Пока не пойдём дальше

      Сам того не желая, Дио устанавливает правило. В реальности, лёжа в тёмном, сковывающем движения гробу, он концентрируется на исцелении раны, почти до изнеможения используя свои сверхчеловеческие силы. Это настолько медленный, скрупулёзный процесс, что Дио из раза в раз приходится напоминать самому себе о терпении.       В старой же комнате в поместье Джостаров он получает заслуженный отдых. Джонатан всегда там, но с каждым разом он всё меньше и меньше злится по этому поводу. Они часто разговаривают, в основном о безобидных вещах вроде спорта, их старых одноклассниках, на которых Дио всегда было начхать, о кошмарных фасонах аристократических платьев, на которые всегда было начхать им обоим. Говорили и о литературе, в большинстве своём из любопытства к постоянно меняющейся книге. Ему не требуется много времени, чтобы понять, что она меняется в зависимости от его настроения. Он подозревал, что на неё могло влиять и настроение Джоджо, и каждый раз приходил в бешенство от этой мысли.       На «Графа Монте-Кристо» он лишь презрительно фыркает – потому что непременно выберется из своей тюрьмы, – а вот «Принц и нищий» заставляет его чуть ли не взорваться от злости. Всё-таки, орать на Джоджо было намного приятнее, нежели натянуто вежливо спорить о преимуществах обычного велосипеда над пенни-фартингом.       Мало Дио было этих навязчивых книг, которые так и норовили довести его до ручки, так ещё и Джоджо повадился заводить тирады о противостоянии тёмных сил каменной маски и светлых сил Хамона, после которых их споры разражались с новой силой. Когда Джоджо прямо говорит, что не может использовать свои техники в этой вымышленной комнате, Дио верит, потому что точно так же не чувствует собственных вампирских сил. Можно сказать, здесь они – они из прошлого, всё ещё живущие в поместье Джостаров. Обычные молодые люди, только вступающие во взрослую жизнь и не имеющие своей целью завоевать или спасти мир. Но это вовсе не значит, что обсуждения постигнутых ими сверхчеловеческих способностей теперь были под запретом.       Когда Джоджо слишком достаёт, всё, что нужно сделать Дио, – это в напускной задумчивости закусить губу и начать размышлять вслух о двоих рыцарях, которых вернул к жизни, и невзначай поинтересоваться о судьбе того человека с до ужаса нелепыми усами и шляпой.       Это работает безотказно. Джоджо в момент бледнеет и сдавленно шепчет под нос, что Дио обязан помнить хотя бы имена людей, за гибель которых был ответственен, на что тот только смеётся и пожимает плечами, откровенно наслаждаясь скорбным молчанием Джостара.       В ответ Джоджо снова заводит разговоры о Хамоне, о Цеппели, о его прощальном даре, Последнем Хамоне, так он называет то, с помощью чего смог одолеть Дио, тогда, в той башне. На этот раз бледнеет Дио, вспоминая всепоглощающее чувство боли и разочарования, когда его, уверенного в собственной неуязвимости, сразил какой-то смертный.       Может, Джоджо тоже наслаждался их перебранками, поскольку ещё ни разу спасовал перед язвительностью Дио, и, кажется, был вовсе не против поспорить лишний раз. Дио ясно помнит, как от решимости темнел взгляд мальчишки-Джонатана, когда тот загорался желанием претворить какую-то идею в жизнь. Долго травить его не получилось: наивный, беспомощный, постоянно распускающий нюни размазня вырос, вышел из тени и перечеркнул все его грандиозные планы. Оглядываясь назад, Дио понимал, что причиной всех его бед и нынешнего положения было именно стремление Джоджо научиться идти наперекор ему и отстаивать свою позицию. Возможно, он был с ним слишком мягок.       Чего Дио не помнит, так что того, чтобы Джонатан хоть раз начинал спор сам. Может, он предпочитает такие провоцирующие разговоры потому, что все эти светские темы ему были так же не интересны, как они были не интересны Дио.       – Если бы тебе удалось отравить отца, – ни с того ни с сего как-то спрашивает он, – я был бы следующим?       Они играют в шахматы – или, если быть точнее, Дио пытается научить Джоджо не просто тупо передвигать фигуры по доске, чтобы партия длилась хотя бы больше десяти минут. Они используют его старый комплект: когда он только приехал сюда, фигуры были бережно спрятаны в чемодане, занимая там минимум места. Он мог запросто купить себе новые, но до этих пор в шахматы ему доводилось играть только с лордом Джостаром, который предпочитал использовать свои старые фигуры, а другого противника у Дио как-то никогда не намечалось. Поэтому его старый, дешёвый комплект с грубо сколоченными фигурами и потрёпанной доской годами пролежал на дне сундука, пока его, как и всё остальное, в один прекрасный день не поглотило пламя. Но здесь, в этой комнате, он ждал его, и даже если Джоджо был далёким от совершенства оппонентом, шахматы были отличным способом убить время.       