокруг гроба рыбы были вне его досягаемости.       Дрожащими пальцами он тянется к шраму на шее, где они соединились с Джонатаном.       Нет, он должен перестать думать об этом теле как о теле Джоджо. Должен перестать думать о нём вообще, чтобы память о нём окончательно ушла в забвение.       Он дотрагивается до раны. Она всё ещё открыта, так, что он может погрузить пальцы внутрь на целую фалангу. Но каким бы длительным ни был процесс заживления, шрам затягивается, и это всё, о чём ему сейчас нужно знать.       Он дергается и задевает рукой отсечённую голову Джоджо. Но он слишком устал, чтобы злиться на него за очередное напоминание о своём существовании. Он зарывается пальцами в волосы и, насколько позволяет тесное пространство гроба, поднимает голову вверх, проводя по лицу другой рукой. На ощупь его черты такие же мягкие, какими они были в момент его смерти. Конечно. Отрубленные головы смертных не способны выражать эмоции.       Он кладёт голову себе на грудь, и руки будто по своей воле обнимают её. Возможно, тело всё ещё помнит своего хозяина. Та же поза. Джонатан точно так же держал его голову на корабле.       «Я уже простил тебя», так он сказал в том… сне, или что это было. Как глупо. Очевидно, что с ним играло его собственное воображение, но это не казалось удивительным после всего того, что он пережил.       Ему нужно ещё немного отдохнуть, чтобы окончательно подчинить тело своей воле. Набраться сил и наконец выбраться отсюда.       Для начала, ему нужен сон.

*/*/*

      Солнце раздражающе светит в глаза, и Дио перекатывается на живот, утыкаясь лицом в подушку и решая, что можно подождать ещё пять минут перед тем, как начать новый день.       Только спустя несколько секунд он понимает, что тёплые лучи и мягкая кровать – очередная обманка.       – Джоджо? – спрашивает он, не поднимая головы.       – Я здесь, Дио, – подтверждает голос нереальность происходящего.       Он просто будет игнорировать его. Даже если этой кровати не существует, она намного удобнее гроба, и он просто продолжит спать, зная, что в реальности никакого Джонатана нет.       Джоджо бесцельно шатается по комнате, и Дио требуется вся сила воли, чтобы не отвлекаться на этот монотонный топот.       Скрипнул стул, и он не удерживается и таки поворачивает голову на звук.       Джонатан сидит у стола и продолжает внимательно осматривать комнату.       – Ты же не копаешься в моих вещах, Джоджо? – с угрозой спрашивает Дио, и Джостар переводит на него взгляд.       – Мне просто стало интересно, что ты читаешь. «Франкенштейн, или Современный Прометей». Не знал, что тебе нравятся такие вещи, хотя, оглядываясь назад, я, в общем-то, не удивлён.       – Понятия не имею, о чём ты говоришь. Положи книгу на место.       Если вы спросите Дио, он ответит, что Виктор Франкенштейн был шарлатаном, не осознающим ценности своего собственного творения, в то время как Дио на полную использовал порождённых им существ для подпитки своих сил. Он никак не мог понять, что было не так с этой книгой и почему она постоянно менялась, и тем более не собирался обсуждать любые виды живых мертвецов с Джонатаном.       Теперь, когда Дио удостоил его вниманием, Джоджо пристально смотрит на него, и это бесит, неимоверно бесит, и Дио резко поднимается и бросает на него испепеляющий взгляд.       – И каково это? – спрашивает Джоджо, когда понимает, что говорить блондин не собирается.       – Каково что?       – Ты понял. Быть вампиром.       – Лучше, чем ты что-либо можешь представить своим ограниченным сознанием, Джоджо. Это совершенно другой уровень существования, меня переполняют сила и превосходство, и осознание того, насколько никчёмными могут быть люди. Но если ты внезапно захотел того же, уже поздно. Ты должен был послушать меня на том корабле, а не просто… умереть.       – Я бы не пожелал этого, Дио, – мягко отвечает Джонатан. – Смерть – далеко не худшая вещь, которая может с тобой случиться. Мне просто интересно, действительно ли ты считаешь, что это стоило всего того, что произошло.       Всего того, что ты сделал, скорее всего имеет в виду он. Дио фыркает.       – Конечно, стоило. Цель оправдывает средства, и поверь, ради моей цели потери были ничтожны. Ты не совсем понимаешь, Джоджо. Я бессмертен. Я могущественнее, чем самый сильный человек. Это чувство невозможно описать кому-то, кто остался на предыдущей ступени развития. И ради него я готов заплатить ещё большую цену.       – И ты совсем ни о чём не жалеешь? Хотя бы об убийстве отца. Он приютил тебя и всегда хорошо с тобой обращался – даже лучше, чем со мной. Тебе не кажется, что…       – Джоджо, – перебивает он, – мне всегда было плевать на твоего отца. Мне было плевать на него даже больше, чем на всех остальных, кого я принёс в жертву ради этого.       Он ожидал, что Джостар придёт в ярость. Он выходил из себя редко, но, увидев его в таком состоянии однажды, запомнить можно было на всю оставшуюся жизнь. В ту ночь, когда особняк сгорел дотла, Дио усвоил, на что был способен разъярённый Джонатан, и навсегда запомнил, как он, с переломанными костями, в полыхающей одежде, с обожжённой кожей и волосами, с хлещущими слезами из глаз, практически низвергнул его в ад.       Но на этот раз он просто сник. Дио расслабляет мышцы: он ожидал драки и был готов принять удар или отпрыгнуть в сторону, придвинься Джонатан хоть на шаг ближе.       – И на тебя мне тоже наплевать, – добавляет он на случай, если предыдущая фраза задела его недостаточно сильно.       – Я знаю, – отвечает Джонатан отстранённым, меланхоличным тоном, который ему совсем не идёт. – Мне просто жаль, что ты не оставил мне выбора тогда, на корабле.       Дио скалится. Он ненавидит признавать ошибки и тем более не собирается делать это сейчас. Он ставил на кон всё, нападая на Джонатана на судне, но другого выхода у него не было. Он мог выбрать другую цель, другое тело, которое бы легче поддалось контролю, но только Джонатан доказал свою силу и был достоин на эту роль.       Было бы глупо не уважать… нет, не восхищаться отвагой Джоджо, его боевым духом, его нечеловеческой силой, которая была поразительна для простого смертного. Он давно пришёл к выводу, что их с Джоджо судьбы неразрывно связаны и что единственным выходом идти дальше было сплести их в одну. Стать единым целым. И разве существовал какой-то лучший исход для тела Джонатана, чем не продолжить жизнь, перейдя в распоряжение Дио?       Его планы пошли наперекосяк, потому что Джонатан упёрся бараном, до последнего не желая признавать свою судьбу, но, даже будучи запечатанным из-за этого в ящике на дне океана, в конечном итоге Дио добился своего и забрал его тело. И невероятно раздражало, что после признания Джоджо достойным, после его окончательной победы над ним, он был вынужден коротать время с призраком, отвечая на идиотские вопросы о сожалении и сохраняя последние крупицы решимости при взгляде в эти пронзительные голубые глаза.       – Я мог дать умереть тебе спокойно, – начинает он, когда пауза слишком затянулась, – но нет, тебе нужно было поломать комедию. Если бы ты принял судьбу, мы бы не были сейчас здесь, и корабль был бы цел, вместе с твоей драгоценной Эриной.       – Она выжила, – твёрдо произносит Джонатан. – Я точно знаю.       – Ну и скатертью дорога, – выплёвывает Дио. Он потерял всякий интерес к разговору. Ему наплевать на чувства Джоджо и ещё больше наплевать на его жену, живую или мёртвую.       Дио ложится, поворачиваясь к Джонатану спиной. Огромными усилиями, но ему удаётся ни о чём не думать до того, как он заснёт, и Джоджо не растворится в воздухе.