Несколько секунд он притворяется, будто обдумывает следующий ход, а потом уверенно выдвигает коня вперёд. Подобные скачки в стратегии, кажется, никогда не перестанут вводить Джоджо в полнейшее замешательство.       Он поднимает голову, чтобы упереться в спокойный изучающий взгляд Джонатана, который даже не потрудился проследить за его последним ходом.       – Не отвлекайся, Джоджо, – произносит Дио. – Такими темпами ты никогда не научишься играть нормально.       – Дио…       – Да, – вздыхает он. – Естественно, ты был бы следующим.       – Чтобы заполучить наследство Джостаров? Всё это было ради денег, Дио?       – Твой ход. И перестань уже чахнуть над своими пешками. Они были созданы для того, чтобы отдать жизнь за короля.       – Потому что, если была другая причина, – продолжает Джоджо, полностью игнорируя игру, – твои мотивы было бы легче понять.       – И какие же ещё мотивы у меня могли быть? – огрызается Дио.       – Но убивать всех нас только ради денег… – хмурится Джонатан.       – Только вы, рождённые в роскоши и богатстве, можете говорить «только ради денег», Джоджо, – он едва касается пальцами ладьи, сдерживая желание запустить её Джонатану в лоб.       – Отец… Он собирался поддерживать тебя и после выпуска. Он не переставал говорить, что ты – семья. И я бы тоже поддержал, но мы… ну, никогда особо не ладили друг с другом, поэтому навряд ли ты вообще стал принимать от меня помощь. Но отец… Чем он заслужил подобную агрессию с твоей стороны?       – От его смерти я выиграл больше, чем если бы он остался жить. Других причин мне и не требовалось. О, или ты подозреваешь, что твой отец сделал что-то, что могло подорвать моё к нему доверие? Это бы в корне поменяло суть, не так ли?       – Нет! – восклицает Джонатан с едва заметной тенью сомнения на своём таком-отвратительно-честном лице. – То есть, я знаю, что иногда он был слишком строг, но он всегда желал нам самого лучшего. И ты прекрасно знал об этом, так ведь?       – Но Джоджо, – Дио растягивает две приставки его прозвища, в театральной задумчивости прикладывая указательный палец к подбородку, – отец никогда не был строг со мной, не так ли? Кто-то мог задаться вопросом, почему. Кто-то мог решить, что за добротой стоят корысть и скрытые мотивы. Где это видано, чтобы аристократ взял грязного оборванца под крылышко и обращался с ним лучше, чем с собственным сыном, – и ничего не требуя в ответ?       – На что ты намекаешь, Дио? – Джонатан бледнеет, и Дио мысленно хвалит себя за свою маленькую победу.       – Это бы многое объяснило, ты не согласен, Джоджо? – мягко спрашивает он. – Почему он приютил меня. Почему окружил заботой. Почему никогда не наказывал меня. И если бы он что-то попросил взамен, малейшее прикосновение или ласку… как бы мог я, отброс, который бы сгнил в канаве в нищете без его щедрости, отказать ему?       Джоджо подрывается с места, опрокидывая шахматную доску и рассыпая фигуры по полу.       – Д-дио!.. – срывающимся голосом хрипит он, и пылающие щёки создают невероятный контраст с его бледным лицом. – Только не говори, что он… Дио… – в его голосе отчётливо слышится мольба, отчего Дио просто распирает от самодовольства.       Он отворачивается и смотрит на неподвижный пейзаж за окном. По правде говоря, что лорд Джостар выкинет что-то подобное, он ждал с самого начала. Он бы не сопротивлялся. Расплата телом была бы мизерной платой за предоставленное гостеприимство, за одежду, еду, комнату, образование. Он даже сомневался, что стал бы держать на это злость. Другие бы не дали и десятой части того, что дал лорд Джостар, в обмен на что-то дрянное вроде девственности беспризорного мальчишки.       Тогда бы всё встало на свои места. Это бы сошло за куда лучшее объяснение, нежели заявленная благодарность отцу Дио за спасение своей жизни. Дарио Брандо позволил бы утонуть своей собственной жене, даже если бы всё, что от него требовалось, было протянуть ей руку. Этот подонок не был способен на что-то благородное вроде спасения чужой жизни.       Он чувствует, как Джоджо трясёт от страха и нехорошего предчувствия, но он не настолько щедр, чтобы говорить ему правду, и поэтому лишь пожимает плечами.       – Какая разница с того, сделал он что-то или нет? В конечном итоге он умер от моей руки, пусть даже и не тем способом, что я планировал. Это всё, о чём тебе надо знать.

*/*/*

      – Дио… – начинает Джонатан, не давая ему ни очнуться от сна, ни даже оглядеться вокруг, – это ты убил Дэнни?       – Кого?.. – спрашивает Дио, всё ещё сбитый с толку ярким солнечным светом после, кажется, вечности пребывания в непроглядной тьме. Джоджо сидит, привалившись к кровати, и смотрит на него таким взглядом, будто от его ответа зависит будущее всего мира.       – Дэнни!       – А, шавку?       – Конечно, Дио! – в возмущении задыхается Джонатан, и Дио не может сдержать искривляющиеся в усмешке губы.       – Джоджо… – вздыхает он, – вот скажи, неужели после всего, что случилось, это имеет какое-то значение? Ты знаешь, что я убил твоего отца и не раз пытался убить тебя, что мне в конечном итоге, кстати, удалось. Ты видел, как я убил… я даже не могу сосчитать сколько людей. И ты спрашиваешь меня про какую-то собаку?       Джонатан вздыхает и садится на край кровати. Дио скорее на инстинкте отодвигается в противоположную сторону. Он понятия не имеет, почему продолжает этот разговор, лёжа в постели, но сейчас даже сесть ему банально лень.       – Знаешь, Дио, для меня Дэнни был больше, чем просто собакой. Он был моим другом, – да, Дио помнит эту бредовую замашку Джонатана. Это было более чем достаточным поводом избавиться от дворняги. – Я много лет подозревал, что ты был причастен к его смерти, и теперь мне интересно: если бы я был доброжелательнее, если бы верил в лучшую твою сторону, могло бы всё сложиться иначе? Была ли моя вина в том, что мы не ладили в детстве и что ты пошёл по такому пути?       Дио тупо пялится на него. Он же не может быть настолько наивным, не может же? Он не знает, удивляться ли готовности Джоджо взять вину на себя или же злиться, что он мог повлиять на то, как сложилась его судьба.       – Да, – осторожно отвечает Дио, – это полностью твоя вина. Я хотел от тебя банального подчинения. Тогда ты бы уберёг тысячи людей от горя. Я к тому, что… Чёрт, разве это было так сложно? Ты с самого начала должен был оставаться в тени и не высовываться. Дать мне завладеть ситуацией, а потом спокойно умереть. Но нет, мы же научились отстаивать свою точку зрения, да, Джоджо?       – Так значит, это ты…? – какой же он упёртый.       – Джоджо, ты прекрасно знаешь, что это я. Я лишь отплатил за то, что ты расквасил мне лицо.       – Ты оскорбил Эрину! И… даже после этого… Дэнни не имел никакого отношения к тому, что происходило между нами. Ты сжёг его заживо! Он так мучился!       – Ненавижу собак, – пожимает плечами Дио, и Джонатан подрывается с места. Если бы Дио был на ногах, он бы совершенно точно ударил его, но, даже будучи призраком, Джоджо сохранил манеры джентльмена и не стал атаковать кого-то, кто не мог себя защитить. – Не будь такой тряпкой, – упрекает Дио, – ты уже отомстил. Сжёг меня так же, как я сжёг его, помнишь? Уже не говоря о том, как потом разрубил на куски.       – Как бы я хотел, чтобы ты умер вместе со мной, Дио, – Джоджо закрывает глаза. – Тогда мы бы не оказались здесь.       – Я больше не человек, забыл? Меня нельзя убить. Я всегда выйду победителем. Ох, только не надо делать такое лицо. В конце концов, ты сделал всё, что мог, пусть этого и оказалось недостаточно.       – Ты поэтому не отпускаешь меня, Дио? Потому, что я выложился на полную и доказал, что достоин твоего уважения? Это то, что связывает нас вместе?       – Я тебя не держу, – шипит Дио. – Ты просто слишком упёртый и слишком тупой, чтобы осознать, что больше не можешь делать ничего, кроме как слоняться здесь без дела и действовать мне на нервы.       – Нет, вряд ли. Я тут подумал, пока ты спал, Дио. Это твоё место. Твоя комната. Это ты каким-то образом держишь меня здесь и не даёшь уйти. Я же сделал всё, что мог, и у меня не осталось незаконченных дел.       Он встаёт и перемещается за стол. Дио садится на кровати и скалится ему в спину. Джоджо мёртв и должен исчезнуть. Он, Дио, жив и не нуждается в компании этого болвана. Никогда не нуждался.       Но внутри всё леденеет. Одна только мысль, что он может остаться в этой комнате в одиночестве, как в том гробу, приводит в ужас.       – Так почему ты не уходишь? – пренебрежительно спрашивает он, мастерски скрывая страх. – Иди к своему отцу, к своей идиотской шавке, к своей жене. Убирайся.       Кажется, Джонатан больше не злится. Он всегда был таким: моментально загорался азартом битвы, но уже через секунду успокаивался и возвращался в своё обычное миролюбивое состояние. Раньше Дио считал это слабостью, а его готовность прощать – непроходимой тупостью. Он изменил своё мнение после битвы с Джоджо в башне, научился уважать этого человека – так, как никогда не уважал, и, он уверен, уважать больше никого не будет. Он признался в этом однажды, на корабле, и повторять своих слов не собирается.       – Эрина не мертва, Дио, – говорит Джоджо, пропуская слова Дио мимо ушей. – Я знаю, что она выжила.       Ну и скатертью дорога.       – Это поэтому ты тут ошиваешься? Потому, что не нужно к ней спешить?       – Знаешь, Дио, я думал, что наша история закончится на том корабле. Я был спокоен и думал, что ты принял судьбу так же, как и я. Но ты выжил, и теперь мы здесь. Не знаю, зачем и как, и это, возможно, даже не имеет значения. Ты сам сказал, мы две половинки одного целого. И мы не сможем выбраться, пока не решим загадку нашей с тобой собственной судьбы.       Дио снова пялится на него. В ответ Джоджо одаривает его мрачно-спокойным взглядом, вызывая то же мерзкое чувство, что на судне: чувство беспомощности перед волей другого человека и чувство противоестественного спокойствия от осознания того, что он вовсе не хочет ей противиться.       Но он не поддался ему тогда и не поддастся ему сейчас. Он с усилием отводит глаза и натыкается на открытую на столе книгу. Джоджо следует за его взглядом и берёт том в руки.       – Хороший игрок, проигравший в шахматы, искренно убеждён, что его проигрыш произошёл от его ошибки, – начинает читать он монотонным и абсолютно безэмоциональным голосом человека, не имеющего никакого опыта в выступлениях перед публикой и ораторстве в принципе, – и он отыскивает эту ошибку в начале своей игры, но забывает, что в каждом его шаге в продолжение всей игры были такие же ошибки, что ни один его ход не был совершенен. Ошибка, на которую он обращает внимание, заметна ему только потому, что противник воспользовался ею.       Дио вздыхает и думает, что ему плевать на это зашифрованное послание. Джонатан хмурится и сверлит взглядом страницу, очевидно пытаясь понять смысл прочитанного.       – Что скажешь, – наконец выдаёт он, – может, сыграем ещё партию?       – Я бы не назвал твоё бездумное двигание фигур игрой, – отвечает Дио, вставая с кровати и раскладывая доску, – но раз уж мы здесь застряли, я рискну попытать невозможное и улучшить твои навыки.

*/*/*

      Иногда он просто лежит, уставившись в крышку гроба, до тех пор, пока не может сказать, открыты его глаза или нет. Сколько времени прошло? Месяц? Год? Десятилетие или даже больше? Ответа он дать не мог.       В этом ящике время не имеет смысла. Он чувствует, как заживает шрам на шее, всё так же медленно, но не знает, растягивается это «медленно» на дни или на недели. Что он обнаружит, дотронувшись до головы Джонатана? Будет ли она всё ещё целой, или вместо неё он наткнётся на кусок разлагающегося мяса? Или на гладкий череп? Это бы дало хоть какой-то ответ на вопрос об утёкшем времени, но Дио не может заставить себя проверить.       Он в который раз убеждается, что гроб сколочен на славу: здесь всё так же сухо, внутрь не просачивается ни капли воды. Сколько бы он ни старался, он не в силах открыть намертво спрессованную крышку. Он даже не может сказать, на какой глубине находится. Возможно, целый океан давит на него сейчас своим могуществом.       Когда-то частые попытки открыть гроб становятся всё реже. Он чувствует, что всё больше времени проводит в светлой комнате, но уверяет себя, что это не причинит ему вреда. Он не человек, и спешить ему никуда не надо.       Времяпровождение с Джоджо оказалось намного занимательнее, чем он себе представлял.