*/*/*

      Он осторожно отодвигает от себя голову Джонатана, настолько, насколько позволяет теснота гроба. Нужно убрать её подальше. Он не знает, как ещё избежать той комнаты: может, это просто сны, может – проделки воспалённого воображения, генерирующего его старую обитель, без двери и запертым в ней Джоджо.       Очень вероятно, что призрак Джонатана был всё ещё привязан к телу, и поэтому Дио продолжает встречаться с ним во сне. Он сам – живое доказательство тому, что жизнь возможна после смерти, поэтому то, что он раньше не встречался с призраками, не означало, что их не существует вовсе. Но если это так, он не позволит Джостару преследовать себя, задавать тупые вопросы и нести чушь про никому не нужное прощение.       Теперь это его тело, и он больше никогда не собирается вспоминать о его предыдущем владельце. Он проводит всё ещё дрожащими руками по груди, дотрагивается пальцами до каменных мышц. Это хорошее, сильное и, да, красивое тело. Он столько раз видел его после тренировок по регби, что мог без труда воспроизвести во всех подробностях каждый изгиб даже в кромешной темноте. Оно не такое, как его старое тело, оно выше, крепче, и заполучить его однозначно стоило всех пережитых проблем.       Джоджо не оставалось ничего, кроме как принять тот факт, что Дио забрал его точно так же, как забрал всё остальное. Он сопротивлялся до последнего, но сейчас всё кончено. Его судьбой было отдать, а Дио – принять то, чего так сильно жаждал.       Он надавливает кулаком на крышку гроба, но, даже не применяя силы, заранее знает, что их не хватит, чтобы открыть её.       Терпение, напоминает он себе. Существо, подобное Дио, было не подвластно времени. Ему нужен отдых. И чёрт бы его побрал, если он снова позволит Джонатану влезть в его сны.

*/*/*

      Он открывает глаза и с добрую минуту зло буравит темноволосый непробиваемый затылок своего названного брата.       Сидя за столом Дио, Джоджо кажется полностью увлечённым книгой, потому что совершенно не ощущает убийственного взгляда, просверливающего дырку в его голове. А может не ощущает потому, что уже умер.       Он тихо подходит к Джоджо и, становясь за его спиной, смотрит через плечо. Строки узнаются моментально.       – Зачем это я пойду к ненормальным? – пролепетала Алиса. – Я ж... Я лучше к ним не пойду...       – Видишь ли, этого все равно не избежать, – сказал Кот, – ведь мы тут все ненормальные. Я ненормальный. Ты ненормальная.       – А почему вы знаете, что я ненормальная? – спросила Алиса.       – Потому что ты тут, – просто сказал Кот. – Иначе бы ты сюда не попала.       Охваченный внезапной, необъяснимой яростью, Дио выхватывает книгу из рук Джонатана и швыряет её в окно. Но она открыта, и ему очень жаль, что не имеет счастья слышать звон разбивающегося стекла.       – Я не сумасшедший, – шипит он.       Джонатан смотрит на него своими невинными голубыми глазами, но удивлён он, кажется, вовсе не внезапной вспышке гнева.       – Оу, – говорит он, – ты проснулся.       Неважно, что он уже мёртв, он готов убить этого болвана ещё раз.       – Что ты делаешь с книгами? – спрашивает он. – Чего бы ты не добивался, из раза в раз меняя их, мне начхать. У тебя всё равно ничего не выйдет.       – Но это просто книга, Дио… Она была у тебя на столе, и я решил почитать, пока ты спал. Я даже не уверен, что она мне нравилась. Честно говоря, у тебя странные книги.       – Я не… Я не спал. Это сейчас мне всё снится.       – Для меня выглядело так, будто спал, – бормочет под нос Джоджо, и, вопреки своим ожиданиям, Дио немного успокаивается. Может, с помощью воображаемого Джонатана он разберётся, что это за место и как отсюда выбраться.       – Что ты видишь, когда меня здесь нет?       – Ты просто спишь, и я не могу тебя разбудить.       – Ты всего лишь дух или плод моего воображения. Тебя не существует, если ты мне не снишься.       – Ты всегда был упёртым в своих попытках доказать мою ничтожность по сравнению с тобой, – замечает Джонатан.       Ярость Дио практически сходит на нет, и он, фыркая, отворачивается от Джонатана. Очевидное не нуждается в доказательствах.       Он подходит к окну и оглядывает улицу. Двери так и нет, но теперь он не удивлён, почему. Сад неправдоподобно спокоен: в нём не копошится садовник, не снуёт туда-сюда прислуга и вдоль тропинки с газетой в руках не прохаживается лорд Джостар. Он застыл, словно на картине: ветер не колышет ни одного листочка, не слышно ни жужжания насекомых, ни пения птиц. Единственное, что относительно приближено к реальности – это тепло, излучаемое солнцем. Так зачем же дверь, думает Дио, если снаружи ничего нет. Это только подтверждает то, что встречи с Джоджо происходят исключительно в его голове. И если это так, только ему под силу прекратить их.       