*/*/*

      После огромного количества бессмысленных жертв на поле боя, Джонатан медленно, но верно начинает чувствовать себя увереннее в шахматах. Дио всё так же без труда обыгрывает его, но теперь, когда игра перестала быть похожа на издевательство над фигурами, он хотя бы получает удовольствие от победы. Теперь он чувствует, как по-настоящему грациозно может двигаться конь, его любимая фигура. Он всегда играет белыми.       – Шах и мат.       Джоджо обречённо вздыхает, в то время как Дио даже не пытается скрыть удовлетворённой усмешки.       – Я думал, что выиграю на этот раз, – расстроенно произносит он, с удивительной осторожностью беря огромными грубыми пальцами белого ферзя, который, как ему казалось, секунду назад был в его руках.       Дио только зло смеётся и протягивает руку, требуя вернуть фигуру, но Джоджо игнорирует его жест.       – Отдай, – приказывает он, и в тот же момент Джоджо задаёт вопрос.       – Тебе нравилась Эрина?       – Что? – растерявшись, переспрашивает Дио, тут же убирая руку.       – Нравилась ли тебе Эрина?       – Что мне вообще могло в ней нравиться?       – Ну, она же была такой доброй, и красивой, и сильной…       – Нет, ты не понял, – прерывает Дио, не имея ни малейшего желания слушать о достоинствах вдовы Джоджо из его же уст. – Что заставило тебя подумать, что я мог быть в ней заинтересован?       – Ты поцеловал её! Я думал, ты сделал это, потому что не знал, как ещё с ней сблизиться.       – Причина всегда была в тебе, а не в ней, Джоджо.       Повисает пауза, и Дио никак не может понять, что побудило его вот так прямо сказать правду.       – Кхем, – красноречиво выдаёт Джоджо.       – Не пойми меня неправильно, – Дио откидывается на спинку стула, оставаясь наигранно спокойным. – Я просто хотел сломать тебя. Ты даже не представляешь, как выбешивали ваши бесстыдные забавы.       – Мы не делали ничего бесстыдного!       – Да неужели? Это было только вопросом времени, если бы я не вмешался. Ты постоянно оставался с ней наедине – ты купался с ней в реке! – маленькая сука уже тогда начала заявлять свои права на Джоджо, и какое счастье, что её статус в качестве госпожи Джостар продлился всего один день. Дио выжидает момент, от всей души желая, чтобы Джоджо ошибался и чтобы его жена всё же сдохла на взорвавшемся судне. – Что ж, по крайней мере, в её жизни был хоть один незабываемый поцелуй. Кажется, она была совсем не против.       Джоджо ставит на место белого ферзя и поднимается на ноги. Его взгляд загорается угрозой, и у Дио по спине проносится стадо мурашек от одного вида его фигуры. Он по опыту знает, насколько опасен может быть разъярённый Джонатан. Впервые он узнал об этом как раз после поцелуя с Эриной – который, кстати, был отвратителен как ей, так и ему самому.       Ему стоит больших усилий усидеть на месте и не встать в защитную стойку. Он напоминает себе, что Джонатан – не более, чем картинка в голове, и что ему, Дио, нет никакого смысла опасаться ни простого смертного, ни тем более его призрака.       Но Джонатан не начинает драки, и Дио уже не знает, к чему ещё нужно быть готовым в этой вымышленной реальности.       – Как бы я хотел знать, – тихо произносит Джоджо, – когда ты говоришь правду. Так это из-за меня ты решил подарить Эрине «незабываемый поцелуй»? Умеешь же ты сбить с толку.       Ему нечего ответить на это. Его целью было заставить Джоджо страдать... и ещё кое-что, хоть на тот момент он особо не вдумывался в это чувство. Он бросает взгляд на книгу, которую пришлось отодвинуть на край стола, чтобы освободить место для шахматной доски. «Бракосочетание Рая и Ада» Уильяма Блейка.       – Вот что я тебе скажу, Джоджо, – ухмыляется он ему в лицо. – Ты получишь свою правду, если обыграешь меня в шахматы.       Уверенность во взгляде Джоджо не предвещает ничего хорошего. Но скорее ад замёрзнет, чем он выиграет у Дио, так что беспокоиться явно нечего.

*/*/*

      Тем, кто обуздывает свои желания, удаётся это делать лишь потому, что желания их не настолько сильны, чтобы быть необузданными.       Дио всегда нравилась эта фраза из произведения Блейка, и он невероятно зол, что только сейчас ему открывается другое её значение.       Это всё из-за Джонатана и его дурацкого вопроса об Эрине.       Он не может отрицать, что, в каком-то смысле, его всегда тянуло к Джоджо. Им было лет четырнадцать, когда Джостар внезапно, казалось, недели за две, хотя, безусловно, больше, вытянулся, возмужал и оброс мускулами. У него было красивое тело, и Дио, никогда особо не придававший значения моральным принципам высшего общества, не видел ничего плохого в том, чтобы любоваться им. Конечно, из-за этого увлечения он пару раз оказывался в крайне неловких положениях – играть в регби или концентрироваться на каком-нибудь уроке истории с постоянной эрекцией было довольно проблематично, – но он успокаивал себя тем, что это нормальная реакция для парня его возраста и что причин для беспокойства нет.       Возможно, именно физическая привлекательность Джонатана побудила его в своё время экспериментировать с обоими полами. Всю жизнь ошиваясь в высших кругах, он быстро понял, что на деле аристократы и их детишки вовсе не прочь побаловаться самыми неожиданными вещами, ровно до того момента, пока об их увлечениях не пронюхает загребущая толпа. Лорд Джостар и его раздражающий отпрыск были скорее исключением, нежели образцом представителей их сословия.       Если тогда и сейчас никто не мог поймать его с поличным за мысли о Джоджо, значит, они были не под таким уж и запретом?       Осторожно, чтобы не задеть отрезанную голову, покоящуюся на его коленях, Дио проводит руками по груди, по телу, которое вожделел так долго. Он чувствует, как под окровавленной и выпачканной в саже рубашкой перекатываются поджарые каменные мышцы. В голове вдруг мелькает мысль, что, в конечном итоге, он таки дорвался до этого тела, хоть и в не совсем том смысле, в каком планировал изначально.       Он усмехается, но внутри тесного гроба усмешка выходит скорее унылой, нежели удовлетворённой. Подобные желания должны остаться в прошлом, когда он всё ещё был человеком, жалким смертным. Это единение – нет, тогда это подразумевало бы добровольное участие со стороны Джостара – это присвоение тела Джонатана – апофеоз совершенства, которое Дио только мог себе представить.       Он ненавидит придирчивый голос на периферии сознания, не перестающий твердить, что на деле всё, что у него есть – не более чем просто плоть и кости, что сердце – не более чем обычный сгусток мышц, лениво разносящий по венам его нечеловеческую кровь, скорее по привычке, нежели из-за ставших ненужными биологических потребностей.       Большего ему не было нужно от Джонатана, так ведь? Ни абсурдной заботы, ни привязанности, ни тем более взаимности своему влечению.       Он хочет забыть тот день, когда застал его и сучку Пендлтон за развлечениями. Хочет забыть ощущение выцарапанного на коре сердца под подушечками его пальцев, с двумя именами, словно обещание, надежда. Хочет забыть то неуместное чувство ревности, скрутившее его внутренности в тугой узел.       Он понятия не имел, как бороться с этим чувством, тогда и, по правде говоря, понятия не имеет, как бороться с ним сейчас. И всё же, вожделение тела Джонатана и ещё что-то, чему он не может дать названия, всплыло из прошлого и осело тяжёлым грузом в мыслях. Как бы сильно он не подавлял свои желания, их горький неудовлетворённый привкус по-прежнему ощущается во рту.       Тело Джоджо здесь, в кромешно-тёмной реальности, его душа – там, в ярком подобии сна. Он не в силах совместить одно с другим.       И пусть всё сложилось так, как сложилось – как он захотел, чтобы оно сложилось, – он не может отделаться от внезапного желания повернуть время вспять и исправить это.