Он снова поворачивается к Джоджо и рычит, когда видит на столе новую книгу.       – Что на этот раз? – спрашивает он.       – «Сон в летнюю ночь», – отвечает Джостар, смотря на обложку. – Послушай, Дио, – продолжает он, когда блондин уже сделал глубокий вдох, чтобы в сотый раз послать к чертям его и ситуацию в целом, – похоже, мы ничего не можем сделать, там почему бы нам просто не… поговорить?       – Поговорить?       – Да, просто поговорить о чём-то, о чём не успели до того, как… Хотя, если подумать, мы никогда ни о чём не говорили. И раз всё закончилось, может, просто обсудим, что же было между нами, и… пойдём дальше?       – Я победил, – отчеканивает Дио, потому что ему не нравится, что Джонатан говорит так, будто он умер вместе с ним. – Я убил тебя и буду продолжать жить – вечно.       Джонатан неосознанно дотрагивается до шеи, точно в том месте, где он был обезглавлен в реальном мире. Как бы абсурдно ни звучало, но здесь Дио живёт в своём, человеческом, теперь уже уничтоженном теле. Но это всего лишь сон. Его разум ещё не свыкся с новым телом и поэтому воспроизводит старое. Предельно логично, но ему всё равно дурно от этой мысли.       Он садится на край кровати, и Джоджо, который всё это время о чём-то говорил, замолкает и обеспокоенно смотрит на него. Непроходимый идиот.       – Это слишком сложно?       – Слишком сложно что?       – Ну… поговорить. Я правда хочу узнать тебя поближе. Понять, почему ты сделал то, что сделал. Где бы мы ни были, думаю, у нас достаточно времени, чтобы наконец обсудить это.       – Я не умер, – напоминает Дио. Джоджо лишь пожимает плечами. – И что же, по твоему мнению, у нас вообще может быть общего?       – Ну, не знаю… Школа? Книги? Регби? Мы были неплохой командой. Тебе же нравилось играть, ведь так?       – Регби… хороший вид спорта, – Дио не находит ничего плохого в том, чтобы согласиться. Джонатан отдавал игре всего себя, выкладывался на полную в каждом матче, прилагал все силы, чтобы вырвать победу из рук противника, и, с помощью проворности и хитрости Дио, они побеждали практически всегда, и Дио наслаждался их победами.       – Я так нервничал перед нашим первым матчем, знаешь? – улыбаясь, говорит Джонатан. – А ты оставался как всегда спокойным, мне так завидно было.       Дио помнит, как его мутило в то утро и как от нервов его желудок сжался до такой степени, что он едва смог протолкнуть в глотку кусок хлеба за завтраком. Тогда он особенно сильно ненавидел Джоджо, который чуть ли не дочиста вылизал свою тарелку.       – Серьёзно? Я помню только твой зверский аппетит.       – Я всегда много ем, когда нервничаю! – смеётся Джоджо. По идее, этот совершенно беспечный, беззаботный смех должен вызывать раздражение. После всего, что случилось, матч шести или семигодичной давности не должен был вызывать тёплых чувств, равно как и удовлетворения от того, что в тот день его названному брату было едва ли не хуже, чем ему самому.        – Почему я вообще удивлён, – усмехается он. – Но для новичка ты был почти не так ужасен.       – Хэй, ты был таким же новичком, как и я. И мы постарались и выиграли матч.       – Ну-ну.       – Тренер даже похвалил нас! Ну или что-то вроде того.       – То есть ты хочешь сказать, что он не пытался сожрать тебя живьём на глазах у всех?       Это так глупо, разговаривать о матчах по регби, воскрешать в памяти старые победы и поражения. Они были ничтожны на фоне всего того, что произошло. Было неправильно обсуждать такие невинные вещи для порождения тьмы вроде Дио. Но ему нравилось. Нравилось вспоминать об этих таких редких безобидных моментах прошлого.       Кажется, Джоджо ещё долго не собирается менять тему, и его прямота будто срывает невидимые оковы. От регби они переходят к боксу, потом к футболу, верховой езде и даже к идиотскому катанию на велосипедах. Они поговорили… неплохо, сказал бы Дио потом ночью, если бы солнце не оставалось постоянно в зените против всех законов природы. Он внезапно чувствует накатившую усталость и, зевая, прерывает жалкие потуги Джонатана доказать, что крокет не такой скучный, как ему кажется.       Тело будто само затаскивает его в постель, а веки наливаются свинцом.       – Было не так уж плохо, правда? – слышит он голос Джоджо перед тем, как провалиться в темноту.